17
Когда я зашёл обратно в зал, то обнаружил перешёптывание детей и отсутствие Амелии. Тишина и виноватый взгляд мальчишек сразу показались мне слишком подозрительными. Остин стоял с виноватым лицом, Фил упёрся взглядом в пол, а Марк и вовсе сделал шаг назад, словно пытался слиться с канатами. Я медленно обошёл весь зал, нырнул на ринг и прошёлся взглядом по лицу каждого. Потные, красные и напуганные.
— Где доктор? — спросил я спокойно, но никто мне не ответил. Я был вспыльчивым, нетерпеливым и в принципе больным на голову недочеловеком, но на детях, почему-то, это всегда отключалось. Мои наказания всегда были связаны со спортом: отжимания, круги, подтягивания и всё в этом духе. Строгость — всегда отчитывание и объяснение проступков, но никогда не крики. Иногда я размышлял, почему так происходит? На всех других я всегда срывался: бил, кричал, пугал и убивал. Всё сходилось к тому, что мне просто было жаль их. Но эта жалость была не в том приторном и слюнявом смысле, от которого меня тошнило и снисхождение взрослого к глупым детям. Это была настоящая, въевшаяся в кости боль человека, который сам когда-то стоял на их месте. Худой, грязный, злой на весь мир и преданный собственной матерью за деньги. Каждый из них был из неблагополучной семьи, как мы когда-то с Феликсом. До того, как наш чёртов отец не узнал о нашем существовании. Лучшем бы я гнил на улице, чем рос с ним. Остин был из семьи, где мать работала в три смены, а отец сидел за решёткой за разбой. Фил жил с бабкой, которая пила и забывала кормить его по три дня. Марка вообще привели ко мне соседские мальчишки — он ночевал в подъезде, потому что мать приводила домой чужих мужиков и ему там было страшно. Я знал про каждого всё: имена, адреса, истории. Они не заслужили той версии меня, которую я носил снаружи, как проржавевшую броню. Каждый из этих мальчишек пришёл из таких же щелей, где мы росли с Феликсом. Я не хотел превращать их в монстров. Я хотел, чтобы они умели давать сдачи за себя и тех, кого они хотели защитить. Ведь когда-то я не смог защитить Ясмин. Всё остальное — их личный выбор.— Где доктор? — повторил я снова.
— Она ушла, тренер, — сказал наконец Остин, глядя куда-то в район моей ключицы. — Через задний ход.
— И почему же она ушла? — Мальчишки переглянулись. Фил опустил голову ещё ниже, а Марк так сильно сжал кулаки, что чуть ли не посинел.
— Я... — начал Фил, но Остин его перебил.
— Мы... — я внимательно посмотрел на ребят. Тупым я не был, тем более когда речь шла о детях. Было понятно, что виноват, скорее всего, был Фил, но ребята не стали взваливать всё на него. И я был очень доволен тем, что у них уже развилось братское отношение к друг-другу.
— Короче, мы случайно проболтались о том, что совсем недавно вы здесь были с другой девушкой. Доктору это сразу не понравилось, хотя мы сказали, что она намного красивее, — протараторил Марк. Я несколько секунд размышлял, пытаясь сопоставить все. И тут всё встало на свои места. Неужели она приревновала? Я ухмыльнулся, сел на пол и рассмеялся. Я должен был злиться на мальчишек, но это, напротив, меня удовлетворило.
— Как интересно, — сказал я самому себе. Она действительно убежала через задний ход, потому что решила, будто я был с другой? — Иди сюда, Марк, — сказал я. Мальчик сделал шаг вперёд, но с явной опаской. Ещё бы — обычно, когда я смеялся посреди наказания, это не сулило ничего хорошего для них. Я вымаливал мальчишек настолько, что возвращаясь домой, они выпивали по несколько бутылок воды.
— Повтори, — сказал я, глядя на него снизу вверх. — Что именно вы сказали доктору?
— Ну... — Дастин, который стоял позади, переступил с ноги на ногу, покосился на других, но те лишь пожали плечами. — Что вы здесь были с другой девушкой. С чёрными волосами и карими глазами. Она красивая, но доктор красивее. Мы так и сказали. А она побелела, потом покраснела и, попрощавшись с нами, выбежала.
— А ещё она кинула вашу куртку на пол и наступила на неё! — добавил Михель. — прям вытерла ноги, —Я улыбнулся. Эта гордая, колючая, ненавидящая меня женщина, которая клялась, что я для неё — всего лишь пациент, мафиози и источник головной боли — ревновала меня к другой. Я встал с пола, отряхнул штаны и размял шею. Мальчишки смотрели на меня с немым вопросом. Фил всё ещё трясся, но уже меньше — мой смех, кажется, убедил его, что массовой казни не будет.
— Слушайте сюда, — сказал я, внезапно становясь серьёзным. — Язык впредь держать за зубами, иначе заставлю закаляться глубокой ночью. Поняли меня?
