глава 11
...ты вряд ли моя дочь.
Я обхватила себя руками и уставилась в одну точку на стене. Слёзы текли сами собой, я даже не пыталась их остановить.
Внизу хлопнула входная дверь. Голос мамы. Она вернулась с работы. Я слышала, как она скидывает обувь, как идёт на кухню. Потом тишина. А потом голоса. Сначала тихие, потом громче.
—Что значит «ты запретил»? — голос мамы был резким, таким я его почти никогда не слышала.
—Я сказал то, что сказал, — разочарованный голос отца.
—Ты не имеешь права запрещать ей кого-то любить!
—Имею. Я её отец.
—Ты её отец, а не тюремщик! — мама повысила голос, — она не преступница, Джеймс! Она просто любит девушку!
—Она больна!
Я вздрогнула. Сжалась в комок.
—Не смей так говорить о нашей дочери! — голос мамы дрожал от гнева, — она не больна! Она такая же, как была! Она умная, добрая, заботливая, и это ты называешь болезнью?!
—Она встречается с девушкой из семьи О'Коннеллов! — отец ударил кулаком по столу, я услышала звон посуды, — ты понимаешь, что это значит? Всё участковое отделение будет знать, что дочь Стенберга спуталась с теми, кого мы каждый месяц забираем!
—Тебе плевать на дочь, тебе важно, что скажут коллеги! — мама закричала так, что у меня заложило уши, — ты всегда думал только о своей репутации!
—Как ты смеешь!
—А как ты смеешь называть нашу дочь больной, Джеймс?! Я совсем не узнаю тебя, — голос мамы сорвался на всхлип.
—Элайза...
—Не разговаривай со мной, пока не придёшь в себя! — я услышала, как мама с громким топотом вышла из кухни и направилась по лестнице в мою комнату.
Дверь моей комнаты открылась. Мама вошла, и когда увидела меня, сжавшуюся в комок с мокрым от слёз лицом, у неё задрожали губы.
—Ариана, — она подошла и села рядом, обняла меня, — прости, что я не пришла раньше.
—Мам, — я уткнулась ей в плечо, — он сказал, что я больше не его дочь.
—Он не это имел в виду, — она гладила меня по голове, — он просто на эмоциях.
—Он сказал, что я больна. Мам, я больна?
—Нет, — она взяла моё лицо в ладони, посмотрела мне в глаза, — нет, Ариана. Ты не больна. Ты любишь, и это не может быть болезнью.
—Тогда почему он так сказал?
—Потому что он испугался, — она вытерла мои слёзы большим пальцем, — он всегда боялся, что ты вырастешь, и ему придётся тебя отпустить. А теперь он боится, что потеряет тебя совсем. Он не умеет говорить о чувствах, он умеет только злиться и опекать.
Я крепко обняла её, и мы просидели так несколько минут.
—Спасибо, — прошептала я.
—За что, глупышка моя?
—За то, что защитила.
Мы сидели так долго. Я чувствовала, как её руки гладят меня по спине, и это успокаивало. Когда женщина встала с кровати и ушла, поцеловав напоследок, мне в голову пришла идея.
Я подошла к окну. Внизу, под моим окном, росли кусты сирени. Будет не больно.
Я открыла окно. Вдохнула вечерний воздух. Посмотрела вниз и рассчитала, куда примерно упаду. Я достала телефон из кармана, написала маме сообщение о том, что я ушла, и чтобы она не переживала.
ПЕСНЯ: funny — searows
Я перекинула ногу через подоконник, потом вторую. Повисла на руках. Кусты были прямо подо мной. Я отпустила руки.
Падение длилось секунду. Кусты были в колючих ветках, я приземлилась на бок и увидела, как из колена выступила кровь. Было совсем не больно, ведь боль внутри была сильнее. Я схватилась за траву, отползая от кустов, вскочила и побежала.
Колено начало жечь, что-то текло по ноге, наверное, кровь. Но я не останавливалась.
Я бежала по пустым улицам. Мимо домов, где зажигались лампочки у каждого на крыльце. Мимо церкви, где звенели колокола к вечерней службе.
Я бежала, слёзы текли по щекам, и ветер свистел в ушах, и только одна мысль билась в голове: только бы добежать. Только бы добежать и не упасть.
Дом О'Коннеллов показался из-за поворота. Я прибавила скорости, хотя ноги уже не слушались, а левая нога уже залилась кровью.
