29 часть
Я плакала долго. Всхлипывания разрывали грудь, плечи тряслись, но Дима не отстранялся. Просто держал, поглаживал здоровую руку, иногда целовал в макушку. Я чувствовала запах его парфюма — тот самый, которым пахло в его кабинете. От этого хотелось плакать ещё сильнее.
Д: всё, — сказал он наконец. Голос сел, как будто он тоже плакал — просто без слёз. — всё, Сар. ты со мной, ты в безопасности.
Я подняла голову. Посмотрела на него — красные веки, жёсткие складки у рта, которых раньше не было. Он выглядел постаревшим на десять лет.
: диктофон— сказала я, всё ещё всхлипывая. — я... мне Паша дал. охранник. он сказал, ты нашёл его сестру. там три часа записей. про акции, про убийство. всё.
Дима замер. Осторожно взял маленький чёрный диктофон, посмотрел на него, потом на меня.
Д: паша, — повторил он. — светловолосый? молчаливый такой?
: да. он сказал, что хочет выйти из игры живым.
Дима сунул диктофон во внутренний карман куртки, прижал ладонью.
Д: ты молодец, — сказал он. Обычные слова, но как он их сказал... будто я выиграла войну. — ты невероятная.
Из сторожки вышел старик, закурил, прислонившись к косяку. Дима перевёл взгляд на него, кивнул.
Д: спасибо вам, — сказал серьёзно. — я в долгу.
Старик выпустил дым в сторону утра.
?: девчонку бы в больницу сначала, — сказал он равнодушно. — руке совсем плохо. и ноги надо смотреть.
Дима посмотрел вниз на мои ступни — грязные, в ссадинах и порезах, пальцы синие от холода. Лицо его передёрнуло, но он сдержался.
Д: в машину, — сказал коротко. — у меня там аптечка, но тебе нужен травматолог.
Меня подхватили под руки — его парни, молчаливые, сосредоточенные. Один снял куртку и накинул мне на плечи. Я хотела сказать, что не надо, но зубы стучали так сильно, что я только кивнула.
Дима помог мне сесть на заднее сиденье. Сам устроился рядом, захлопнул дверь. Машина тронулась — мягко, аккуратно, будто везли какие-то драгоценности.
Д: мы едем в мою клинику, — сказал Дима. — свои врачи, свои люди. никто не узнает. никто тебя не тронет.
: а Сергей Борисович? — спросила я. Голос хриплый, чужой.
Дима помолчал.
Д: Сергей Борисович, — сказал он ровно, — уже узнал, что ты ушла. его люди прочёсывают лес. но они ищут на своей территории. а мы едем в другую сторону.
Он достал телефон, набрал номер, сказал коротко:
Д: она со мной. диктофон с разговорами Сергея есть. готовьте Ильина.
Сбросил. Посмотрел на меня.
Д: Ильин — это следователь, который три года охотится за Сергеем Борисовичем. без улик не мог взять, а теперь могут. благодаря тебе
Я откинулась на сиденье. Голова кружилась, перед глазами плыло. В машине было тепло, и это тепло вместе с безопасностью делало своё дело — меня вырубало.
Д: не спи, — сказал Дима тихо. — скоро приедем. потерпи.
: я не сплю, — пробормотала я. — я просто... закрыла глаза.
Он взял мою здоровую руку, сжал. Пальцы у него были горячие, сухие, и он слегка дрожал.
: Дима, — сказала я, не открывая глаз. — ты написал «она мне никто». это было... нарочно?
Молчание. Долгое. Такое, что я открыла глаза и посмотрела на него.
Он смотрел в окно, на серое утро.
Д: я знал, что в зале есть его люди, — сказал он глухо. — сразу, как ты пропала, я понял, кто это. и понял: если они увидят, что ты мне важна, — убьют сразу. если я сделаю вид, что ты никто, — будут держать как заложницу. это давало время.
: время на что?
Он повернулся ко мне.
Д: время, чтобы найти тебя. я за три дня перевернул полгорода. вытащил из-под земли всё, что мог. нашёл Пашу, нашёл его сестру, нашёл их убежище. но я не мог войти с боем — ты была внутри. они бы тебя убили при первой же попытке штурма.
Я смотрела на него и верила. Каждому слову.
Потому что я видела его глаза.
Д: я ненавидел себя за эти слова, — сказал он тише. — каждый раз, когда повторял их про себя. но это была единственная страховка. если бы они знали правду... тебя бы уже не было.
Машина остановилась. Я выглянула в окно — клиника, частная, вся в белом и стекле. У входа уже стояли люди.
Он вышел из машины, открыл мою дверь, взял на руки — легко, будто я ничего не вешу. Я прижалась к нему щекой и закрыла глаза.
Внутри пахло лекарствами и чистотой. Кто-то говорил громко и деловито, кто-то перекатывал стойку с капельницами. Дима нёс меня по коридору и что-то отвечал врачам: перелом, ссадины, возможное сотрясение, обследовать, сделать всё, немедленно.
Меня положили на кушетку, и вокруг засуетились люди в белых халатах. Кто-то отдирал бинты, кто-то ставил катетер, кто-то светил фонариком в глаза.
Я искала взглядом Диму.
Он стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Без улыбки. Без облегчения.
: Дима, — позвала я слабо.
Он шагнул ближе, взял меня за руку.
Д: я здесь, — сказал он. — и больше я тебя никуда не отпущу. поняла?
Я попыталась улыбнуться, но вместо этого снова заплакала.
Врач сказал, что руку надо оперировать. Что ноги обработают и перевяжут. Что я должна лежать и не вставать минимум два дня.
Я кивнула на всё, потому что Дима держал меня за руку и не отпускал.
А в соседней палате уже ждал следователь Ильин с протоколом.
И диктофон с тремя часами записей, которые должны были отправить Сергея Борисовича туда, откуда он уже не выйдет.
Но это была уже другая история. Не моя.
Моя история сейчас была только об одном: я жива. Я здесь. И я не одна.