Ворон

Оказалось, что многолетняя вражда, изощрённые планы мести и жгучая ярость не шли ни в какое сравнение с тем, как Роллинс упорно впускал Каза в каждую интимную часть своей жизни. Бреккер никогда не сомневался, что делать в первом случае, а второе казалось ему изощрённой, но невыносимо сладкой пыткой.

Каз часто не знал как реагировать, что делать и не мог больше подозревать Пекку в том, что тот либо скоро наиграется, либо что-то задумал. Как минимум потому, что мужчина не боялся знакомить его с Алби, что являлся для него самым слабым местом и самым дорогим сокровищем. Зато боялся Каз. Юноша в принципе не представлял, как вести себя с детьми, а перспектива знакомства с Алби и вовсе вызывала ступор. Поэтому постоянно находил отговорки, оттягивал момент и старался покинуть дом Роллинса до того, как ребёнок просыпался, если оставался на ночь.

А оставался он всё чаще и чаще, постепенно забывая, что такое спать в одиночестве. Пекка так и наведывался в Клепку, когда Бреккер упирался, но в какой-то момент такие визиты стали исключением. Личные вещи из маленькой мрачной комнаты постепенно перекочевали во владения Роллинса. И совсем не в гостевую, как изначально предлагал мужчина. Хлам Каза в творческом беспорядке занимал место прямо в спальне, делая её не просто помещением для сна, а полноценно обжитой. Пекка ворчал для вида, но сам же тащил вещи Бреккера в свой дом или в кабинет в "Изумрудном дворце". Иногда даже во второй свой клуб, Каз оказался наотрез иметь дела лишь с борделем. Роллинс не настаивал и они оба остались при своём мнении. К слову, Пекка беспрекословно следовал новым санкциям и "Сладкое ателье" процветало, в отличии от проклятого "Зверинца". Каз злорадствовал искренне и почти всегда вслух, наслаждаясь тем, как Хелен Ван Хауден лишалась всего день за днём.

Дни пролетали один за одним. Нина, Матиас и Инеж отправили уже по пятому письму, делясь новостями и мелочами своего нового быта. Каждый из них преуспел в начинаниях и хорошо обустроился. Инеж выходила в рейды, которые страховали шуханские близнецы из ближнего окружения Николая Ланцова. Зеник активно занималась делами, что помогали вернуть жизнь Равки в привычное и мирное русло и даже Хельвар не чувствовал себя лишним в Ос Альте. Напротив, Николай умело воспользовался возможностью наглядно показать перемирие между фьерданцами и равкианцами и как можно ненавязчивее. Молодой король преуспел, дела его страны шли в гору, а Нина и Матиас прекрасно себя чувствовали.

Каз тоже делился тем, что происходило в Кеттердаме, но мастерски избегал подробности собственной личной жизни. А товарищи не настаивали и давали ему время, намёков в письмах не делала даже вездесущая Нина. И не только. Джеспер и Уайлен, к которым Бреккер наведывался практически каждый день, так же ни о чём не спрашивали. Смотрели понимающе, улыбались с тончайшим намёком, давали Казу время разобраться в себе и хранить свой секрет. Тот не говорил вслух, но был пылко признателен. Болтовни хватало со стороны банды Роллинса, но и те не вызывали должного раздражения и слишком уж органично вписывались со своим знанием в картину повседневной жизни.

Вообще ничего не говорил только Герриган, ограничиваясь понимающими взглядами. Здоровяк даже тактично научился стучать, чтобы ненароком не застать своего босса и Бреккера за чем-то неприличным. Конечно, Каз всегда заботился о том, чтобы двери были закрыты, ведь кабинет Роллинса так и остался проходным двором для его людей, но испытывал к Герригану смутное чувство благодарности за этот ненавязчивый жест.

Филип, в отличие от своего возлюбленного, на комментарии не скупился, только старался подтрунивать Каза наедине, чтобы окончательно не вогнать в краску. Больше всего себе позволял Доути, озвучивая целые ворчливые речи, но в случае с ним легко было перевести стрелки и заставить заткнуться. Подручный Пекки пылко ухаживал за матерью Уайлена и его романтические похождения обсуждать было куда интереснее, чем Бреккера. Доути был до нелепого романтичен, несколько старомоден в своих порывах, а Уайлен, глядя на это, сам заходился нецензурным ворчанием. Однако, Марья Хендрикс стремительно шла на поправку, выглядела цветущей и купчик быстро смирился. В конце концов, они с Доути точно поладят с одной на двоих манерой общения и, справедливости ради, мужчина действительно старался и к самому парню относился со своеобразной теплотой.

Удивительно, но Роллинс тоже молчал на людях и не отшучивался в ответ на многозначительные намеки даже в кругу своих. Держал руки при себе на встречах или во время ужинов в очередном ресторане, когда их можно было принять просто за деловых партнёров. Естественно, что по городу перешептывались, наблюдая за союзом двух некогда враждующих банд, только мало кто решался спрашивать. Иногда Пекка выдавал себя долгими тоскливыми взглядами или вовремя одернутыми руками, а Бреккер старался держать лицо, пока внутри пронзительно ныло. Секрет казался некой непосильной ношей и особенно сложно было в моменты, когда с Роллинсом во всю флиртовали. Тот наигранно поддерживал и, казалось, что фальшь в его словах и жестах замечал только Каз.

