10
10
Алина дрожащими руками разглядывает бумагу. Там печать, несколько подписей и позорное, до ужаса страшное оповещение, от которого мать, которая стоит над ней, трясется от злости. Судебное заседание, которые назначено через месяц по делу подростков, которые слетели с катушек. Мама смотрит ей в глаза, которые застелены слезами, от злости прожигает взглядом и показательно молчит. Спустя секунду хватает бумагу, ударяя ту по лицу, а после давая пощечину. Алина вскрикивает, рыдая уже крупно и задыхаясь, но это не действует, ведь та ни на секунду не смягчается, крича:
— Уродина ебаная, — и уже выходя из ее комнаты, — зачем только родила?
У девчонки из-под ног уходит земля. Такого унижения, ужаса и одновременно с тем нескончаемого позора она не готова прожить. Она крупно плачет, садясь на кровать, обнимает себя руками и смотрит в стену. Мир сужается до одной-единственной проблемы и, кажется, из нее нет выхода. Настя и Диана как могут ее поддерживают, но всем троим запретили выходить из дома помимо школы и они вынуждены сидеть дома даже в выходные без возможности отпроситься. У Насти отобрали телефон, а Диану избили за выходку, лишив денег. Все самые сильные страхи одним днем свершились и всему виной чокнутая Адель, которая продолжает лыбиться и ходить по школе с прекрасным настроением.
У Козыревой есть еще одна проблема — гребанный аноним, который с каждым днем становится все настойчивее. Теперь каждую ночь он звонит несколько раз, заставляя Алину подняться и подтверждать, что в скором времени она заплатит. Это унизительно, и психологическое давление растет с каждым днем, потому что вымогатель позволяет себе звонить ей на уроках и запрещает сбрасывать, если она не хочет быть опозоренной публично.
Алина решается на отчаянный шаг: времени становится все меньше, а угрозы перерастают в нечто большее, чем просто слова. Козырева просыпается в холодном поту каждый раз, плача и доводя себя до истощения. Она худеет на глазах за неделю, утопая в собственном ужасе и начиная пугаться всех кругом. А потому не остается иного выбора: девчонка идет на самый мерзкий, по ее мнению, поступок, убеждая себя, что это единственный выход.
Алина еще долго плачет в своей комнате. Всю ночь, нашептывая себе, что все будет в порядке. Она, словно на пороховой бочке, взрывается с каждым разом все сильнее от накопившегося внутри и даже позволяет себе нечто новое: девчонка вонзает себе в ногу шариковую ручку с размаху, задыхаясь от боли и чувствуя, как кровь аккуратной струей стекает вниз.
***
Адель с Аськой после субботней тренировки сидят в парке, разглядывая людей кругом и обсуждая все подряд.
— Кароче, есть какой-то Макс у нее.
— У Вики твоей? — недовольно бурчит Ася.
— У нее. Походу они трахаются, — Адель с безумными глазами поворачивается на подругу, проговаривая, — и походу ей это не нравится.
— Как же тебе подвезло в этот раз, — саркастично тянет та, закуривая, — и что будешь делать?
— Кароче, Алину с компанией поставили на учет, — потирает руки девчонка, играя бровями, — у них еще впереди суд. Явно штраф родителям впаяют, — она лыбится, — еще Димка ее зашантажировал, тоже хорошо. Но я хочу по-крупному, Аська.
— Как? Валяй, уебище, — хмыкает та, в руках вертя чужую зажигалку.
— Хочу, чтобы они стали отбросами. И Глинского отдельно завалить к херам.
— А чего именно его?
— Это он Вике кличку придумал, — Адель пялится на свои кроссовки, — и он весь такой положительный, что аж тошно. Все тупые сучки на него вешаются.
— И что, есть план?
— Обижаешь, — лыбится девчонка, — они перед Викой на коленях будут ползать. Кстати, иду к ней.
— В детдом? — Аська смеется, удивленно играя бровями, — Хоть бы зажигалку выкинула.
— Че это?
— Адель, — будто та дура, изумленно говорит девушка, — ну, ты вообще.
— Бля, точно.
