6 часть
Я шла спиной к нему и корчила рожицы, вытягивала губы трубочкой, закатывала глаза, изображала обезьяну — словно мне снова было лет пять, а не почти семнадцать. Пфф, кретин. Самонадеянный придурок в дорогом костюме, который решил, что может указывать мне, как жить. Я шла прямо перед ним, специально медленно, специально внаглую покачивая бёдрами, чтобы бесить его ещё больше.
Внезапно я оступилась. Нога соскользнула с гладкого паркета — или это он наколдовал, чтобы я упала? Чёрт его знает. Я потеряла равновесие, сердце на секунду ушло вниз. Не успела я даже вскрикнуть, как сильная мужская рука обхватила мою талию — стальная хватка, горячие пальцы впились в ткань майки — не давая мне упасть на пол. Я замерла, чувствуя, как моя грудь прижалась к его груди.
Со стороны это выглядело максимально странно. Двадцати четырёх летний мужчина — широкие плечи, татуировки, выступающие из-под расстёгнутого ворота рубашки, накаченное тело, которое чувствовалось даже через ткань пиджака — держит за талию шестнадцатилетнюю девочку. А её рука, моя рука, чисто инстинктивно вцепилась ему в грудь, прямо туда, где под белой тканью чувствовались твёрдые мышцы и учащённое сердцебиение.
Мы смотрели друг другу в глаза. Он — в мои тёмно-карие, почти чёрные, в которых можно заблудиться, как в ночном лесу без единого фонаря. А я — в его небесно-голубые, чистые и холодные одновременно, которые затягивают на глубину океана, где нет дна и не за что зацепиться. Время остановилось. Я слышала только его дыхание — ровное, глубокое — и своё собственное, сбившееся и частое.
Постояв так примерно минуту — или вечность, я не поняла — я пришла в себя. Резко, как от пощёчины. Я откинула его руку от своей талии, дёрнулась как ошпаренная, развернулась и пошла дальше. Затылком чувствовала его взгляд — тяжёлый, прожигающий.
Д: могла бы хоть спасибо сказать. — его голос прозвучал спокойно, даже лениво, но в нём чувствовалась сталь.
: сама бы справилась. — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — и больше меня не трогать. это, как ты говоришь — приказ.
Д: другие же мужики, старше меня, могут трогать. — сказал он с лёгкой издёвкой, и я сразу поняла намёк. Он говорил о моём занятии. О тех ночах, о чужих руках, о деньгах, которые я потом сжигала на очередную дозу.
Я остановилась на секунду, обернулась и посмотрела на него с ехидной, почти ядовитой улыбкой.
: они это за денежки делают. — выделила последнее слово и, не дожидаясь ответа, свернула за угол коридора.
Стервозности у меня было хоть отбавляй. Я выросла на улице, где ласковых не любят, а добрых съедают за завтраком. Я всегда могла постоять за себя — языком, кулаками, чем угодно. Но... этот «Дмитрий» был не промах. Это первый человек, которому моментами я не могу ничего ответить. Слова вылетают из головы, язык будто прилипает к нёбу, и я просто стою и молчу, как дура. Это бесило.
Зайдя на кухню, я выдохнула — наконец-то одна. Пространство было огромным, как в глянцевых журналах. Белые столешницы, чёрная техника, высокие потолки. Я подошла к холодильнику — такой я видела только в американских фильмах, огромный, с двумя дверцами, который тихо гудел и светился изнутри мягким светодиодным светом.
Открыв его, я оглядела содержимое. Полки ломились от еды: свежие овощи в контейнерах, сыры, нарезанное мясо на плоских тарелках, йогурты, соки, бутылки с разноцветными этикетками. Увидев мой любимый йогурт — вишнёвый, с кусочками шоколада — я достала его, почувствовав, как холодная пластиковая баночка охлаждает ладонь, и поставила на стол.
Стол был не простой, а целый остров из белого кварца с тёмными прожилками. Массивный, холодный, идеально гладкий. Я оставила йогурт на нём и теперь нужно было узнать, где находятся столовые приборы. Тут не было маленьких ящичков, к которым мы так привыкли в обычных квартирах. Все ящики в этом гарнитуре были огромные, выдвигались плавно, с мягким доводчиком.
Я открыла первый попавшийся ящик — и замерла.
Там, на бархатной тёмно-синей подложке, стояли бутылки. Дорогих марок. В этом золотом для меня ящике — потому что на таблетки и сигареты мне бы хватило одной такой — поблёскивали стеклянные бока. Самое дешёвое, что я там нашла, — это был ягермейстер, который в магазине стоит тысячи две. Другие же бутылки — с длинными горлышками, золотыми этикетками, запечатанные сургучом — были по цене от пятидесяти тысяч и выше.
