Дыхание в пустоте.
Небо над Лондоном было серым и тяжелым, словно оно тоже пришло выразить свои соболезнования. Я стояла у самого края разрытой земли, и мне было плевать, как я выгляжу. Мое дорогое черное платье было испачкано внизу, волосы растрепал колючий ветер, а лицо распухло от бесконечных слез, которые за эти дни, казалось, выжгли во мне всё живое.
Я слушала монотонную речь священника, но слова пролетали мимо, не задевая сознания. Сбоку, словно тени самих себя, стояли Певенси. Миссис Певенси, когда-то такая сильная и добрая женщина, теперь была сломлена — она рыдала, уткнувшись в плечо мужа, который едва держался на ногах. Питер, Сьюзен и Люси... они стояли плечом к плечу, их глаза были красными, а взгляды — потухшими. Люси то и дело всхлипывала, и каждый её всхлип отзывался во мне физической болью.
Мои родители стояли чуть позади вместе с Кларой. На удивление, даже на лице моей матери я видела слезы — настоящие, а не те, что пускают на светских приемах. Папа выглядел подавленным. Трагедия, случившаяся у входа в аэропорт, сделала то, чего не могли сделать годы переговоров: война между нашими семьями закончилась. Папа предложил Певенси любую помощь, взял на себя все расходы... Но какой ценой наступил этот мир? Нам больше нечего было делить, потому что самая ценная часть нашей жизни лежала в этом гробу.
Трагедия растопила даже ледяные сердца Блэквудов. Родители без лишних споров разрешили Кларе уехать вместе с Певенси. Похоже, смерть Эдмунда напомнила им о том, что дети — это не просто наследники статуса, а хрупкие жизни, которые могут оборваться в одно мгновение.
Речь закончилась. Священник отошел в сторону, давая возможность людям попрощаться. Толпа медленно начала редеть. Люди расходились, шурша черными зонтами, что-то тихо говоря друг другу, соболезнуя, плача. Клара подошла ко мне, крепко сжала мою руку на прощание, и я почувствовала, как её дрожь передается мне. Она ушла вслед за Питером, а я осталась.
Я стояла одна перед могилой, на которой было высечено: «Эдмунд Певенси. 1927–1944».
Я не могла в это поверить. До последней секунды я надеялась, что это просто затянувшийся кошмар. Что сейчас я проснусь в своей комнате, услышу его насмешливый голос, увижу эту раздражающую, но такую любимую ухмылку... Но чуда не случалось. Холодный камень под моими пальцами был слишком реальным.
Я медленно опустилась на корточки, сложив руки на коленях, и снова всхлипнула. В груди всё горело, воздуха не хватало.
— Прости... — прошептала я, и это слово сорвалось с моих губ вместе с новой порцией слез. — Прости меня за всё. За гордость, за глупые игры, за то, что не обернулась вовремя.
Я закрыла глаза, вспоминая его взгляд в ту последнюю ночь под дождем.
— Я тебя люблю, Эдмунд, — проговорила я так тихо, что звук потонул в шуме ветра. — Слышишь? Люблю.
Собрав все остатки сил в кулак, я заставила себя встать. Колени дрожали, мир перед глазами плыл. Я сжала губы до боли и, зажмурившись на мгновение, в последний раз посмотрела на гору цветов. Всё кончено. Я чувствовала, что часть меня умерла там, на асфальте аэропорта, и теперь её закапывают вместе с ним. Но, к сожалению, мое тело продолжало дышать. Сердце продолжало качать кровь, хотя казалось, что оно разбито на мелкие осколки. А он... он перестал дышать навсегда.
Я развернулась и, не оглядываясь, направилась к машине, где меня уже ждали родители.
— Мы опаздываем на рейс, Элеонор. Пожалуйста, чуть быстрее, — тихо проговорил отец, когда я села на заднее сиденье.
Мы уезжали. Прямо сейчас нам нужно было заехать домой, забрать чемоданы и навсегда покинуть этот город, который стал для меня кладбищем надежд. Клара долго умоляла меня поехать с ними, злилась, обижалась, но я была непреклонна. Я заставила её сесть в машину к Певенси, а сама осталась с Блэквудами.
Я просто не могла. Не могла смотреть на Питера, в чьем лице видела черты Эдмунда. Не могла слышать голос Люси, который напоминал о его смехе. Они не винили меня — я знала это. Питер даже обнял меня перед уходом, сказав, что Эдмунд не хотел бы моей боли. Но я сама не могла простить себя. Быть рядом с ними — значило каждый день видеть напоминание о своем крахе.
Машина тронулась, и я смотрела в окно на удаляющиеся ворота кладбища. Дождь всё-таки пошел, смывая пыль с дорог Лондона. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри наступает абсолютная, ледяная тишина.