Я влетела в калитку, пробежала по дорожке, поднялась на крыльцо и начала стучать в дверь. Сначала тихо, потом всё сильнее и сильнее.
Дверь открыла миссис О'Коннелл.
Она посмотрела на заплаканную меня в джинсах, разорванных на колене, из которого сочилась кровь, и открыла рот. Я стояла на пороге и не могла вымолвить ни слова. Только всхлипывала.
—Ариана? — миссис О'Коннелл схватилась за сердце, — Ариана, что случилось? Ты ранена? Кто тебя?
Я открыла рот, но вместо слов вырвался только всхлип.
—Билли! — крикнула она, не отрывая от меня глаз, — Билли, беги сюда!
Сверху раздался топот. Билли спустилась через три секунды, перепрыгивая через ступеньки. Увидела меня и замерла.
—Ариана, — она подошла, взяла моё лицо в ладони, — что случилось? Почему ты в крови?
Я смотрела на её голубые глаза, полные страха, и улыбнулась сквозь боль. Я добежала. Я смогла. Теперь я в безопасности. Я прибежала туда, где меня по-настоящему любят и ждут.
—Я к тебе, — выдохнула я, — я к тебе прибежала.
—Ариана, что происходит? — она опустила взгляд на моё колено, и её лицо побледнело, — боже, малышка, ты вся в крови.
—Я выпрыгнула из окна, — задыхаясь, сказала я, — папа сказал, что я больше не его дочь. И я выпрыгнула.
Билли смотрела на меня, а потом обняла.
—Ты дура, — прошептала она мне в волосы, — ты дура, Ариана. Ты могла сломать себе что-нибудь.
—Но я прибежала, — прошептала я в ответ.
Миссис О'Коннелл стояла рядом, прикрыв рот рукой.
—Заводи её внутрь, — сказала она, — нужно обработать рану. Билли, не стой столбом, помоги ей.
Билли обняла меня за талию, я оперлась на неё, и мы пошли в дом. Каждый шаг отдавался болью в колене, но я почти не чувствовала её. Рядом с Билли боль была не страшна.
Билли усадила меня на диван в гостиной и сразу опустилась на колени передо мной, рассматривая рану. Её руки дрожали.
—Господи, Ариана, — прошептала она, — как ты так?
—Я уже говорила, выпрыгнула из окна, — я попыталась улыбнуться.
—Со второго этажа? — она подняла на меня глаза, и в них был ужас.
—Там кусты, — я пожала плечами, — я думала, будет мягче.
—Кусты? Ты прыгнула в кусты? А если бы ты сломала ногу? А если бы позвоночник?
—Билли, — миссис О'Коннелл появилась в дверях с аптечкой в руках, — прекрати её пугать. И так видно, что натерпелась.
Она села рядом со мной, открыла аптечку. Внутри было всё аккуратно разложено — бинты, вата, зелёнка, какие-то мази. Всё как в настоящей больнице.
—Сейчас потерпи, милая, — сказала она, доставая вату и перекись, — будет щипать.
Я кивнула. Миссис О'Коннелл начала осторожно промывать рану. Перекись зашипела, и я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
—Ты как вообще добежала? — спросила она, не поднимая глаз, — тут же несколько кварталов.
—Я бежала, — сказала я просто, — очень быстро.
—Она ненормальная, — пробормотал Финнеас, спускаясь по лестнице и наблюдая за всей картиной, — вот поэтому она мне сразу понравилась.
Он прошёл в гостиную и сел рядом со мной, держа в руках пачку с сухариками, от запаха которых мне кружило голову.
—Она влюблённая, — поправила его миссис О'Коннелл, и в её голосе появилась тёплая нотка, — это другое.
Тем временем Финн подсунул мне под нос свои сухарики.
—Угощайся.
—Фу! Финнеас! Как же от них воняет!
Миссис О'Коннелл тем временем закончила обрабатывать рану и теперь накладывала повязку. Её руки были такими же умелыми и спокойными, как у моей мамы.
—Повезло, — сказала она, — глубоко, но до кости не дошло. Заживёт. Шрама почти не останется.
—Мне всё равно на шрамы, — сказала я.
—Я знаю, — она посмотрела на меня и улыбнулась, — ты не из тех, кто переживает из-за ерунды.
Она убрала аптечку и встала.
