13 глава
Сон был спокойным, за исключением одного «но». Кошмары снились мне очень редко, но порой попадали прямо на больное или в нужный момент. Словно добивали меня и давали напомнить о прошлой жизни или вспомнить былое — что-то до боли знакомое и до дрожи тревожное. Словно как и в эту ночь. День был и без того тяжёлым, но на добавку был кошмар, даже нет — воспоминание. Да-да, точно оно. Мерзкое, ужасное, то, о чём я не вспоминала несколько лет, до разговора с Ирой. Так сказать, открылась ей и вспомнила былое.
Сон:
Чья-то мозолистая рука стала гладить меня по шее и ногам. Я не могла пошевелиться. Страх парализовал меня, и я не смогла что-либо сделать. Табун страха из мурашек прошёлся, как ток, и я смогла лишь сглотнуть. Не открывая глаза, я услышала чей-то противный голос:
— Если заорёшь, я тебе горло перережу, поняла? — быстро сказал мужчина, и после последовал звук ширинки. Мне оставалось только сглотнуть, а далее почувствовать сильный удар головой об стену, а потом — темнота.
Очнулась я уже после: шорты были спущены, лямка от топа порвана, волосы спутаны с засохшей кровью. Рядом никого не было, уже темнело.
Трясущимися руками я натянула шорты, вытирая слёзы, и со всех ног побежала домой. Мне хотелось смыть всё с себя и забыть этот кошмар. Благо меня вырубили.
Это было ужасно: словно я чувствую все его прикосновения наяву. Я чётко помню каждый его жест, казалось, и запах сквозь сон. А вдруг это не сон? Может, сейчас всё на самом деле? Нужно выбраться и заорать — громко и чётко.
Со всей силы, набрав воздуха, я что есть сил издала крик о помощи. Вот на раз, два и... но чей-то голос упорно пытался меня растолкать.
Наше время:
— Саша, эй, я тут. — Сильные руки девушки поднимают обмякшее тело и прижимают к себе.
— Отпусти! Пожалуйста, не трогай меня!
— Троянова, спокойно! Открой глаза! — кричала Адель, уже в попытках разбудить меня.
— Пожалуйста, отпустите. — Сон и солёные слёзы перемешались, реальность путалась.
— Всё тише, Сашенька, это я, Адель. Ты меня слышишь?
— Слышу, — выдохнула ты, и этот выдох вышел таким рваным, будто внутри всё ещё сжималась пружина.
Адель не отпускала, но и не сжимала сильнее. Просто держала, позволяя твоему телу постепенно чувствовать разницу: её тепло — не то липкое, чужое; её руки — не те, грубые; её дыхание — спокойное, без угрозы.
— Ты в комнате. В своей постели. Волосы чистые, — голос Адели стал тише, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть тебя обратно в сон. — Хочешь, я включу свет? Или лучше так?
Ты не ответила. Только всхлипнула, уткнувшись лицом в её плечо. И вдруг поняла: пахнет от неё кофе и чем-то яблочным — шампунем, наверное. Этот запах никак не вязался с тем, из сна. И это было спасением.
— Я здесь, — повторила Адель. — Никто к тебе не прикоснётся. Хочешь, проверю окна и дверь?
Ты кивнула, не поднимая головы. И когда она мягко высвободилась, чтобы щёлкнуть замком на двери и дёрнуть шторы, ты вдруг заметила: лунный свет лежит на полу ровными квадратами, на тумбочке стоит кружка с давно остывшим чаем, а на подушке — твоя собственная рука. Тонкая, с тремя родинками на запястье. Твоя. Не та, из сна.
Адель вернулась, села напротив, на край кровати, и спросила:
— Расскажешь? Или лучше хочешь просто посидеть молча?
Ты открыла рот, но вместо слов — снова слёзы. И только спустя минуту выдавила:
— Я думала, я забыла. Я правда думала, что это прошло.
— Это не проходит, — тихо сказала Адель. — Но ты не одна в этом. Слышишь? Я никуда не уйду.
Ты посмотрела на неё — на живую, реальную, с выбившейся прядью из пучка. И впервые за эту ночь твой пульс чуть замедлился.
— Можно мне просто... побыть здесь? — попросила ты.
— Можно. Хоть всю ночь.
Она не стала говорить «всё будет хорошо». Не стала учить дышать или давать советы. Просто стянула с себя кофту и укрыла ваши плечи, когда ты, не сговариваясь, подвинулась и разрешила себе упасть в сон снова — уже зная, что даже если кошмар вернётся, ты проснёшься не одна.