До Шайбаковой доходит не сразу, но она сразу же выбрасывает зажигалку в мусорку, набирая знакомый номер. Адель лыбится, нервно покусывает губу и пялится вдаль под вздохи Аси.
— Привет, — Вика на том конце удивленно пялится, хмуря брови, — что такое?
— Что делаешь? — она хохочет, откидываясь на лавке и укладывая ноги на подругу, — Можно тебя украсть?
— У нас уборка. Так что не получится.
— Ну ладно.
Уже через десять минут Адель оказывается под воротами детдома, стряхивая пепел сигареты и улыбаясь, словно дура. В ее наушниках играет рэп, а сама она расстегивает куртку и уверенно проходит внутрь, ловко уворачиваясь от глаз какой-то женщины. Девчонка оказывается в комнате, видя Николаеву и то, как та пугается.
— Ты что тут делаешь?
— Я пришла помогать, — пожимает она плечами, — где твоя воспиталка?
— Зачем?
Вика лишь непонимающе пялится и смотрит исподлобья. Не сказать, что она не рада Адель видеть, но эффект неожиданности творит чудеса и ее рука снова начинает дрожать, а в горле пересыхает.
Шайбакова сама плетется искать Наталью Ивановну и находя ту на втором этаже лыбится, проговаривая заученный до дыр текст. Адель уговаривает помочь с уборкой и увести Вику гулять, и та соглашается раза с четвертого, ведь:
— И куда вы пойдете? И надолго?
— Да ко мне! Домашку сделаем, фильм посмотрим!
— Смотри, чтобы она ничего у тебя не украла, — тычет женщина пальцем, — вещи ценные убери. И чтобы в восемь была.
— Ладно, — девчонка хихикает и уже через пять минут помогает Вике мыть пол.
Это забавно, ведь Адель ни хрена не умеет делать по дому, а тем более убираться. Николаева пялится на нее, смеясь, а Федя, который от балды прячется в девичьей комнате, комментирует каждое действие.
— Ты тряпку-то выжимала когда-то, боже? — пацан орет хриплым голосом, закатывая глаза, — Дура.
— Да не обзывайся, малой, — канючит Адель, улыбаясь на пару с Викой, пока он не видит, — у меня полов-то в доме нет.
— Ты в сарае ночуешь? — не унимается тот, заставляя Вику прыснуть в кулак.
— Да завали ты. Иди сигарет возьми и покури, достал уже.
— А я не хочу курить, — лыбится Федя, кидая в Адель крышку от бутылки, — че ты приперлась?
Вика дает ему подзатыльник, снова выжимая тряпку в старое ведро и снова становясь на колени. Парень лишь обзывает ее, смеясь, пока Адель усаживается на кровать рядом и долго его оглядывает. Тот побитый: у него еще не прошедший полностью фингал, побитая губа, царапина на носу и счесанный висок. Федька говорит Вике, что дерется в школе. На деле он защищает ее от двух девчонок из ее комнаты, которые говорят, что она шлюха. Он не признается ей в этом, чтобы та не переживала.
Они заканчивают спустя час, плетясь втроем курить и дышать морозным воздухом. Николаева натягивает на парня капюшон, приговаривая, что тот заболеет без шапки, а Адель с них смеется, подкуривая сигарету новой зажигалкой «Крипер» с черепом.
— Идем гулять?
— Ты меня отпросила? — удивленно таращится та.
— Да нет, просто так этот пол корякой мыла, — хихикает девчонка, подмигивая Феде.
Они тащатся к Адель домой, заходя в магазин по дороге. Шайбакова набирает две пачки чипсов, шоколадки, две бутылки газировки и глазированные сырки. А когда они оказываются у той в квартире, Вика снова оглядывает чужой ремонт, удивляясь и наслаждаясь белыми стенами. Девчонка тащит ее в комнату, усаживая на кровать, а после спрашивает:
— Че нового? — и улыбается, как Чеширский кот.
— Ничего особо.
Вика оглядывает убранную комнату, задавая вполне резонный вопрос:
— Мама заставила тебя убрать тот ужас?
— Клининг заказала, — машет рукой Адель, — меня не заставишь.
