Глава 22
После слов «ненавижу»
Али
"Нос не деформирован. Серьёзных повреждений не обнаружено. Рекомендуется прикладывать холодный компресс."
Я ещё раз пробежался глазами по справке и горько усмехнулся. Буквы расплывались перед глазами, хотя зрение было в порядке.
Очередная.
В последнее время их у меня стало больше, чем грамот по математике. Или друзей, которые ещё верят в мои "шутки".
Я сложил бумагу вдвое, сунул её в боковой карман рюкзака. Пальцы на секунду задержались на грубой ткани, будто я пытался убедиться, что это всё происходит на самом деле. Бумага была тонкой, почти невесомой, но именно она сейчас казалась тяжелее всего, что лежало у меня в сумке - учебников, тетрадей, вчерашнего сэндвича, который я так и не доел.
Коридоры школы тянулись бесконечно, как наказание. Обычно я не замечал этого - пробегал их за минуту, подшучивая над кем-нибудь по дороге. Но сегодня всё чувствовалось иначе. Стены будто давили со всех сторон, воздух казался густым, пропитанным запахом дезинфекции.
Чьи-то шаги отдавались в голове тяжёлым эхом, хлопки дверей резали слух, как ножи, чужие разговоры доносились обрывками - "слышишь, ему мячом попали , прямо по лицу ...", "да это же Али опять...", "смотри, какой весь побитый...".
Люди смотрели на меня.
Или мне так казалось.
Взгляды цеплялись за опухший нос, за подсохшую кровь под ноздрями, за моё лицо. Кто-то отворачивался, делая вид, что занят телефоном, кто-то шептался за спиной, а кто-то, наоборот, разглядывал с откровенным любопытством - как экспонат в музее неудач.
«Ненавидит меня...»
Эти слова застряли в голове, как заноза, которую не вытащить. Они крутились, повторялись, вгрызались глубже с каждым шагом.
Я шёл быстро, почти не разбирая дороги, лишь бы поскорее уйти отсюда. В груди всё ещё жгло.
Болело то, что произошло перед ударом мяча. Минут несколько ранее.
Её голос - тихий, но острый, как лезвие.
Её взгляд - полный презрения и боли.
Её слова.
«Я ненавижу тебя, Фейсал».
Даже сейчас, когда прошло уже минут сорок, внутри всё сжималось в комок.
Будто это сказали не мне, а вырвали кусок сердца и бросили под ноги, растоптали. Я сжал челюсть до боли в зубах и ускорил шаг, почти бегом преодолевая последние метры до выхода.
Хорошо, что меня отпустили по этой дурацкой справке. Хотя, если честно, я бы и сам ушёл, сломя голову. Оставаться там значило снова столкнуться с ней или с самим собой - с этим жалким, сломленным куском, который я видел в зеркале медпункта.
А на сегодня с меня было достаточно. Хватит с меня унижений.
***
Квартира встретила меня тишиной. Настолько плотной, что я на секунду замер у двери, будто не верил, что в этом мире вообще бывает такое спокойствие.
Я закрыл за собой замок - щелчок показался оглушительным в этой пустоте - прислонился спиной к холодной двери и закрыл глаза.
Тихо.
Наконец-то тихо.
Но внутри - наоборот. Буря, ураган, хаос.
Я прошёл на кухню на , автоматически достал стакан из шкафчика - тот самый, с трещиной на донышке, который мама когда-то купила на рынке. Налил холодной воды из графина, который всегда стоит в холодильнике.
Выпил почти залпом, чувствуя, как ледяная струя обжигает горло, растекается по пищеводу, бьёт в желудок. Это было даже хорошо. Хоть что-то ощущалось реально, не как в этом мрачном тумане, который окутал голову после универа.
Я поставил стакан на стол с тихим стуком и упёрся руками в деревянную поверхность. Пальцы побелели от давления. Дерево было тёплым, натёртым годами - следы от маминых рук, от моих локтей, от бессонных ночей за уроками.