—Я сейчас сделаю чай. Билли, принеси ей свои штаны, в этих она уже не сможет ходить.
Билли кивнула и убежала наверх. Я осталась сидеть на диване, рассматривая гостиную О'Коннеллов. Здесь было тесно — диван, кресло, старый телевизор в углу, на стенах фотографии. Билли и Финн маленькие, миссис О'Коннелл с мужем на свадьбе, Финн со скейтом — тогда ещё совсем ребёнок.
Билли вернулась с мягкими домашними штанами и чистой футболкой.
—Переодевайся, — сказала она, протягивая мне вещи.
Я быстро натянула штаны. Они были великоваты, но мягкие и тёплые.
Миссис О'Коннелл вернулась с чаем. Поставила передо мной кружку, рядом положила печенье.
—Пей, — сказала она, — согреешься. Ты вся холодная.
—Спасибо, — сказала я.
—Не за что, — она села в кресло напротив, — рассказывай, что случилось.
Я сжала кружку. Рассказывать не хотелось. Слова отца всё ещё вызывали боль.
—Мой отец узнал, — сказала я, глядя в кружку, — он подслушал, как мы с Билли говорили по телефону. Услышал всё. Сказал, что я ненормальная, это неправильно, и я больше не его дочь.
Миссис О'Коннелл молчала. Билли села рядом, взяла меня за руку.
—А потом, — продолжила я, — пришла мама. Они поругались. Мама защищала меня. А я сидела в комнате и слушала. А потом я просто не могла там больше оставаться. Я не могла быть там, где меня не принимают.
Я подняла глаза.
—И я прыгнула. Просто открыла окно и прыгнула.
—Ариана, — миссис О'Коннелл наклонилась вперёд, — а твоя мама? Она знает, где ты?
—Я написала ей, — я достала телефон и показала сообщение: Мам, я ушла к Билли. Не волнуйся, я в безопасности. Я люблю тебя.
—Хорошо, — миссис О'Коннелл кивнула, — хотя бы так.
Она помолчала, потом встала.
—Я позвоню ей, — сказала она, — скажу, что ты дошла до нас. Чтобы не волновалась.
—Спасибо, — прошептала я.
Она вышла. Билли тут же придвинулась ко мне, обняла, прижалась щекой к моему плечу.
—Как ты? — спросила она тихо.
—Уже лучше, — я провела рукой по её волосам, — теперь лучше.
—Не делай так больше, — она подняла голову, — никогда. Если тебе будет плохо, звони. Я прибегу.
—Билли...
—Обещай, — она смотрела на меня с такой серьёзностью, — обещай, что больше не прыгнешь ради меня.
—Обещаю, — сказала я.
Она выдохнула и снова прижалась ко мне.
—Ты меня напугала, — прошептала она, — когда я увидела тебя на пороге в крови, моё сердце чуть не остановилось. Ты мне нужна живой, Ариана.
—Прости, — я поцеловала её в макушку, — я не хотела тебя пугать. Я просто хотела быть здесь.
—Здесь, — повторила она, — здесь ты всегда можешь быть. Всегда, слышишь?
—Слышу.
Мы сидели обнявшись, и я чувствовала, как страх постепенно меня покидает, и сердце уже не колотится так сильно. Чай остывал в кружке, печенье оставалось нетронутым, но мне было хорошо. Просто сидеть здесь, чувствуя тепло Билли рядом.
В прихожей хлопнула дверь. Я вздрогнула.
—Не бойся, — Билли сжала мою руку, — это папа.
Я напряглась. Папа Билли. Тот самый мужчина, который теперь не выходил из дома, рисовал картины и, по словам Финна, не мог работать, потому что у него тряслись руки.
—Привет, пап, — крикнул Финн с верхней ступеньки лестницы.
—Привет, — раздался мужской голос из прихожей, — а почему у нас в коридоре пахнет бинтами и йодом?
Я сжалась. Билли обняла меня за плечи.
—Всё в порядке, — прошептала она, — он хороший.
В дверях гостиной появился мужчина. Высокий, худой, с седыми волосами и голубыми глазами — такими же, как у всей семьи. На нём была старая клетчатая рубашка, испачканная краской, и джинсы в разводах. В руках он держал палитру и кисти. Видимо, рисовал где-то на улице.
Он остановился в дверях, оглядел комнату. Увидел меня с перевязанным коленом, бледную, с красными глазами. Его лицо изменилось.