— Поняли, тренер, — ответили они хором, но я видел: поняли далеко не всё. Ну да ладно, пусть думают. Им полезно в этом возрасте. Я прошёлся вдоль шеренги, заложив руки за спину, и раздал мальчикам указания и начал тренировать их. Черт. Мысли всё ещё крутились вокруг всего этого. Мне не терпелось увидеть, как она зла, растерянна, не зная, куда деть эту чёртову ревность, которую сама у себя не признаёт. После тренировок я, как обычно, накормил детей в одном из наших заведений, дал денег на неделю, купил продуктов и развёз по чёртовым домам. На самый конец я оставил новенького — Макса, чтобы поговорить с ним и узнать о нём побольше. Я встретил его сегодня утром в переулке возле своего зала. Он сидел на корточках у мусорного бака, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Грязный, худой — даже хуже, чем Фил в свои худшие дни. Акцент, который я не смог определить, выдавал в нём чужого. Он точно был греком. Он сказал мне, что ему негде ночевать, и я отправил его помыться и поесть в зал. Сейчас, в машине, Макс сидел на переднем сиденье и молчал, я вёз его к себе , ведь не первый раз брал пацана на ночлег, пока не объявится его чёртова мать, если она вообще существует. Мы остановились у моего дома, и его глаза загорелись при виде пентхауса. Черт. Мою душу словно выворачивало наизнанку от несправедливости в этом мире.
— Выходи, — сказал я, глуша мотор.
— Это... это вы здесь живёте?
—И так можно сказать, — усмехнулся я. —Сплю. Иногда ем.
— А у нас в Греции... у нас была маленькая квартира.
—Я ничего не сказал. Просто поднялся с ним наверх, открыл дверь и впустил его внутрь. Макс переступил порог и снова замер. Я видел, как он оглядывает пространство — бетон, стекло, чёрную кожу диванов, гитару в углу, которую я не трогал уже лет пять, и книжную полку, на которой даже не было книг, которые я бы прочитал. Разные диски и пластинки, которые я любил слушать.— Здесь красиво, — сказал он тихо. — И чисто.
— Не трогай ничего, что похоже на оружие или взрывчатку, — предупредил я, снимая кофту. Макс кивнул, но я заметил, как его глаза скользнули к стене, где висела закрытая панель. Догадливый парнишка. — Ванная направо, — я указал рукой . — Еда в холодильнике, диван твой. Попозже постелю.
— Спасибо, — сказал он, и в этом слове было столько чувств , что я предпочёл не разбирать их, чтобы не вспомнить какого это — быть уязвимым.
— Где твоя семья, Макс? — спросил я, сев на корточки перед мальчиком. — И скажи мне своё настоящее имя, иначе будешь зваться Геркалом. Тебе незачем скрывать его.
— Матиас, — улыбнулся он, ответив не колеблясь. — Мама умерла год назад, с тех пор я оказался на улице. — резко прошептал он, и я понял, что он не хочет вдаваться в подробности. Я даже не сказал ему, что мне жаль — эти слова для него сейчас ничего не значили бы.
— А отец? — спросил я, хоть и уже знал ответ. Парень поднял на меня свои выразительные глаза и сжал зубы.
— Я не знаю его. Мы жили в Салониках с мамой и она работала в отеле. А потом ей предложили здесь работу. Затем...
— Можешь не продолжать, — сказал я, остановив парня. Я понял, о чём шла речь. Речь шла о трудовом рабстве. Я видел это сотни раз. Женщины и мужчины из Восточной Европы, из Азии, из Греции и любых других стран — везде одна и та же история. Им обещают хорошую работу, высокую зарплату, достойное жильё. А потом забирают паспорта, селят по десять человек в комнату и заставляют работать за еду. Некоторые вырываются, а некоторые умирают от такого зверского образа жизни. Мать Матиаса, судя по всему, была из последних. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом и вдруг спросил:
— Вы один из них? Из плохих дядь? — Я мог бы солгать. Сказать, что нет, что я просто тренер, который помогает детям из добра в душевной. Но он не заслуживал лжи после того, что пережил. Уверен, судьба у него была не сладкой и жил он на улице достаточно долго.
— Да, — сказал я ровно. — Я из них. Но я на той стороне, которая не трогает детей и женщин . Запомни это. — Он кивнул. И, к моему удивлению, не отодвинулся и даже не испугался. «Не трогаю женщин» — сказал я уверенно, будто не я убил мать Дастина три года назад.
— Я спать хочу. Спасибо вам большое, тренер, — мальчик резко дёрнулся ко мне и обнял. Это было для меня не впервые, однако почему-то объятия этого ребёнка были для меня очень необычными.
— Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе, — прошептал я, делая вид, что не замечаю слёз ребёнка. Когда он наконец уснул, я ушёл на балкон, закурил и долго смотрел на ночной город. Я думал об Амелии, поэтому, даже не думая, взял телефон в руки и отправил ей сообщение:
«Почему ты ушла?»
Она сразу прочитала. Видимо, ей не спалось. Я усмехнулся и снова затянулся сигаретой, глядя на экран.