Это приводит Николаеву в некий шок, потому что та с упоением натирала полы в ее казенной комнате еще час назад. Она лишь улыбается, понимая что-то свое, а после переводит взгляд на стену, находя там их игру. И смеется, говоря:
— Ты нарисовала наши крестики-нолики?
Адель кивает, довольно смотря той в глаза, а после говорит:
— На память.
— Вау.
— Мы будем смотреть фильм.
Они смотрят фильм, выбранный Адель. В нем много смысла и мало смены кадров, монотонная музыка и отсутствует развязка. Он грустный, напряженный и точно не интересный, но Шайбакова кивает на каждую сцену, отмечая про себя что-то новое, смотрит на Вику, которая лежит рядом, и искоса улыбается.
Ее ведет, натурально и безвозвратно ведет от девушки, когда та задумчиво пялится в экран телевизора и шепчет что-то себе под нос. Ведет даже тогда, когда она запихивается чипсами, приговаривая, что это чертовски вкусно. Вика прекрасна в моменте, когда смеется без повода и хмурится по привычке, прекрасна просто так и без особой на то причины. Адель на нее пялится, выискивая малейшие изменения мимики, а после шепотом говорит:
— Это смерть автора, — будто сама разбирается в кинематографе.
— Чего?
— Прием такой в кино. Концовку можно интерпретировать, как сам поймешь, — пожимает Шайбакова плечами и все еще пялится, — понравилось?
— Тебе честно? — Вика, наконец, смотрит в ответ в глаза и чувствует внутри бабочки, а Адель кивает, — Чипсы понравились больше.
Они обе смеются, слегка откидывая головы. Адель выключает на титрах, а после лезет в закрома под стол, доставая недавно начатые штаны.
— Как тебе?
— Это ты шила? — с восторгом говорит Вика, заедая шоколадкой.
— Я, нравится?
— Нравится.
— Забирай. Это я на тебя шила, — Адель говорит вкрадчиво, улыбаясь, — примерь.
— На меня? — все еще не веря шепчет та, так и сидя на кровати с шоколадкой в руке.
— Да. Тебе пойдет.
Вика сперва отказывается. Отказывается и второй раз, неловко кивая головой и уверяя, что заберет без примерки. Адель настаивает, а после уже с опаской говорит:
— Что такое? Тебе они нравятся?
— Нравятся, Адель, — часто кивает та, заметно нервничая, — блять, — она закидывает голову, обдумывая, а после недолго думая, раздевается.
Она снимает с себя джинсы, и когда Адель видит засохшую кровь, выпадает, удивленно таращась.
— Боюсь заляпать, — пожимает плечами та, смотря в прямо в глаза.
— Ебать.
Адель сперва смотрит на ее ногу, а потом переводит взгляд на стену. Там та же игра. И честно признаться, Шайбакова переживала, что Вика играла в нее с кем-то другим. Но находя полное сходство, она лишь удивленно выдыхает, рассматривая рану. Там сетка, крестики, нолики. Там также сукровица и засохшая кровь, а от трения джинсовой ткани образуется новая, совсем немного.
Девчонка вздыхает, усаживаясь рядом и поджимая губы. Вика, оправдываясь, выдыхает:
— Тоже на память, — на что получает нервный смешок.
Адель наклоняется. Сперва раздумывает, а после откидывает лишние мысли, облизывая порезы и заставляя ту зашипеть от боли. Она хватает рукой чужую ляжку, лишь единожды поднимая взгляд прямо в чужие глаза, а после языком слизывает остатки, оставляя чистый рисунок. Вика сжимает ее руку от боли и что-то шепчет, закидывая голову.
— Не запачкаешь, — говорит та уверенно, — примерь.
Николаевой и правда идет. Она даже остается в новых штанах, смущенно благодаря, а еще смотрит на Адель по-особенному, смущаясь и усаживаясь на кровать обратно.
Шайбакова лишь спрашивает, усаживаясь впритык:
— Зачем ты это сделала?
— Впервые резалась со смыслом, — тихо отвечает та, едва открывая рот, — лучше так.