- Астагъфируллах... - прошептал я, чувствуя, как голос дрожит.
Что за мысли вообще лезут в голову? Что за день? Что я вообще натворил?
Я резко выпрямился, будто меня ударили, и направился в ванную. Шаги отдавались в пустой квартире глухо и одиноко, как удары молотка по стеклу. Я включил свет - яркий, неоновый, безжалостный - и посмотрел в зеркало над раковиной.
И замер, как вкопанный.
Передо мной стоял человек, которого я не хотел видеть. Не узнавал.
Не тот Али, которого все знают - вечно улыбающегося, с острым языком, который поддевает друзей, разряжает обстановку шуткой и делает вид, что всегда держит всё под контролем. Не тот, кто носит маску уверенности, как вторую кожу.
Передо мной стоял кто-то другой.
Уставший до предела.
Пустой, выжатый, как лимон.
С глазами, в которых почти не осталось света - только тени, серые круги под веками, красные прожилки от недосыпа и слёз, которые я сдерживал весь день.
Нос опух, как после хорошей взбучки, под ним едва заметная кровь уже подсохла, оставив тёмную корку, которую я заметил только сейчас. Я осторожно коснулся переносицы кончиками пальцев - боль прострелила .
- Заслужил... - пробормотал я, криво усмехаясь своему отражению.
Усмешка вышла горькой, без капли веселья. Как гримаса боли.
Я ударил её брата. Не просто толкнул - ударил. Кулаком в челюсть, от души. Сегодня прилетело мне в ответ - справедливо, как бумеранг судьбы. Всё вернулось, как и должно было.
Но легче от этого не стало. Наоборот - разрывало изнутри. В огромном мире, полном людей, огней, шума, мне вдруг стало тесно. Душно. Невыносимо тесно. Я будто стоял в комнате без окон и дверей, где воздух закончился много часов назад, а я всё ещё пытался вдохнуть, хватая ртом пустоту.
Но я знал одно наверняка.
Есть Тот, кто всегда слышит. Всегда. Независимо от того, достоин ли я этого.
Я посмотрел на часы на телефоне - 13:20. Зухр скоро.
Снял бомбер - тяжёлый, пропитанный потом - аккуратно сложил его на стул.
Закатал рукава рубашки до локтей, включил воду - сначала холодную, резко, чтобы ударила струя. Сначала сделаю гусль. Не потому, что хочу показать кому-то свою "правильность". Не для галочки. А потому, что чувствовую : мне нужно смыть с себя этот день. Смыть злость, которая всё ещё кипит в жилах, стыд, который , обиду, беспомощность, как грязь. Смыть чужие слова, которые въелись в кожу, как кислота.
Вода стекала по голове, плечам, лицу - холодная, живая, настойчивая. Она уносила кровь из-под носа, пот с висков, усталость с мышц. Смывала сегодняшний день - слой за слоем.
- А'узу биллях мин аш-шайтани р-раджим... - прошептал я, закрывая глаза.
И стало легче. Не полностью - раны внутри никуда не делись. Но дышать стало проще. Воздух снова вошёл в лёгкие.
Когда гусль был закончен, я сделал вуду внимательно, не торопясь - без одного лишнего движения. Каждый шаг был как попытка собрать себя обратно по кусочкам.
Омыл руки до локтей - трижды, чувствуя, как вода смывает дрожь. Лицо - медленно, осторожно обходя опухоль. Ноги - до щиколоток. Как будто можно было таким образом вернуть себе цельность, собранность, рассудок, который куда-то улетучился.
Телефон внезапно завибрировал на краю раковины - короткий , но требовательный звук .
Мама. Четыре пропущенных сообщения, два звонка.
Я тут же перезвонил, вытирая руки полотенцем.
- Ассаляму алейкум, мама.
- Ва алейкум ассалям, сынок. Где ты? Почему не отвечал? Я уже три раза звонила, волнуюсь !
Её голос был одновременно строгим и обеспокоенным - тот самый материнский тон, от которого никуда не деться. Я сразу понял : она переживала, представляла худшее.