А через час, когда ты уже почти забылась, Адель шепнула в темноту:
— Ты сильная. Даже если сейчас не чувствуешь. И то, что случилось в том сне, — это не конец. Ты уже проснулась. По-настоящему.
Утро
Утро было тяжёлым. Голова гудела то ли от ужасной ночи, то ли от тяжёлого удара от матери. Соображала я плохо, но женские крики слышала отчётливо, и, судя по всему, это была Адель, ссорившаяся с кем-то на достаточно повышенных тонах, при этом шикая на кого-то и пытаясь угомонить.
Медленно переборов себя и встав с кровати, я всё же вышла из комнаты и направилась на крики, но, кажется, мне вообще не стоило выходить из неё.
— А-а-а, так вот оно что! — возмущённо проговорила девушка, которую ранее я видела раза два, но отчётливо помнила, кем она является для Адели.
— Саша, спокойно, — уже обращалась к своей девушке Адель.
Как иронично — нас звали одинаково. Но, о боги, мы были совершенно разные.
— Саша... — уже обратилась я к девушке. — Это вообще не то, что ты подумала. Я просто...
Но та не дала договорить:
— Да всё я правильно поняла! Я теряю свою девушку, а она с какой-то шалашовкой ночь проводит! И вообще...
Но тут ей не дала договорить Адель:
— Эй, Саша, ты базар-то фильтруй! На Машу не гони. У нас были обстоятельства, и я ей помогла. Что ещё тёте нужно услышать?
— Мне всё равно, что за обстоятельства! Пусть хоть трахнут её — я не хочу, чтобы ты с ней ошивалась!
На мгновение возникла тишина, и тут я наконец подала голос:
— Адель, я пойду, наверное, — робко проговорила я, но её стальной голос остановил меня резко:
— Нет. Во-первых, тёте некуда идти, а во-вторых — или в кровать, нужно раны обработать.
— Прости, но вам с Сашей лучше поговорить.
— Умная девочка, проваливай, — проговорила девушка Адель, но та лишь резко повернулась к ней.
Адель сделала шаг к своей девушке, и голос её стал тихим, но жёстким:
— Это ты сейчас проваливай. Потому что ты перешла все границы. Маша — моя гостья. И если ты не можешь вести себя как человек — иди выгуливай свою ревность на свежем воздухе.
— Ты меня выгоняешь? — другая Саша опешила, но в её глазах уже заплясали слёзы. — Из-за неё? Из-за какой-то...
— Из-за себя, — перебила Адель, не повышая голоса. — Я не позволю тебе оскорблять человека, который и так не спит ночами из-за того, что с ним сделали. Ты не знаешь её историю. И ты не имеешь права.
Тишина стала тяжёлой, как мокрое одеяло.
Ты стояла в дверях, не зная, куда деть руки, и чувствуя себя лишней, грязной, неправильной. Такое знакомое чувство — быть причиной чужой ссоры, даже когда ты ничего не делала.
— Адель, правда, я уйду, — тихо сказала ты, разворачиваясь к комнате за своими вещами.
— Стоять, — голос Адель резанул, как ножом. Она обернулась к тебе, и в её глазах вдруг промелькнуло что-то мягкое, почти умоляющее. — Пожалуйста. Не уходи из-за того, что кто-то не умеет думать, прежде чем говорить.
Другая Саша шумно выдохнула, провела рукой по лицу, будто смывая злость. Потом посмотрела на тебя — по-настоящему, в первый раз за всё утро.
— У тебя... — начала она и запнулась. Сглотнула. — У тебя синяк на шее. Свежий.
Ты машинально дотронулась до того места, где во сне тебя гладила та мерзкая рука. Но там ничего не было. Или было? Ты не видела.
— Это мать, — тихо сказала Адель вместо тебя. — У них дома... короче, сложно всё.
Другая Саша моргнула. И вдруг вся её поза изменилась — агрессия стекла, оставив под собой что-то другое: усталость, стыд и неловкость, которую нечем прикрыть.
— Мне жаль, — сказала она, глядя на тебя. — Я... я не знала.
— Ты ничего не знала, потому что не спросила, — Адель подошла к тебе и мягко взяла за локоть. — Пойдём, обработаем, как обещала.
— Адель... — другая Саша шагнула следом. — Подожди.
Адель обернулась. Посмотрела на свою девушку долгим, тяжёлым взглядом.
— Я люблю тебя, — тихо сказала другая Саша. — Просто боюсь потерять. Но это не оправдание. Я... я извинюсь. Позже. Когда ты захочешь меня слушать.
Адель ничего не ответила. Только сжала твой локоть чуть крепче и повела в ванную, оставляя другую Сашу одну в коридоре.