Остаток дня они проводят за бессмысленным обсуждением фильмов и музыки. Адель показывает ей свой дорогущий проигрыватель, включая рок на пластинах, а Вика восторженно слушает чистый звук и улыбчиво подпевает. Шайбакова показывает новую хореографию, которую они отрепетировали сегодня, свои детские рисунки и фотки с прошлого года, где они с Аськой побитые в подъезде. Это все Вике кажется раем: и обычная, человеческая жизнь, и Адель, которая улыбчиво за ней наблюдает и внимательно слушает.
***
В понедельник в школе меняется все. Вика по обыденному усаживается за парту, только вот Адель теперь смотрит на нее с восхищением. Пялится, лыбится, разглядывает профиль и смущает до ужаса.
Алина с подругами приходят едва не с опозданием, а Шайбакова на нее лишь пялится, подмигивая. Те смотрят с ненавистью, перешептываясь на задних партах. Они о чем-то говорят с классной перед первым русским, а после усаживаются на свои места, улыбаясь.
Адель Вике шепчет:
— Я разбогатела на пять тысяч, куплю себе новые наушники, — и лыбится, пока та кивает.
Вика трясется. Каждый раз, как видит этих сук, нервничает, закусывая губу и пялясь в доску. Адель сперва раздумывает, что делать, а после от скуки тыкает ее ручкой в бок, удивленно отмечая, что той становится лучше. Вика сегодня, наконец, в ее кофте и более того, в ее штанах. Шайбакова нарочно облила всю одежду своими духами, и Николаева полностью выглядит и пахнет, как она. Это ей льстит до глубины души и с каждым своим вздохом Адель понимает, что она в Вику по уши.
Та ей снится почти каждую ночь, является первой мыслью после пробуждения и последней перед сном. Вика везде и повсюду: в каждой сигарете и каждом образе, во всех прослушанных песнях и написанных строчках в дневнике. Адель плавится, когда та с непониманием темы поворачивается на нее и со смешком переглядывается. И кажется, будто Адель и правда помешалась: Ася была полностью права. Но пока ее сердце трепещет, а бабочки в животе порхают от любого прикосновения, девчонка находит причины жить и просыпаться по утрам.
Всю свою жизнь она искала гребанный смысл. От того вечные скитания в поиске чего-то по-настоящему стоящего превратились в желание мести и тонкого расчета, от которого ей уже не сбежать. Адель ненавидит настолько же сильно, насколько умеет любить. И это, пожалуй, самое страшное, ведь иногда она сочетает в себе все сразу, забывая о последствиях напрочь.
После урока Татьяна Алексеевна подзывает ее к себе, строго говоря:
— Адель, ты ходишь с оружием по школе? — та выглядит уверенно и строго, снимая очки и разглядывая девчонку впритык.
— Чего? Каким еще оружием?
— Ножом, — цедит женщина, — положила на стол.
Девчонка усмехается, смеясь, и играя бровями произносит:
— Буллерши напели? Я, так-то, защищалась.
— Адель, это неприемлемо. На стол, — складывает руки на груди та, — и чтобы я больше такого не слышала.
Шайбакова показательно громко кидает нож-бабочку на парту, выставляя вперед руки, вдогонку слышит что-то про вызов матери в школу и с удовольствием уходит в коридор, где стоит Вика в обнимку с рюкзаком и ждет ее, оперевшись на стену.
— Сильно наругала?
— Неа. Видимо, Алиночка не рассказала, что я ей по артерии прошлась, — смеется та.
Они сидят вместе ведь день и даже в столовой. Адель слушает от Феди, что она чмо из-за стеснения чужого стола и отдает ему сникерс, чтобы не ворчал. Тот радостно кладет его в рюкзак и затыкается, улыбаясь весь обед.
На пятом уроке намечается физкультура. Адель с Викой заходят едва не под конец перемены, переговариваясь об обыденных вещах. И Николаева тут же замолкает, видя в сборе всех девчонок, которые ее ненавидят. Алина, Настя, Диана и даже Аня, которая редко, но метко общается с Алиной, пока ее подруга болеет.
— Че, без ножа ответишь? — говорит Алина, улыбаясь.