- Всё нормально, мам. Я дома уже.
- Дома? У вас же занятия до трёх! Что случилось?
Я на секунду замолчал, глядя на своё мокрое отражение в зеркале. Спалился по полной.
- Меня отпустили пораньше. Всё в порядке.
Пауза на том конце линии - долгая, тяжёлая. Я почти физически ощутил её взгляд через расстояние, тот самый, пронизывающий.
- Почему отпустили, Али? Что-то случилось? Ты в порядке вообще? Голос у тебя какой-то... странный.
Я посмотрел на своё отражение - опухший нос, тёмные круги под глазами.
- Да, мам. По воле Всевышнего всё под контролем. Просто устал немного.
Она вздохнула - тоже устало, но с ноткой облегчения.
- Ладно. Если ты дома , то приезжай к нам немедленно. Сегодня ужин семейный, родственники все будут. Отец уже накрывает стол, тётя Фатима и дядя Мурад с детьми приехали. Еще кузены твои.
Не заставляй ждать.
Я закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному зеркалу. Не хотелось. Совсем, ни капли. После всего этого мне больше всего хотелось остаться дома, лечь лицом в подушку и исчезнуть хотя бы на пару часов. Не слышать чужих голосов, не видеть любопытных глаз, не отвечать на вопросы "как дела?". Но голос мамы уже стал тем самым тоном - мягким, но непреклонным, при котором спорить было бессмысленно.
- Мам... может, без меня сегодня? Я правда не в настроении, голова болит. Давай в другой раз?
- Али.
Одно слово. Но в нём было всё: предупреждение, любовь, усталость от моих отговорок. И всё.
Я сдался.
- Хорошо, мам. Приеду. Скоро буду.
- ДжазакилЛлаху хайран , любимый . И оденься нормально. Не в этой своей растянутой футболке. Рубашку возьми чистую, брюки погладь. И волосы причеши - с материнским уклром произнесла она .
Я невольно усмехнулся, несмотря на боль в груди. Мамин голос - он всегда такой, заботливый до мелочей.
- Ладно, мам. Обещаю, буду как с иголочки.
- И не опаздывай. Ужин через час . Мы ждём.
- Постараюсь. Ассаляму алейкум.
- Ва алейкум ассалям, сынок.
Мы попрощались. Я ещё несколько секунд держал телефон в руке, пока экран не погас, отражая моё лицо. Потом медленно опустил его на тумбочку с тихим стуком.
И именно в этот момент раздался азан.
Голос муэдзина снаружи - через открытое окно, через шум города - протянулся прямо к сердцу, лёг на него мягко, успокаивающе. Я стоял неподвижно, слушая каждый слог до конца. И в этой простой, знакомой мелодии было что-то родное, что возвращало меня к себе, к основам.
Я разложил коврик посреди комнаты, повернулся к кибле и встал на намаз.
Слова выходили тяжело. Очень тяжело - горло сжималось, голос срывался. Но я пытался говорить искренне, от души.
- О Всевышний... прости меня, раба Твоего . Я не хотел причинять вред её брату. Если бы я знал, что так выйдет... прости меня за вспышку гнева, за то, что не сдержался, за эту злость, что до сих пор во мне. Дай мне сил исправить. Дай терпения. Амин.
Я говорил почти шёпотом, и каждый звук будто вырывался из груди вместе с болью, с тяжестью. Не знаю, простит ли меня Аллах за саму драку, за потерю контроля. Но я знал одно: сейчас я был честен перед Ним. Полностью.
И после намаза внутри стало тише.
Я переоделся, как просила мама: чистая белая рубашка, брюки, для солидности и сверху бомбер . Я знаю , что образ вышелся слегка странным , но одевать тот несносным пиджак я не стану . Уж , простите.
***
Дорога до дома родителей прошла будто в тумане. Я ехал на такси . Прошлый раз я немного накосячил и отец поставил мне лимит на свою машину . Придётся ждать целый месяц . А пока мой черный Rolls-Royce будет пылиться в гараже отца .
