Ночной сеанс.
Я вернулся домой, когда город уже окончательно погрузился в липкую, черную тишину глубокой ночи. Мои шаги по гравию дорожки казались оглушительными, нарушая покой спящих кварталов. Зайдя внутрь, я замер в прихожей. В доме царила гробовая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем напольных часов в холле. Этот звук казался мне метрономом, отсчитывающим время моей новой, пустой жизни.
Я двинулся к лестнице, мечтая только об одном — доползти до кровати, закрыть глаза и провалиться в беспамятство, где нет ни самолетов, ни холодных терминалов, ни синих глаз, которые так и не обернулись. Но внезапный шорох из гостиной заставил меня остановиться. Я замер, прислушиваясь. Сначала — ни звука, но потом я уловил едва заметное мерцание телевизионного экрана, отбрасывающее синеватые блики на стену коридора.
Устало выдохнув, я развернулся. Сил на споры или светские беседы не было, но одиночество сейчас давило на грудь сильнее, чем любая компания. Я остановился у дверного косяка, тяжело облокотившись о него плечом, и молча наблюдал за открывшейся картиной.
Аделин полулежала на диване, укрывшись тонким пледом. Свет от экрана выхватывал её острый профиль и рассыпанные по подушке светлые волосы. Заметив моё присутствие, она не вздрогнула — лишь медленно села, поправляя плед, и уставилась на меня своим изучающим, кошачьим взглядом.
Я прошел вглубь комнаты и буквально рухнул на край дивана рядом с ней. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза, чувствуя, как каждая мышца дрожит от перенапряжения.
Аделин осмотрела меня с ног до головы скептическим, почти брезгливым взглядом.
— М-да, Эдмунд, — протянула она, и в её голосе снова зазвучала та самая итальянская насмешка. — Как я вижу, ты всё еще любишь ночные похождения? Выглядишь так, будто тебя переехал товарный поезд. И не один раз.
Я ничего не ответил. Сил на колкости просто не осталось. Я мог бы встать и уйти, запереться в своей комнате, но там меня ждала лишь звенящая пустота. А здесь, рядом с этой вредной девчонкой из прошлого, было хоть какое-то подобие жизни, пусть и колючее.
— У-у... Еще и вспыльчивый, как я погляжу, — она перехватила мой взгляд и кивнула на мои руки.
Я невольно посмотрел на свои костяшки — разбитые, покрытые запекшейся кровью после удара в аэропорту. Вид был жалкий.
Её тон внезапно сменился на более серьезный, лишившись привычного яда.
— Что-то случилось, Эд? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.
Я лишь дернул плечом. Что я мог ей сказать? Что я только что потерял ВСЕ? Что я стоял в десяти метрах от своего счастья и не смог его вернуть? Что мы оба оказались слишком гордыми, чтобы просто посмотреть друг другу в глаза в последний раз? Это звучало жалко.
Аделин потянулась к пульту и выключила телевизор. В комнате стало темно, только лунный свет из окна рисовал на ковре причудливые узоры. Она снова повернулась ко мне, и на этот раз её голос прозвучал тише.
— Блэквуды... — она будто пробовала на вкус эту фамилию, перекатывая её на языке. — Как я понимаю, ваша «вражда» с ними — это не только забор между домами и статьи в газетах? Элеонор и Клара Блэквуд. Девицы, которые частенько попадаются в светской хронике... и, кажется, в твоих мыслях.
Я коротко хмыкнул, не открывая глаз. В голове пульсировала тупая боль.
— Браво, Аделин. Вижу, в Италии тебя научили не только пить эспрессо, но и думать.
Она цокнула языком, тоже откинувшись на спинку дивана, подражая моей позе.
— Целая драма, прямо в духе Шекспира. Только в конце никто не пьет яд, все просто разлетаются по разным странам.
Я решил сменить тему, пока она не залезла мне под кожу еще глубже.
— И насколько вы здесь? — мой голос прозвучал хрипло.
— До мероприятия Кэррингтона. Мама хочет официально представить меня обществу, — просто ответила она, потягиваясь. — А после — обратно в Милан. Так что ты еще успеешь по мне соскучиться, Эдмунд. Обещаю.
Я вскинул брови и приоткрыл один глаз. На её губах играла странная, понимающая улыбка. Она не жалела меня — Певенси не нуждаются в жалости — но она видела меня насквозь.
Аделин вздохнула и начала медленно подниматься с дивана.
— Ладно, «жертва депрессии». Спокойной ночи. Постарайся не разнести дом до утра.
Она взяла со столика свою заколку, закрутила волосы в небрежный пучок и, проходя мимо.
Я проводил её взглядом, пока она поднималась по лестнице, и снова закрыл глаза. Усталость, копившаяся эти три дня, наконец-то накрыла меня тяжелой бетонной плитой. Мне было плевать, что я не в своей комнате, плевать на разбитые руки и на то, что завтра мама устроит допрос. Я начал проваливаться в тяжелый, безрадостный сон прямо здесь, на диване, чувствуя, как образ Норы в дверях самолета медленно растворяется в темноте.