Адель хмыкает, скидывая рюкзак на пол, складывает руки на груди и уверенно говорит:
— Пожалеешь, Алин.
— Да ты что?
— Поверь мне, — лыбится та, — ты еще не поняла?
— Я поняла только то, что ты шлюха, — та нервно разминает кулаки, — и псина твоя тоже.
Вика стоит неподвижно. У нее трясется рука и она снова закусывает губы, переводя взгляд с одной на другую. Она бы сбежала прямо сейчас, но оставить Адель одну с ними страшно, а та не собирается уходить и, кажется, планирует отхватить еще. Девчонка закидывает подбородок и гордо шагает вперед, пока Настя захватывает ее полностью и кидает в самый угол. И буквально через секунду с Викой происходит то же самое. Они оказываются прижатыми к стенке, а Алина, как глава некой банды, бьет Адель кулаком прямо в нос, приговаривая, что та виновата сама.
Настя бьет Вику в живот, а после заламывает руку, давая пощечину и говоря:
— Защитницу нашла? Шлюха помойная, — она ее затаскивает в самый угол и ребром ладони проходится по губе, задевая ту и видя, что идет первая кровь.
Адель бьют сразу двое: за выходку с полицией и за дружбу с детдомовкой. Алина ударяет ее головой о стену, от чего у девчонки идет кровь носом и она вскрикивает, пытаясь вырваться.
Они все приговаривают гадости, добивая Николаеву окончательно:
— Может, ты в ней мамку нашла? Своей-то нет.
— Да завали ты ебло, уебище, — кричит Адель, получая в живот и сжимая челюсть.
Их останавливает лишь звонок, и те уходят, полностью довольные работой. У Алины, кажется, налаживается жизнь, как самой ей кажется, и уже на физ-ре она общается с Глинским, который впервые к ней располагает.
Адель же остается с Викой одна, едва к той подвигаясь. Они обе в крови, у Адель разбитый нос и фингал под глазом, а Вика дрожит от боли, пока кровь стекает по губе.
— Блять, прости. Тебя вообще ни за что, — шепчет Адель, хватая ту за руку.
Вика сперва шарахается: она боится такого контакта обычно. Но потом вдруг чувствует в своей ладони чужую и даже хватается в ответ, переплетая пальцы. Они сидят так с минуту, пытаясь отдышаться, а потом Адель шепчет:
— Давай уйдем отсюда, а?
— Куда?
— Щас. Тут Аська рядом живет.
Она едва достает телефон из кармана, улыбаясь, словно наивная дура и не выпуская вторую руку из чужой. Набирает Асю, говоря в трубку:
— Шалава, ты дома?
И слыша утвердительное «Да» кивает, сбрасывая также быстро. Они с Викой уходят, так и не переодевшись и воруя куртки в гардеробе, пока спящая вахтерша не замечает. И уже на улице плетутся в соседний от школы дом, пока Николаева ничего не понимает.
Аська живет на девятом этаже старой шестнадцатиэтажки, в подъезде которой пахнет сыростью и мусопроводом. Они побитые вваливаются туда шатаясь, а Адель говорит что-то о том, что ее тошнит. И когда они оказываются у лифта, Вика с недоверием ступает.
Адель нажимает кнопку, и когда лифт трогается, Вика удивленно вздыхает, хватаясь за стенку.
— Что такое?
— Такие странные бабочки в животе, — удивленно говорит та, — я до этого в лифтах не особо ездила. Уже и забыла.
— У тебя пиздец странная вестибюлярка, — лыбится Адель, облокачиваясь на стену.
Та лишь пожимает плечами и улыбается в ответ.
Аська встречает их полураздетая, злая и растрепанная, говоря:
— Я вообще-то опаздываю на экскурсию.
— Слушай, обработай, а?
— Ебанный рот, — замечая побои, девчонка лишь удивленно вздыхает.
Она знакомится с Викой и несет аптечку. На кухне у той уютно и хорошо, Адель без спроса делает чай на троих и рассказывает Вике про Аську самые позорные факты, пока та смеется. Девушка обрабатывает им лица, останавливает кровь и клеит пластыри, приговаривая, что Адель, как и всегда, ебанашка.