Машины гудели, люди спешили по тротуарам, огни светофоров мигали - всё сливалось в один размытый поток. Мысли возвращались к ней снова и снова, будто кто-то внутри меня нарочно крутил эту проклятую пластинку по кругу.
Я сам не заметил, как такси остановилось у знакомого дома - трёхэтажки с облупившейся краской. Свет в окнах, шум голосов, движение силуэтов - всё говорило о том, что внутри уже собрались гости, стол накрыт.
Дом родителей встретил меня шумом, светом и запахом плова.
Я только вошёл в прихожую, стряхивая пыль с ботинок, - и почти сразу увидел маму. Она стояла у двери гостиной, в своём любимом зелёном платье, с фартуком на талии.
Она остановилась передо мной и внимательно посмотрела в лицо. Слишком внимательно - её глаза пробежались по опухшему носу, по подсохшей крови, по синяку на скуле.
И всё. Она увидела.
— Али... — тихо сказала она, и в голосе мелькнула тревога.
Так тихо, но от этого у меня внутри всё сжалось в комок.
— Чхто у тебя с носом? Боже, сынок, он весь опух! Кто это сделал? Что случилось?!
— Ничего страшного, мам. Честно.
— Не «ничего страшного»! — она подошла ближе, аккуратно коснулась моего лица пальцами - прохладными, мягкими. — Посмотри на себя! Кровь была? Болит сильно? Почему не сказал сразу? Я бы приехала!
Я отвёл взгляд.
— Мам, правда, мячом попали на физре. Неосторожно. Всё нормально, уже заживает.
Пауза. Она посмотрела мне прямо в глаза — тем самым взглядом, от которого не спрячешься.
— Правда? Али, посмотри на меня. Это мячом? Ты же меня не обманешь, я твоя мать.
Я выдержал её взгляд - секунды три, не больше. Потом опустил глаза.
— Да, мам. Правда.
Она не поверила. Но не стала давить .
Только чуть дольше задержала ладонь у моего плеча, словно проверяя, не трясёт ли меня изнутри, не сломался ли я окончательно.
— Болит - то сильно?
— Уже нет. Проходит потихоньку.
Она выдохнула - облегчённо, но всё ещё с тревогой.
— Хорошо. После ужина лёд приложишь обязательно. Я пакет сделаю. И мазь дам от синяков. Не спорь.
— Хорошо, мама.
И только потом она обняла меня. Коротко, но крепко - её руки пахли пловом и домашним уютом. Это объятие было теплее любого лекарства. В нём не было лишних слов, только то чувство, которое бывает между матерью и сыном, когда слова уже не нужны — всё понимаешь без них.
— Проходи в гостиную. Все ждут. И улыбайся хоть немного, а то подумают, что ты обиженный.
Я слабо улыбнулся и кивнул.
— Ассаляму алейкум всем! - сказал я, заходя в гостиную.
— Ва алейкум ассалям! Али! Садись! - ответили сразу несколько голосов - хором, радостно.
Начались рукопожатия, объятия, похлопывания по плечу. Дом был полон родственников: дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры. Каждый считал своим долгом что-то сказать, спросить, заметить.
— О, Али, ну ты вырос совсем! Сколько тебе уже? Двадцать? — сказал дядя , хлопая меня по спине.
— Да он уже давно вырос, - усмехнулся отец , тоже обнимая меня по-отцовски тепло . — Уже девятнадцать. Но вопроса про нос было не избежать. И я ответил ему тем же , что и маме.
Я слабо улыбнулся гостям , скорее из вежливости, чем от настоящего веселья.
— Как учёба, Али? Как дела в школе? Оценки нормальные? - спросила тётя Зейнаб, поправляя платок.
Она сестра отца и единственная из родственников, кто не смотрит на меня с презрением . А любит своего "умного и шумного " племянника .
— Нормально, тётя .Всё под контролем.— проговорил я , одарив её слабой , но теплой улыбкой.