—Ого, — сказал он тихо, — у нас что здесь, раненые?
Он поставил палитру и кисти на комод, подошёл ближе. Я инстинктивно прижалась к Билли.
—Пап, это Ариана. Моя девушка.
Воцарилась тишина. Я смотрела на него, боясь увидеть в его глазах то же, что видела в глазах своего отца: злость, отвращение, разочарование, боль.
Мистер О'Коннелл смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на колено, на повязку, на моё лицо.
—Что с тобой случилось? — беспокойно спросил он.
—Я... — начала я и замолчала, не зная, что сказать.
—Она выпрыгнула из окна, — сказал Финн, спускаясь с лестницы, — со второго этажа. Прямо в кусты. Прикинь.
—Финнеас! — шикнула на него Билли.
Мистер О'Коннелл подошёл ближе, опустился на корточки перед диваном, чтобы видеть моё лицо.
—Из окна? — он посмотрел на моё колено, потом снова на меня, — зачем?
—Папа, — Билли попыталась вмешаться, — это долгая история.
—Я хочу понять, — он не отрывал от меня взгляда, — зачем красивая девушка прыгает из окна и прибегает к нам вся в крови?
Я смотрела в его глаза. Такие же голубые, как у Билли.
—Мой отец...он узнал про нас с Билли. Сказал, что я ненормальная. И я не могла там оставаться.
Мистер О'Коннелл слушал. Его лицо не менялось, но я видела, как что-то происходит внутри него.
—Ненормальная, — повторил он тихо и покачал головой, — знаешь, мне тоже говорили, что я ненормальный. А потом я не мог найти работу, а потом руки начали трястись, и я не мог даже держать инструменты. Люди смотрели на меня и видели ненормального.
Он помолчал.
—Но знаешь что? Я не ненормальный. Я просто человек, который ошибся. И который платит за это каждый день. А ты просто любишь. Это не ошибка.
Я не отрывала от него взгляда, и мои глаза снова наполнились слезами.
—Вы правда не против? — прошептала я, — что я с вашей дочерью?
Мистер О'Коннелл улыбнулся. У него была такая же улыбка, как у Билли — тёплая и искренняя.
—Дочка, — он посмотрел на Билли, — она у меня умная. Она не стала бы выбирать кого попало. Если она выбрала тебя, значит, ты того стоишь.
Он протянул мне руку. Я неуверенно вложила свою ладонь в его. Он пожал её.
—Патрик, — сказал он.
—Ариана, — ответила я.
—Добро пожаловать в нашу семью, Ариана, — он встал, — здесь тебя никто ненормальной не назовёт. У нас тут свой цирк, но мы любим друг друга. Как есть.
Он повернулся к Билли.
—Ты как, дочка?
—Я в порядке, пап, — Билли улыбнулась.
—Присмотри за ней, — он кивнул на меня, — берегите друг друга, девочки. Я пойду, закончу. А то краска засохнет. Ариана, если хочешь, посмотришь потом. Я рисую нашу улицу. Туман у нас красивый, знаешь?
—Знаю, — я улыбнулась, — я люблю туман.
—Вот и отлично, — он направился к выходу, но на пороге остановился, — и ещё, Ариана.
—Да?
— Если твой отец придёт сюда, я с ним поговорю. Не бойся.
—Мы все поговорим, — Мэгги встала рядом с Патриком и озарила меня улыбкой.
Я почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. Им есть дело до меня. Им есть дело до девочки, которую они толком не знают, но которую любит их дочь. И они готовы говорить с моим отцом и защищать меня, потому что теперь я являюсь частью их семьи.
—Ты как? — спросила Билли.
—Он... — я не могла подобрать слова.
—Он хороший, — Билли обняла меня, — он всегда был хорошим. Просто людям трудно это увидеть.
—Почему мой отец не может быть таким? — прошептала я, — почему он не может просто принять?
—Не знаю, — Билли гладила меня по спине, — может, он просто не умеет. Может, ему нужно время. Он боится.
—Но твой отец не испугался, — я подняла голову.
—Мой отец уже прошёл через ад, — тихо сказала Билли, — его уже называли ненормальным. Его уже презирали. Он знает, каково это. Поэтому он не будет делать так же с другими.
Я уткнулась носом ей в плечо. Она обнимала меня, и я чувствовала, как её руки держат меня крепко-крепко.