Ты послушно села на край ванны, пока Адель доставала аптечку, и вдруг поймала себя на мысли, что смотришь на её руки. Сильные, уверенные. Которые всю ночь держали тебя, не давая провалиться обратно в тот сон.
— Ты правда её любишь? — спросила ты тихо.
Адель замерла на секунду, потом усмехнулась грустно:
— Не знаю. Всё слишком сложно. В последнее время наши отношения не клеятся.
— Она испугалась, — ты говорила и сама удивлялась своим словам. — Не тебя, а того, что ты можешь уйти. Это... это я понимаю.
Адель села рядом, взяла твою руку и начала аккуратно мазать йодом ссадину на костяшке — откуда она взялась, ты не помнила.
— Ты слишком добрая для того, через что прошла, — тихо сказала Адель. — Знаешь это?
Ты покачала головой.
Из коридора донёсся звук закрывшейся двери. Адель выдохнула и опустила плечи.
— Ушла, — констатировала она. — Ну и правильно. Остынет — поговорим.
А потом посмотрела на тебя и спросила то, от чего у тебя снова защемило под ложечкой:
— А ты как? Держишься?
Ты открыла рот, чтобы сказать «да», как всегда. Но вместо этого всхлипнула и уткнулась лицом в её плечо.
Адель молча обняла. И ничего больше не спрашивала.
Хорошо, когда не надо объяснять. Хорошо, когда просто понимают. Хотя бы одна душа на миллион.
---
Вы замолчали. В ванной комнате тихо капала вода из крана — мерно, успокаивающе, будто отсчитывала время, за которое мир снаружи мог успокоиться или, наоборот, разлететься вдребезги.
Адель гладила тебя по спине, не спрашивая больше ни о чём. Её рука двигалась медленно, без намёка на то самое прикосновение из сна, — и это было главным. Твоё тело постепенно переставало вздрагивать от каждого шороха.
— Я хочу домой, — прошептала ты в её плечо. Слова прозвучали глухо, почти стыдливо. — Хотя там тоже... небезопасно: мать, стены, где всё случилось. Но я хочу. Это глупо, да?
— Не глупо, — Адель отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть тебе в лицо. Её глаза были уставшими, но тёплыми. — Хотеть домой — нормально. Даже если дом — это место, где тебе сделали больно. Там всё равно осталось что-то твоё.
Ты хотела возразить, но не смогла подобрать слов. Потому что она была права: там, за тонкой стенкой, где твоя мать заливала горе дешёвым вином и срывалась на тебе за любой проступок, где в углу спальни до сих пор темнело пятно от той ночи... там всё равно пахло твоим детством. Сломанным, но своим.
— Можешь пожить у меня, — вдруг сказала Адель. — Не сегодня, не завтра, но если захочешь — дверь открыта. Без условий, без «что скажет Саша». Я с ней разберусь.
Ты подняла голову. Посмотрела на неё долгим, недоверчивым взглядом — а потом вдруг заметила, что у Адели ресницы мокрые. Она плакала? Когда успела? Ты же не видела.
— Ты чего? — тихо спросила ты.
— Сама не знаю, — она усмехнулась, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Просто... видеть, как тебе больно, и ничего не мочь сделать. Бесит.
— Ты уже сделала, — сказала ты и сама удивилась твёрдости своего голоса. — Ты была рядом. Ты не дала мне закричать там, во сне. Ты... ты первая, кто разрешил мне не быть сильной.
Адель замерла. Потом вдруг притянула тебя к себе снова, крепче, чем прежде, и замерла так на несколько ударов сердца.
— Я никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится, — прошептала она. — Ты слышишь? Никогда.
— Ничего не случится, — ответила ты в её плечо, и почему-то сейчас ты почти верила в это.
Потом были чай, тосты с арахисовой пастой, которую ты терпеть не могла, но почему-то ела, потому что Адель сказала: «Это полезно». Было её молчаливое разрешение не говорить. Было утро, которое медленно, сантиметр за сантиметром, превращалось во что-то похожее на обычный день.
А потом ты снова легла — уже одна, потому что Адель ушла звонить своей Саше, и голос её из кухни доносился приглушённо, без криков, устало и примирительно.
Ты лежала, глядя в потолок, и вдруг поняла:
Сон не ушёл. Он сидел где-то под рёбрами, сворачивался клубком, напоминал о себе холодком в ладонях. Но страх больше не сковывал тело по рукам и ногам.
Ты просто лежала. Дышала. Жила.
И это уже было победой.
Когда Адель вернулась, ты спала. По-настоящему, без снов, без криков, — просто выключилась, как будто организм наконец разрешил себе перестать бороться.