— «Нормально» - это как? - тут же вмешался дядя Мурад - брат мамы, прищурившись. — Или это у вас сейчас такая оценка в университете ? Между четвёркой и тройкой?
— Это значит, что всё под контролем, дядя Мурад . Не волнуйся, не подведу.
— По тебе не скажешь, племянник. Выглядишь, как после драки на районе. Что, опять с кем-то подрался?
Я промолчал, чувствуя, как внутри закипает. Не время, не место, Али .
В этот момент ко мне подбежала Далия - моя младшая сестрёнка, девятилетний вихрь в розовом платье.
— Али! Али-брат! - закричала она, прыгая на меня.
Я сразу улыбнулся - искренне, от души. Подхватил её на руки.
— Иди сюда, маленькая! Как ты? Скучала по старшему брату?
Она обняла меня за шею крепко-крепко, уткнувшись носом в плечо.
— Я так скучала! Ты где был? Почему не приходил? Я тебе рисунок рисовала, смотри потом! А это что у тебя с носом? Больно?
— Немножко. Но уже проходит. А ты у меня самая лучшая художница. Покажешь?
— Обязательно! А теперь садись есть, мама сказала, что приготовила вкусные креветки ! Как ты любишь ! — захихикала она , прикрывая рот рукой .
— Мм, звучит аппетитно ! Идем кушать , моё земное солнышко.— я отпустил ее на пол и взяв за руку отвёл на кухню .
Мы сели за большой стол, накрытый скатертью в мелкий цветочек. Тарелки дымились - плов, салаты, самса, компот в гранёных стаканах.
— Бисмилляхир-Рахманир-Рахим, - сказал отец, начиная.
Все подхватили и начали есть.
Сначала разговоры были спокойными, уютными. О работе. О поездках. О моей старшей сестре Амире , которая теперь жила и работала в другой стране.
— Как она там, Зерифе? Не соскучилась? - спросила тётя Зухра у мамы.
— Хорошо, альхамдулиллях. Работает в офисе, развивается. У них там проект большой, зарплата хорошая. Звонила вчера — довольна, как слон .
Все рассмеялись.
— В другой стране тяжело всё равно. Язык, люди чужие, еда не та... — затараторила тетя Фатима — жена дяди Мурада .
— Зато перспективы есть, — добавил отец, накладывая себе плов. — Там карьера строится , о которой она мечтала. А дома бы сидела без дела.
— Верно, верно. А дети? Когда свадьба? - подхватила тётя Фатима.
— Ой , да она не думает пока об этом . Да и мы не торопим , время еще есть . — улыбаясь проговорила мама .
Я молчал, слушая их разговоры вполуха. Ел без особого аппетита — механически, ложка за ложкой, больше чтобы не привлекать внимания, чем из желания. Плов был вкусный, как всегда, но ком в горле не давал есть нормально. Моё спокойствие продлилось недолго.
— Али, — вдруг раздался голос дяди Мурада, тяжёлый, как молот. — А ты что дальше планируешь? После универа? Только не говори "учиться".
Я поднял взгляд от тарелки, чувствуя, как вилка тяжелеет в руке.
— Учиться. Дальше магистратура дядя , все дела .
— Учиться... — он усмехнулся, откидываясь на стуле. — И всё? Больше никаких планов? Ни работы, ни семьи, ни будущего?
— А что ещё нужно, дядя? Учиться - это основа. Без этого никуда.
— Ну не знаю. Стать серьёзнее, например. Взрослеть наконец. А то бегаешь, как мальчишка, вечно в переделках.
Я чуть прищурился, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Я серьёзен. Когда надо.
— Правда? А по тебе не видно. Вспыльчивость твоя на весь дом видна. Упрямство. Постоянные проблемы - то драки, то прогулы, то вот нос разбитый. Сколько можно?
Тишина за столом стала тяжелее воздуха. Ложки замерли. Все смотрели на нас.
— Я никому проблем не создаю, — тихо сказал я, сжимая вилку так, что костяшки побелели. — И стараюсь жить правильно.