—Вы все такие хорошие, — хныкнула я куда-то в ткань её одежды.
—Мы не хорошие, — Билли усмехнулась, поглаживая меня по спине, — мы просто знаем, каково это, когда тебя не принимают, и не хотим, чтобы ты чувствовала то же самое.
Она помогла мне встать. Колено всё ещё болело, но я уже почти привыкла. Билли обняла меня за талию, и мы медленно пошли на кухню.
Миссис О'Коннелл стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Финн уже сидел за столом, накладывая себе салат, и делал вид, что не смотрит на нас. Но я видела, как он покосился на мою повязку.
—Садитесь, девочки, — сказала миссис О'Коннелл, не оборачиваясь, — сейчас суп будет готов.
—Можно я помогу? — спросила я, садясь на стул.
—Ты раненая, — возразила Билли.
—У меня нога раненая, а не руки, — я посмотрела на миссис О'Коннелл, — правда, можно?
Та обернулась, посмотрела на меня, на Билли, которая уже открыла рот, чтобы снова возразить, и улыбнулась.
—Можно, — сказала она, — Билли, не мешай человеку быть полезным. Ариана, порежешь хлеб?
—Легко.
Я взяла хлеб, нож и начала резать. Билли села рядом, положила голову мне на плечо.
Мы ели молча. Суп был горячим, наваристым, с домашней лапшой и зеленью. Я ела и чувствовала, как тепло разливается по всему телу.
—Ариана, — сказала миссис О'Коннелл, когда мы почти закончили, — я позвонила твоей маме.
—И что она сказала? Она не злится? — спросила я тихо.
—Она сказала, что любит тебя, — миссис О'Коннелл взяла меня за руку, — и что ты всегда можешь вернуться домой, когда будешь готова.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.
—Но ты не обязана возвращаться сегодня, — добавила она, — или завтра. Или когда-нибудь, если не захочешь. Ты здесь всегда желанна.
—Спасибо, — прошептала я.
—Не за что, — она отпустила мою руку, — теперь давайте есть, а то суп остынет.
После ужина я помогала мыть посуду. Билли стояла рядом, вытирала тарелки, которые я подавала. Финн ушёл к себе, миссис О'Коннелл разговаривала по телефону с кем-то из соседей.
—Билли, — сказала я, когда мы остались одни.
—Что?
—А твой папа всегда такой?
—Какой?
—Такой... — я искала слово, — спокойный.
Билли задумалась. Повесила полотенце на крючок.
—Нет, — сказала она, — не всегда. Когда я была маленькой, он был другим. Весёлым, шумным. Он много работал, но всегда находил время для нас. А потом его посадили, и когда он вышел...он изменился. Стал тихим. Редко выходит из дома. Почти ни с кем не разговаривает.
Она помолчала.
—Но он никогда не был злым. Даже когда ему было больно, он никогда не срывался на нас. Никогда не говорил плохих слов. Иногда я думаю, что он просто устал бороться и сломался. Но не перестал быть хорошим.
Я взяла её за руку.
—Мне жаль, — сказала я.
—Не надо, — она улыбнулась, — он теперь рисует. И его картины прекрасны. Он нашел себя. Может, не так, как хотел, но нашёл.
Она посмотрела на меня. В этот момент из гостиной донеслись звуки.
—Девочки, идите сюда! Патрик закончил картину, хочет показать.
Мы пошли в гостиную. Патрик стоял у окна, держа в руках холст. На нём была наша улица. Та самая, по которой я бежала сегодня. Туман, фонари, дома.
—Она прекрасна, — прошептала я.
Я стояла посреди гостиной и долго смотрела на картину. Билли подошла, обняла меня сзади, прижалась щекой к моему плечу.
—Я тоже так считаю, — прошептала она, — это очень красиво, пап.
Патрик повесил картину на стену рядом с другими. Теперь на ней было тесно от фотографий и рисунков.
Ближе к полуночи мы поднялись в комнату Билли. Через приоткрытую форточку дул свежий летний морской ветер. Мы легли на её мягкую кровать и обе вздохнули.
—Я скучала, — прошептала я в темноте.
—Я тоже. И я рада, что ты прибежала к нам. Я рада, что ты считаешь мой дом безопасным для тебя местом. Потому что это так и есть. Пока ты здесь, никто не сможет навредить тебе.