Я разглядывала их, чувствуя, как внутри что-то шевелится. Не жадность, нет. Какое-то странное, горькое любопытство. Бутылки красиво переливались на свету лампы, а внутри них из стороны в сторону ходила тягучая жидкость. Я протянула руку и взяла одну из них, просто чтобы почувствовать вес. Стекло было холодным и гладким, как лёд.
Д: что ты делаешь? — раздался глухой, низкий голос прямо из-за моей спины.
Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила бутылку. Пальцы судорожно сжали горлышко, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я медленно развернулась к нему, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри всё дрожало.
: ложку искала для йогурта. — я кинула взгляд на стол-остров, где сиротливо стояла баночка с молочной продукцией, и потом снова посмотрела на него.
Д: не там ищешь. — его голос был ледяным. Никакого раздражения, никакой злости — просто констатация факта, от которой по спине побежали мурашки.
Он подошёл ко мне и встал слева — так близко, что я почувствовала запах его одеколона: что-то древесное, с горьковатым табачным оттенком. Он забрал у меня из рук бутылку — пальцы на секунду коснулись моих, и они были горячими — и поставил её обратно на бархат, аккуратно, ровно в круглый след, оставшийся на подложке. Затем он взял меня за запястье. Не больно, но уверенно — так, что я не смогла бы вырваться, даже если бы очень захотела. И повёл в другую сторону кухни.
Я шла за ним, как нашкодивший щенок, чувствуя, как его пальцы сжимают мою тонкую руку. Он остановился перед секцией с выдвижными ящиками, открыл один из них — и там, в идеальном порядке, лежали столовые приборы. Рядами. Ложки отдельно, вилки отдельно, ножи — в специальных прорезях. Всё из тяжёлого серебристого металла.
Д: вот. — отпустил моё запястье. — спрашивай в следующий раз, а не лазь по шкафам. я не люблю, когда кто-то роется в моих вещах. поняла?
: бля, ну извините. — пробормотала я, чувствуя, как щёки заливает краской.
Д: и материться перестань. — сказал он, и в его голосе опять прозвучал приказ. Короткий, не терпящий возражений. — со мной. без меня. вообще. чтобы я не слышал.
Он развернулся и вышел из кухни, не оглядываясь. Его шаги затихали в коридоре — тяжёлые, уверенные, хозяйские.
Я подождала секунду, прислушалась, а потом скорчила рожу ему вслед и передразнила шёпотом:
: материться перестань, бе-бе-бе, как бы не так.
И в этот момент он выглянул из-за угла. Медленно. Без звука. Просто его лицо появилось в проёме, и он посмотрел на меня суровым, тяжёлым взглядом — таким, от которого у меня внутри всё оборвалось. Я развернулась на пятках так резко, что чуть не поскользнулась на гладком полу, и тут же села за стол, спиной к нему. Сердце колотилось где-то в ушах.
Прошло минут десять. Я съела йогурт, почти не чувствуя вкуса — просто механически закидывала ложку в рот. Выкинула пустую баночку в мусорку, которую тоже еле как нашла — она оказалась встроенной в один из нижних шкафов, открывалась нажатием коленом. Помыла ложку под тёплой водой, вытерла руки о штаны, выключила свет на кухне и вышла.
Зайдя в комнату, я легла на кровать, и та мягко прогнулась под моим весом. Мишель спала там же, свернувшись тугим калачиком у подушки, её пушистый бок мерно поднимался и опускался. Тёплый комочек жизни в этом огромном холодном доме.
Я включила фильм на телефоне — какой-то старый триллер, который даже не собиралась смотреть — и уставилась в экран. Лёжа на боку, подперев голову рукой. Глаза медленно закрывались, веки тяжелели, но я старалась перебороть сон. Я всегда любила ночь. Любила это время, когда за окном сумерки, город затихает, и никто не требует от тебя ничего. Я хотела проводить больше времени в действии, в движении, пока весь мир спит. Но сегодня организм сдавался.
Не прошло и часа, как я уснула. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и упал на подушку, фильм продолжал играть мне прямо в ухо — голоса, выстрелы, музыка — но мне было плевать. Усталость взяла верх. Я провалилась в темноту, даже не успев натянуть одеяло. Мишель придвинулась ближе и ткнулась мокрым носом мне в щёку, но я уже ничего не чувствовала.