— Пока, - парировал он. — Пока не накосячишь по-крупному. Просто не хочу, чтобы ты позорил семью своими выходками. Мы все за тебя переживаем, понимаешь? В твои годы пора думать головой, а не кулаками.
Вот. Этого было достаточно. Стакан турецкого чая задрожал в моей руке.
— Хватит! — резко вмешалась мама, положив ладонь на стол. — Вы постоянно не можете усидеть за одним столом . Это семейный ужин Мурад, не допрос!
Но дядя Мурад уже разошёлся.
— Я правду говорю, Зерифе! Кто-нибудь должен ему сказать! Сколько можно терпеть? Зря только деньги ему на развлечения даёте.
Я резко встал — стул с громким скрипом отъехал по паркету.
— Я не голоден. Извините.
— Али, подожди! — сказал отец , сурово глядя на дядю . Мама тоже поднялась, хватая меня за рукав.
— Всё нормально, мама , отец . Просто... устал.
Но это была ложь. Глупая, прозрачная.
Я вышел из-за стола быстрым шагом, почти бегом, и направился в свою старую комнату по скрипучей лестнице. Шаги были жёсткими, злыми, пол стонал под ногами. Захлопнул дверь так, что в стенах будто отдалось эхо — дом вздрогнул.
Тишина. Наконец.
Я сорвал линзы - проклятые , и бросил их на тумбочку. Мир сразу стал размытым, мягким, как в тумане. Как и всё внутри меня.
Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Белая поверхность казалась бесконечной, как небо без звёзд. Туда сейчас хотелось провалиться — в пустоту, где никто ничего от меня не хочет, не ждёт, не требует. Где нет боли.
Я понимал , что их отношение ко мне не только из-за зависти . Какую то значительную роль сыграла и внешность.
Моя мама — смуглая мусульманка из Каира . Ее глаза цвета хамелеон , где гармонично сливаются цвета — карий и зелёный .
Отец — светлый турок , с зелеными глазами и слегка заметной сединой.
А я — Али . Парень с гетерохромией — один глаз карий , другой голубой.
Я благодарен Всевышнему за свою внешность, хоть немного и не стандартную. Но вытерпливать с десяти лет прозвище « разноглазый фрик », от дяди Мурада — это выше моих сил .
Почему... Почему всё так?
Сначала она — её слова, как нож в сердце.
Теперь это - осуждение родных.
Я накрылся одеялом с головой, будто им можно было спрятаться от боли, от мира. Но от себя не спрячешься. От мыслей, которые роятся, как осы, не спрячешься. От того, что внутри всё ещё кипело вулканом, не спрячешься тоже.
В комнате было тихо.
Слишком тихо - уши звенели.
Голоса из гостиной доносились приглушённо, будто из другого мира: смех, разговоры, звон посуды, мамин голос "давайте без политики".
Всё это казалось чужим. Не моим.
Не для меня.
Я провёл рукой по лицу — пальцы наткнулись на опухоль, на солёную влагу.
— Почему всё так... — хриплые слова сами сорвались с губ .
Я резко сел, одеяло сползло.
— Идиот... Полный идиот! — выдохнул я сам себе. — Зачем я вообще полез в ту драку? Кто меня просил геройствовать?
Я сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, ногти впились в ладони. Внутри всё кипело — обида смешивалась со стыдом, стыд - с гневом, гнев - с бессилием. Жар поднимался к голове, глаза жгло.
Я не выдержал и резко смахнул всё с тумбочки — лампу, телефон, кружку.
Кружка — фарфоровая, подарок от Далии - с грохотом разбилась о пол, осколки разлетелись по линолеуму, как мои мысли.
Тишина — мёртвая, оглушительная.
И почти сразу — шаги в коридоре. Быстрые, знакомые.
Стук в дверь - мягкий, но настойчивый.
— Сынок... можно войти? Это я, мама .— её голос выдавал беспокойство.
Я замер, сердце колотилось.
— Да... заходи.
Дверь тихо открылась с скрипом .