Адель постояла в дверях, глядя на твоё расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на руку, свесившуюся с кровати.
Она подошла, поправила одеяло, коснулась пальцами твоего запястья — проверить пульс. Жива. Тёплая. Дышит.
— Спи, — прошептала Адель, садясь в кресло у окна. — Теперь я покараулю.
Она не знала, сколько ещё таких ночей впереди. Не знала, сможет ли вытащить тебя из той ямы, в которую тебя столкнули годы назад.
Но знала одно: она не уйдёт.
Даже если весь мир скажет, что ты слишком сложная. Даже если собственная девушка будет устраивать сцены ревности. Даже если ты сама будешь отталкивать.
Адель просто будет рядом. Потому что иногда единственное, что спасает, — это чьи-то руки, которые не отпускают.
Даже когда ты просишь их отпустить.
---
Адель смотрела, как ты спишь: беззащитная, потерявшая где-то по дороге в детство всю свою броню. В тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, твоё лицо казалось бледной маской.
Она не решилась уйти. Только пододвинула кресло ближе к кровати и вытянула ноги на край матраса — так, чтобы ты чувствовала её присутствие, даже не просыпаясь.
За тонкой стенкой её телефон завибрировал в который раз. Адель даже не взглянула на экран — и так знала, что это Саша. Тысяча «прости», «я дура», «давай поговорим». Знакомая, уставшая пластинка, которую она слушала уже третий год подряд.
Но сейчас Адель не хотела об этом думать. Сейчас она просто смотрела, как ты вздрагиваешь во сне, — и каждый раз, когда твои пальцы начинали судорожно сжимать простыню, она накрывала их своей ладонью, шепча:
— Тсс. Я здесь. Всё тихо.
И ты успокаивалась.
---
Прошло два часа. Ты проснулась сама — без крика, без слёз, просто открыла глаза и увидела её, дремлющую в кресле с запрокинутой головой.
Твоё горло сжалось от внезапной нежности.
— Адель, — позвала ты шёпотом.
Она встрепенулась мгновенно, будто и не спала вовсе:
— Что? Кошмар?
— Нет, — ты покачала головой. — Ничего. Просто... спасибо.
— За что? — она потёрла глаза и зевнула, стараясь не слишком широко открывать рот.
— За то, что не ушла. И за то, что не задаёшь лишних вопросов.
Адель усмехнулась, поправила сползшую с плеча футболку.
— Спрашивать буду позже. Когда ты будешь готова. А пока... хочешь, я отведу тебя к врачу? Не к психиатру, нет. Просто к терапевту: голову проверить. Тот удар из сна... ты же сказала, он был настоящим. Давно, но всё же.
Ты опустила глаза. В памяти снова мелькнуло — стена, удар, тьма. Но теперь этот образ почему-то не душил. Просто прошёл мимо, оставив после себя только осадок тоски.
— Хорошо, — тихо ответила ты.
Адель встала, потянулась, хрустнув позвоночником, и вдруг спросила:
— Ты когда-нибудь рассказывала об этом кому-то, кроме Иры?
— Нет. Даже матери. Мать... она бы не поверила. Или сказала бы, что я сама виновата.
Адель стиснула челюсть так, что желваки заходили.
— Нормальные матери так не говорят.
— У меня ненормальная, — ты пожала плечами, и в этом движении было столько усталой привычки, что Адель захотелось разбить что-нибудь о стену.
Вместо этого она просто протянула тебе руку.
— Пойдём. Сначала позавтракаем по-человечески. Без арахисовой пасты, обещаю.
Ты взяла её за пальцы — осторожно, как будто боялась обжечься. Но рука Адели была тёплой и сухой, без намёка на ту самую, чужую, мозолистую, которая преследовала тебя по ночам.
Выходя из спальни, ты на секунду задержалась у зеркала. Синяк на шее выглядел желто-зелёным, заживающим. Мать — да, её рука. Но этот удар ты помнила. Адель права: нужно проверить голову.
— Эй, — окликнула Адель из кухни. — Ты чего зависла?
— Иду.
Ты сделала шаг вперёд. Потом ещё один.
В спину летел солнечный зайчик, а на плите уже шипела яичница, и пахло не страхом, не прошлым, а обычным утром. Живым. Настоящим.
Ты не знала, вернётся ли сон сегодня. Не знала, сможешь ли когда-нибудь рассказать кому-то всё целиком, не разрыдаясь.
Но сейчас, идя на запах кофе и слыша за спиной шаги Адели, ты впервые за много лет почувствовала:
Ты не одна.
И это было важнее любых ответов.