Месяц воспоминаний.
Прошел месяц.
Я медленно расхаживала по своей комнате, которая с каждым моим шагом становилась всё более чужой. С полок исчезли книги, со стен — фотографии, из шкафа — привычный хаос вещей. Всё это теперь было аккуратно утрамбовано в два тяжелых чемодана и дорожную сумку.
Внутри меня застыла странная, пугающая пустота. Она больше не жгла, как в ту ночь после ссоры, не резала острыми краями обиды. Она просто была — холодная и гулкая, как заброшенный чердак. К этой пустоте примешивалась густая, тягучая грусть, но и она ощущалась как нечто далекое, почти не мое.
За этот месяц произошло слишком много. Столько событий, слов и столкновений, что их хватило бы на целую жизнь. Это время полностью разбило меня, раскрошило на мелкие кусочки всё, во что я верила, но, как ни странно, именно эта катастрофа дала мне силы двигаться дальше. Когда терять больше нечего, страх исчезает сам собой.
Послышался сухой стук по дверному косяку. Я вздрогнула, выходя из оцепенения, и обернулась. В дверях стояла мама. Она облокотилась плечом о стену, и на её лице заиграла слабая, едва уловимая улыбка — смесь облегчения и родительской гордости.
— Ты готова? — негромко спросила она.
Я молча сжала губы, чувствуя, как в горле встает знакомый комок, и коротко кивнула. Слов не было. Да и зачем они сейчас? Всё уже было сказано за долгими семейными ужинами и в кабинете отца.
— Хорошо, — мама кивнула в ответ. — Ждем тебя на улице. Машина уже готова.
Она развернулась, бросив на меня последний, быстрый взгляд, в котором я на мгновение увидела тень беспокойства, и ушла. Я слушала её удаляющиеся шаги по лестнице — этот звук я знала с самого детства, но теперь он звучал как обратный отсчет.
Я обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на свою комнату. Теперь это были просто четыре стены, оклеенные обоями. Без моих вещей она выглядела безжизненной. Здесь я плакала, здесь я мечтала, здесь я когда-то верила, что Эдмунд Певенси — это навсегда. Теперь это место больше не принадлежало мне.
Подойдя к кровати, я с усилием застегнула молнию на последнем чемодане. Металл лязгнул, ставя окончательную точку. Я закрепила сумку на ручке чемодана и потянула его к выходу. Колесики застучали по паркету, отсчитывая последние секунды моего пребывания здесь. Я вышла за порог, не оборачиваясь.
На улице уже вовсю кипела суета. Папа и мама слаженно укладывали вещи в багажник машины. Воздух был свежим, пахло дождем и переменами.
— Нора, дорогая, давай же быстрей! — крикнул отец, поправляя ремни на креплении. — Нам нельзя опаздывать на рейс.
Я слегка ускорила шаг, преодолевая расстояние до машины. Положив свой чемодан в багажник, я подошла к уже открытой задней двери и скользнула внутрь. Кожаное сиденье было холодным.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Я прильнула к окну, стараясь запомнить каждую деталь фасада нашего дома, изгиб калитки, дерево в саду, под которым когда-то кипели нешуточные страсти. Это была декорация моей старой жизни, которая теперь уходила в прошлое.
Машина тронулась. Я медленно отвернулась от окна, закрыла его до упора и, откинувшись на спинку дивана, закрыла глаза. Гул мотора убаюкивал, и в этой тишине я начала вспоминать каждое мгновение этого месяца. Каждое слово, каждый взгляд и каждое решение, которое привело меня сюда — на заднее сиденье машины, увозящей меня в неизвестность.