Мама вошла и сразу посмотрела на пол - на разбитую кружку, осколки, блестящие в свете лампы. Потом подняла глаза на меня — растрёпанные волосы, красные глаза, сжатые кулаки.
И всё поняла. Мгновенно. Без слов.
Она ничего не сказала - ни упрёка, ни "что ты наделал". Просто закрыла дверь за собой, подошла ближе. Села на край кровати — матрас прогнулся нашим общим давлением .
Я отвернулся к стене, пряча лицо.
— Али... — её голос был мягким, как шёлк. Спокойным. Слишком спокойным для такой ситуации. — Что случилось, сынок?
Родственники уже уезжают , папа пошёл проводить .
Расскажи , что с тобой ? Я вижу - ты на грани.
— Ничего, мам. Устал.
— Ты же знаешь, я не уйду, пока не расскажешь. Ты плакал?— она удивлённо посмотрела на меня, когда я повернулся к ней всем корпусом . — Глаза красные. И нос... это не мячом, да? Кто тебя ударил? Драка была?
Я усмехнулся — криво, горько, но голос предательски дрогнул:
— Нет... не плакал. Просто аллергия.
Долгая пауза . Она положила руку мне на плечо — тёплую, родную.
— Али. Посмотри на меня. Я твоя мать. Я тебя с пелёнок знаю. Расскажи правду. Что болит так сильно? Не нос ведь — душа болит.
Я закрыл глаза крепче. Горло сжалось. И всё. Сломался окончательно.
— Мне... мне нравится одна девушка, мама, — сказал тихо, почти шёпотом, голос севший. — Очень нравится. И я всё испортил. Полностью.
Мама приподняла брови , тепло улыбнувшись . Но смотрела на меня так, будто уже давно всё поняла — по моему виду, по голосу, по всему. И теперь ждала только правды, всей, без утайки.
— Как её зовут, сынок? Расскажи о ней. Кто такая?
Я замялся, теребя край одеяла.
— Эмилия. Из нашего университета. Учиться на том же факультете , со мной . Она... особенная. Очень.
— Красивая? Умная? Что в ней тебя зацепило ? — она интересовалась каждым моим словом.
Я слабо улыбнулся сквозь тяжесть в груди - воспоминание о ней кольнуло .
— Очень красивая. Глаза такие... большие, выразительные. Улыбка — как солнце. Умная, на год младше, но спорит, как профессор. На адвоката бы ей пойти. И добрая. Всегда помогает. Кажется , я с ума схожу от неё.
— И что случилось? Почему ты всё "испортил"?
Я провёл рукой по волосам — взъерошил их сильнее — и начал рассказывать. Всё. С самого начала.
Мама слушала, не перебивая. Ни разу. Только иногда опускала взгляд, хмурила брови, сжимала губы , даже улыбалась . Будто позволяла мне самому дойти до самого дна этой боли - выговориться, выплеснуть — а потом подняться оттуда вместе.
Потом тихо спросила, глядя в окно:
— Ты её любишь? По-настоящему?
Я усмехнулся - сухо, безрадостно.
— Безумно, мама. — это были слова , которых я не ожидал услышать от себя . — Как никогда никого. Я... даже плачу из-за неё. Как плакса .
Стыдно было это признавать — взрослому парню, перед матерью. Но скрывать уже не осталось сил. Всё вышло наружу.
Она аккуратно положила руку мне на плечо — тёплую, успокаивающую.
— Сынок мой... любовь — это не только чувства. Не бабочки в животе, не взгляды украдкой. Это ответственность. Терпение. Умение признавать ошибки и исправлять их. Понимаешь?
Я молчал, кивая. Слова её ложились на сердце как бальзам.
— Я знаю, что виноват. Понимаю. Но как теперь... как подойти? Она меня видеть не захочет.
— Тогда что ты собираешься делать? Сидеть и ныть? Или встать и исправить?
Я поднял взгляд - глаза её блестели материнской мудростью. Ведь правда : я буду сидеть сложа руки ?
