"Друзья".
Я не повернулась. Замерла, вцепившись пальцами в холодный камень перил так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё дрожало — мелкая, лихорадочная дрожь прошивала тело насквозь. Его голос... он всегда действовал на меня как электрический разряд, смешивая в один безумный коктейль страх, нежность и отчаяние.
Эдмунд подошел ближе. Я почувствовала его тепло еще до того, как он встал рядом, зеркально повторив мою позу — облокотившись на перила. Я медленно повернула голову. Он смотрел вниз, на мерцающие огни Лондона, чуть сжав губы. В полумраке заката его профиль казался высеченным из мрамора — резким, правильным, невыносимо родным.
— Привет, — наконец выдавила я. Голос прозвучал хрипло, почти чужо - я словно заново училась говорить в его присутствии.
На его губах промелькнула едва заметная, горькая улыбка. Он сделал глубокий, тяжелый вздох, прежде чем набраться смелости и посмотреть на меня. Наши глаза встретились. Синий шелк моего платья и темная глубина его взгляда — в этот миг всё вокруг перестало существовать. Я на мгновение забыла, как дышать, и тут же поспешно опустила взгляд на свои пальцы.
— Ну... как дела? — спросил он.
С моих губ сорвался короткий, нервный смешок. Я снова посмотрела на него, вскинув брови.
— Почему так банально, Эдмунд?
Он улыбнулся уже шире, рассматривая меня с таким вниманием, будто пытался запомнить каждую черточку, каждую ворсинку на ткани моего платья. Он не сводил глаз ни на мгновение, и от этого пристального внимания по коже бежали мурашки.
Пожав плечами, он развернулся спиной к городу, облокотившись локтями о перила, и опустил взгляд на свои туфли.
— Прости, но ты не права, — вдруг тихо сказал он.
Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит.
— В чем именно?
— В том, что мы не сможем ничего построить.
Он не стал ходить вокруг да около. Эта прямота ударила под дых сильнее любого обвинения. Я сжала губы, пытаясь проглотить колючий ком в горле.
— Я... Эдмунд, ты же знаешь ситуацию...
— Да, мы не можем быть вместе. Официально. Сейчас. Это так, — он осекся, и я увидела, как на его челюсти заходили желваки.
Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул странный, почти озорной огонек, за которым скрывалась океанская бездна боли.
— Но мы можем быть друзьями.
Я вскинула брови, едва не выронив невидимый бокал. Друзьями? После всего? После тех поцелуев, после того, как мы задыхались друг от друга? Эдмунд, заметив мою ошарашенную реакцию, негромко рассмеялся. Его смех был искренним, теплым, но в нем отчетливо слышался надрыв.
— Друзьями? — переспросила я, силясь осознать абсурдность предложения.
— Да. Ты против? — он склонил голову набок, выжидающе глядя на меня.
Я хмыкнула и опустила голову, до боли прикусив губу. Друзьями. Будто это вообще реально — стоять рядом и делать вид, что сердце не выпрыгивает из груди. Будто можно просто «выключить» то, что выжигало нас обоих изнутри.
— Но есть правила, — добавил он, и я снова подняла на него взгляд.
Улыбка почему-то сама собой натянулась на лицо. Это была защитная реакция, но я решила поддаться его игре. Если это единственный способ легально находиться рядом с ним, я приму любые условия.
— Да? И какие же? Просвети меня.
Эдмунд сделал преувеличенно задумчивое лицо, приставив палец к подбородку. От этого серьезного вида с меня невольно вырвался смех — настоящий, живой, первый за долгие дни.
Он тут же посмотрел на меня, не скрывая торжества.
— Вот, например, это. Правило номер один.
Я остановила смех и вопросительно посмотрела на него.
— Твой смех. Он запрещается в рамках нашей «дружбы».
— Почему это? — возмутилась я, хотя в глазах плясали чертики.
— Потому что он слишком... действующий на нервы. Ты должна научиться смеяться противно, понимаешь? Чтобы мне не хотелось слушать это вечно. Ну же, попробуй.
Я тут же попыталась состроить гримасу и выдавить из себя какой-то ведьминский, писклявый хохот. Получилось настолько нелепо, что Эдмунд начал улыбаться еще шире, качая головой. Мой «артистический» смех предсказуемо захлебнулся и смешался с настоящим.
— Всё равно обаятельно, — выдохнул он, когда мы немного успокоились.
— Нет, не обаятельно! — проговорила я сквозь остатки смеха, вытирая выступившую слезинку.
— Обаятельно.
— Да врешь ты всё, Певенси.
Смех постепенно стих. На балкон опустились сумерки, окутывая нас уютным коконом. Эдмунд перестал улыбаться. Его взгляд стал мягким, глубоким... и невыносимо влюбленным. Он смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.
— У меня тоже есть правила, — тихо сказала я, чувствуя, как атмосфера между нами меняется, становясь густой и наэлектризованной.
Он вскинул брови, приготовившись слушать.
— Глаза. Твои глаза, Эдмунд.
Я подалась чуть вперед, сокращая расстояние до опасного минимума.
— Не смотри на меня такими глазами.
Он повернулся ко мне всем телом.
— Какими?
— Влюбленными... — прошептала я.
Я прикусила губу до боли, чтобы отбросить снова подступающий ком. Предательские слезы обожгли глаза, но я заставила себя не моргать.
Эдмунд перестал улыбаться. Он тяжело, рвано вздохнул, медленно рассматривая мое лицо. Его рука, теплая и уверенная, легла мне на талию, притягивая к себе так близко, что я почувствовала бешеное биение его сердца. Вторая рука легла мне на щеку, большой палец нежно очертил скулу.
— Не сможем мы быть друзьями, синеглазая, — прохрипел он, склоняясь к моему лицу. — Кого мы обманываем?
Я лишь сжала губы, глядя в его зрачки, в которых отражалось всё моё спасение и погибель одновременно.
— Как ни крути... — добавил он.
Я больше не могла сдерживаться. Все запреты, все страхи перед Джулианом, родителями и обществом рассыпались в прах. Я первая подалась вперед и коснулась его губ своими.
Это было жадно. Это было отчаянно. Это было то, чего мне не хватало так же сильно, как кислорода под водой. Эдмунд мгновенно ответил на поцелуй, застонав мне в губы и прижимая меня к себе так сильно, будто хотел срастись со мной в одно целое. Его рука запуталась в моих волосах, разрушая идеальную укладку, но мне было плевать.
Мне было плевать, если кто-то из гостей решит выйти подышать воздухом. Плевать, если завтра все газеты Лондона будут пестреть нашими снимками. Плевать на Джулиана. В этот момент существовали только его губы, запах его парфюма и это безумное чувство правильности происходящего. Мы наконец-то были на своем месте.