— Да не привыкать, — цедит Вика, шикая от перекиси, — но сегодня она особенно злая, что-ли.
— Да с катушек Алиночка слетела. Понятное дело, на нее дело завели, — хохочет Адель, отпивая чай.
— Боюсь представить, что дальше будет.
— Ничего не будет. Я сделаю так, что они на не тронут, — лыбится девчонка, пока те непонимающе на нее пялятся.
Вика снова чувствует себя некомфортно. Она в гостях снова рассматривает чужую квартиру, подмечая интерьер, разные вещи для декора и красивую посуду. Она пьет чай, пряча руки в рукавах кофты Адель, слушает чужой разговор про танцы и успокаивается.
Спустя час Аська их уже выгоняет: Адель перестает тошнить, да и в школу нужно вернуться для Натальи Ивановны. Аська кажется Вике очень приятной, доброй и милой, ровно такой, какой она ее представляла, ведь общий язык они нашли сразу же. Когда они снова оказываются у лифта, Адель странно на нее пялится, отмечая, что у той снова пошла кровь из губы, а когда они заходят в маленькую кабину, Шайбакова наблюдает, как девушка готовится к новой волне бабочек.
И в ту же секунду она заглядывает ей в глаза, молча наблюдая за тем, как Вика стесняется, пока дверь лифта закрывается. А после хватается руками за чужое лицо и притягивает ту ближе, прижимаясь вплотную и целуя. Адель целует аккуратно и медленно, кусает пухлые губы и слышит, как та вздыхает, хватаясь руками за чужие предплечья. Вика тут же дергается, на секунду застывая, сжимает руку Адель через куртку и прикрывает глаза. Та языком проходится по губе, слизывая кровь, проникает глубже и наугад тычет красную кнопку слева.
Они целуются медленно, с опаской и страхом, и Вика носом льнется ближе, обводя тем чужой, сводя ее с ума и заставляя поддаться вперед, пальцами оглаживая щеки и снова подаваясь настречу. Девчонка дрожит, проходясь языком по небу и слыша всхлип от неожиданности, а Вика кусает ее губы в ответ, укладывая ладони на щеки и тыльной стороной прикладывая руку к фингалу, пока та шикает ей прямо в губы. Она касается кончиком языка чужого, и Вика чувствует вкус крови и ментоловую жвачку без сахара. Она трясется от накативших чувств, всхлипывает и открывает глаза, когда Адель останавливается. Их губы в смешанной со слюной крови и Шайбакова облизывает их, улыбаясь, а потом соприкасается с ней лбами, шепотом говоря:
— Двойные бабочки? Да?
— Да, — вздыхает та все еще взбудораженно, перекладывая руки вниз.
— Ты вкусная, — Адель больше ничего не объясняет, глупо улыбаясь.
В ее крови хлещет адреналин и мягкое чувство большой победы, а Вика трясется без возможности унять улыбку с лица и убирает рукавом кровь с раненной губы, выходя из этого клятого лифта.
И весь оставшийся день Вика не может думать ни о чем другом. В ее голове только Адель, каждая мысль о которой заставляет ее вздрагивать. Когда они с Федькой сидят у пристройки, куря сигареты после отбоя, она, наконец, сознается в чем дело. И тот со злостью говорит:
— Понятно. Очередная, — машет рукой парень, — сильно не расчитывай, а то будет, как в прошлый раз, дура!
— Я сильно и не рассчитываю, — лыбится та, — но она меня поцеловала, Федька.
— Ага. Две дуры.
***
Алина сидит на кровати более спокойная, чем до этого. Она глупо перебирает ленту новостей, рассматривая чужие фото. И, возможно, белая полоса настала, ведь все налаживается. Возможно, завтра снова наступит хороший день, ее снимут с учета и все станет на свои места обратно, а Адель больше никогда не посмеет ей напакостить, ведь боится.
Но спустя пять минут она слышит крик на весь дом, а мать, которая залетает в ее комнату, испуганно таращится, говоря:
— У бабушки десять тысяч пропало. Которые она на лекарства откладывала. Ты не брала?
— Нет, — со страхом качает головой девушка, так и сидя в турецкой позе.