«У меня проблемы на учёбе, Кайн. Я буду рада, если ты оставишь меня в покое, пока я не наверстаю упущенное. Спасибо заранее и надеюсь на понимание».
Ложь. Такая очевидная и неуклюжая, что я даже не разозлился. Просто покачал головой, глядя на светящийся экран и рассмеялся. Она могла бы написать «отвали, придурок» — это было бы честнее. Но вместо этого выбрала вежливую, сухую отписку, которую сама не переваривала. Я докурил, затушил бычок о перила и ничего ей не ответил, ведь хотел поиграть с ней именно при встрече. Пусть думает, что я повелся. В гостиной по-прежнему было тихо — Макс спал, свернувшись калачиком, и даже не ворочался. Я посмотрел на него, а потом на свои руки. Грязные и кровавые. По крайней мере, забота об этих детях может хоть как-то стереть некоторые мои грехи.
— Утро вечера мудренее, — сказал я себе и пошёл спать. Амелию я собирался оставить в покое на пару дней, чтобы её ревность ела её изнутри. С момента нашей встречи я не пересекался ни с одной девушкой и уж тем более не стал бы водить в бойцовский клуб. Я предпочитал трахать девушек в дорогом отеле. Дети, вероятнее всего, видели Феликса, а не меня, ведь они не знают о существовании моего близнеца. Чёрт. Мне нравилось это. Нравилось, что она мучается. Нравилось, что не может уснуть.
На следующее утро Макс проснулся раньше меня. Я вышел из спальни и застал его на кухне: он стоял на табурете и пытался дотянуться до чашек. Босой, в слишком большой футболке, которую я оставил ему на ночь
— Сядь, — сказал я хмуро. — Я сам.
— Я умею готовить, — ответил он тихо, но послушно слез.
Сел за стол и смотрел, как я режу овощи, как разбиваю яйца в сковороду.
— Ты всегда так много ешь? — спросил он, когда я поставил перед ним тарелку.
— Только когда не завтракаю детьми, — ответил я. Макс замер с вилкой на полпути ко рту. — шучу. Ешь давай, — пока мы завтракали, ко мне домой ввалился Феликс. Мы жили вместе, но чаще всего я ночевал в своем пентхаусе. Феликс из-за своего синдрома Аспергера был помешан на порядке и чистоте, что выводило местами из себя.
— Феликс, — я даже не обернулся, просто продолжил помешивать свой кофе. — Ты когда-нибудь слышал о таком понятии, как «стучать»?
— Не слышал, — его голос был ровным и без единой эмоции. Он остановился на пороге кухни, сканируя помещение своими цепкими глазами.
— Кто это? — он кивнул на Макса.
— Матиас или просто Макс, — ответил я. — мой внебрачный сын. —Макс смотрел на меня круглыми глазами. Я видел, как его челюсть чуть отвисла, а потом он быстро закрыл рот и проглотил то, что жевал. Умный мальчик. Не задаёт лишних вопросов при посторонних. Я мысленно похвалил его и одновременно почувствовал укол совести. Феликс, конечно же, не повелся на мой юмор и просто сел рядом, уже не задавая вопросов про мальчика.
— Ты водил ш... кхм, девушку в бойцовский клуб? — спросит я у Феликса. Тот вскинул бровь.
— Почему спрашиваешь?
— Дети видели тебя. Подумали, что это был я, — усмехнулся я.
— Наличие у меня пирсингов , ровной осанки и татуировок , я так пологую, их ни чуть не смутило? — я закатил глаза.
— Так был?
— Ага.
— Зачем тебе заниматься се... кхм, устраивать свидания именно там?
— Придурок, я никогда не занимаюсь сексом с одной. Только с двумя, — громко ответил Феликс. Макс поперхнулся чаем. — ему пора знать такие вещи. Я в его возрасте уже дергал.
— Правда? — удивился я и посмотрел на Макса. — ты уже дергал?
— Я... мы в Греции... у нас не принято... — выдавил он наконец, сверля взглядом тарелку.
— В Греции не принято? — Феликс приподнял бровь — Я думал, греки более раскрепощены. Античные традиции, гомосексуальность в спартанском воспитании, оргии в честь Диониса...
— О боже, заткнись со своими этими самыми, начитанными фигнями, —Макс медленно сползал под стол. Я схватил его за шиворот и вернул на место.
— Не смей, — сказал я. — Ты мужчина. Мужчины не прячутся под столом от неловких разговоров. Они либо меняют тему, либо уходят с гордо поднятой головой.
— Я уйду, — сказал Макс и сделал попытку встать.
— Сидеть, — я толкнул его обратно на стул. — И ешь. Ты тощий как щепка.—Феликс наблюдал за этой сценой с откровенным интересом.
— Замечательный метод воспитания, — прокомментировал он. — Сначала унизить, потом заставить есть. Психологи называют это эмоциональными качелями. Хотя у нас в семье это называлось просто «завтрак». — я улыбнулся и заметил на лице вечно холодного Феликса что-то напоминающее улыбку.