— Не знаю, мам. Правда не знаю.
— Нет, знаешь. Просто боишься. Боишься отказа, новой боли . Но мужчина — он не тот, кто не падает. Тот, кто встаёт , если упал . Любовь не бывает без боли , сынок .
Она растёт с болью.
Тишина повисла — тяжёлая, но нужная.
Она попала в точку. Как всегда.
Я выдохнул, потирая виски.
— А если она правда меня ненавидит? Если для неё я - враг? Что тогда?
— Тогда прими это. Жёстко, но честно. Не все битвы выигрываются. Иногда уходить — тоже сила.
Я отвёл взгляд, чувствуя ком в горле.
— Но... мам... я не могу. Это как часть меня оторвать.
Она продолжила - твёрдо, но с теплотой:
— А если нет — если это злость от боли, от ситуации — тогда ты должен всё исправить. Правильно. Не силой. Не давлением. А поступками. Извинениями искренними. Помощью без слов. Докажи, что ты другой. А мы с отцом и сестрами тебя поддержим всегда .
Я задумался — слова её крутились в голове, простые, но мощные. Настолько простые, что от этого становилось ещё труднее. Потому что правда часто звучит без украшений — без красивых фраз, без надежды на лёгкий выход. Без волшебства.
— Я хотел как лучше... Защитить её. Думал, геройствую.
— Но сделал хуже.
Я кивнул медленно.
— Да. Ты права.
Она мягко улыбнулась — впервые за весь разговор, тепло, по-матерински.
— Значит, теперь сделай лучше. Просто. Шаг за шагом. Начни с извинений. Перед братом. Перед ней. Перед самим собой. И пусть Всевышний излечит рану внутри тебя . Амин .
В этих словах было больше смысла, чем во всём, что я слышал сегодня — от учителей, друзей, от себя в зеркале.
Я опустил голову, чувствуя, как слёзы подступают снова.
Потом медленно выпрямился. Внутри что-то щёлкнуло — не полностью перевернулось, но встало на место. Как шестерёнка в замке.
— Значит...
Я глубоко вдохнул — полной грудью.
— Я добьюсь её прощения. Не знаю как, но добьюсь.
Мама внимательно посмотрела на меня — изучающе.
— Любой ценой? Ради чувств? — с улыбкой посмотрела она на меня .
Я на секунду задумался - честно взвешивая всё.
И покачал головой.
— Нет. Не любой. Только правильно и достойно.
— Правильно, Али.
Она кивнула - горделиво.
— Делай это достойно. Как мусульманин. Как мужчина. И помни: если не судьба - значит, впереди лучшее.
Я сжал руки в кулаки — теперь уже не от злости. От решения. От новой силы.
— Но я не отступлю. Пока не попробую всё.
Она улыбнулась шире и притянула меня к себе.
Я обнял её в ответ — крепко, надолго. Как в детстве, когда падал с велосипеда, и весь мир вдруг переставал быть страшным, пока рядом была мама. Её запах дома — обволакивал и лечил одновременно.
— Всё будет хорошо, - тихо сказала она, гладя по спине. — Ин ша Аллах. Аллах не оставит. Спи спокойно сегодня. Когда будешь готов , то с отцом тоже поговоришь . А завтра - новый день. С новыми шагами.
Я закрыл глаза, прижимаясь.
Впервые за день стало спокойно - тепло, надёжно.
Когда она вышла — тихо, поцеловав в макушку — я остался один.
Сел на край кровати, выпрямив спину.
Посмотрел на свои руки — мозоли от спорта, свежие ссадины.
Потом в окно. Город жил своей жизнью: машины гудели , огни зажигались в чужих окнах. У всех была своя история, своя боль, свои разговоры, свои примирения.
А у меня начиналась своя.
Я тихо сказал вслух, глядя в темноту:
— Я всё исправлю. Обещаю.
Затянулась пауза и я с новой волной уверенности прошептал :
Я добьюсь тебя.
Слышишь, Эми...?
Я добьюсь. Ин ша Аллах .