Отчаянно ревнующий Каз и он не мог признаться в этой слабости, вынашивая её в себе и позволяя пустить ядовитые корни.

Вот только мрачные мысли надолго в голове не задерживались, ведь Пекка мастерски умел заглушать их. Оказываясь наедине, мужчина не отказывал себе абсолютно ни в чём, сжимал Каза в порывистых жадных объятиях и целовал до искр перед глазами. Хрипло шептал, как же соскучился, пока брал юношу на любой поверхности своего и его кабинета и тот прекрасно понимал это чувство, хотя они и виделись каждый день. Роллинса, когда он рядом, но нельзя криво улыбнуться, дотронуться и не держать тайн, было слишком мало.

Каз уже не оправдывал их встречи делали, а свои ночёвки тем, что до дома Пекки ближе. Смотрел на свои вещи в его личном пространстве, трепетно запоминал каждый миг близости, но оставался непреклонен. Особенно, если мужчина снова заводил разговоры про Алби и наигранно, но с намёком сетовал на то, что не может Бреккера куда-то по-человечески сводить. Каз вяло огрызался, переводил тему и на самом деле боялся, что в какой-то момент станет слишком поздно, Роллинс устанет его ждать и всё закончится, как должно было вообще не начинаться.

Но Пекка упрямый и настолько по-дурацки трогательный в мелочах, что броня Каза идёт глубокими трещинами, он засматривается и уже не успевает себя остановить.

Да и как это возможно, если рядом с рыжим идиотом напряжение само покидает плечи, в ушах не стоит леденящий внутренности вой и хочется быть просто влюбленным юношей, без бремя ненависти, мести и невосполнимой потери? Бреккер очень хочет правдоподобно врать хотя бы самому себе, но больше не получается.

Шутки, приторные прозвища и праздная болтовня Роллинса на самом деле не раздражают и после долгого дня одно удовольствие заслушаться его певучим акцентом. Прикосновения желанны, не ассоциируются с ужасами Баржи и всё чаще хочется потянуться самостоятельно. И нелепые костюмы придают мужчине особый шарм, Каз глаза закатывает и критикует его вкус всего лишь для вида и по привычке.

Ведь по правде, Пекка Роллинс нравится ему именно таким, какой он есть. С их больной и трагической предысторией, без прикрас и попыток быть тем, кем на самом деле не являешься. Нравится его ритуальный бубнеж про Доути, похабные шутки, громкий заразительный смех и истории, что он пересказывает по десятому кругу. Нравится его привычка по-дурацки пить чай, в который уже не хочется что-то подсыпать. Нравится даже его надоедливое курение, Каз всё ещё морщится, но на Роллинсе запах табака совсем иной, не вызывает неприязнь и почти ему подходит. И особенно нравится, какой Пекка приставучий, щедрый на ласку и позволяющий сам с собой творить что угодно, если юноше вдруг вздумается.

Каз позорно вчистую проигрывает в сражениях с собственным разумом и принципами, очаровывается как наивный фермерский мальчик. Да и как тут устоять? Особенно, когда Роллинс сначала галантно его обхаживает, кормит ужином, который иногда даже сам и готовит, развлекает интересной беседой, а потом смеется как дурак с собственных шуток, бессовестно лапает совсем-совсем не сопротивляющегося юношу и тащит в постель чуть ли не на руках. Бреккер со всей своей силой воли сдаётся и не пытавшись толком.

Глаза Роллинса затянуты томной поволокой, он раскраснелся, тяжело дышит и смотрит снизу вверх с таким осязаемым восхищением, что натурально пьянит. Сегодня Каз плевать хотел на своё больное колено, Пекка прекрасно научился с этим справляться и особых сложностей старая рана не вызывает. Поэтому обнажённый юноша восседает на его бёдрах, дразнится, медлит и не пытается делать вид, что ему что-то не нравится.

Хотя, кое-что всё же вызывает легкое раздражение в моменте, вот только будоражит так же сильно, как наглые ладони Роллинса на его заднице. Мужчина любит не затыкаться во время близости и сегодня не исключение.

- Мой прекрасный смелый воронёнок, - хрипловато тянет Пекка.

Он разводит ягодицы юноши, подбирается смазанными пальцами ко входу, с восторгом наблюдает, как Каз нетерпеливо насаживается сам. Тело прошибает сладкая дрожь, Бреккер ёрзает и кусает губы, не сводя глаз с Роллинса. Снизу тот выглядит великолепно, так и манит коснуться, довериться полностью, отдаться. Вот только продолжает мурлыкать нелепые комплименты, а юноша не спешит затыкать его поцелуем, хотя он и напрашивается.

- Ты заткнуться можешь?

- Не даю тебе сосредоточиться? - хмыкает Пекка, надавливая подушечками пальцев на чувствительное местечко внутри.

Каз стонет уже не стесняясь, ведь в комнате Роллинса никто не услышит, насколько ему хорошо, звукоизоляция действительно прекрасная. Однако, удовольствие не отвлекает от вспышки раздражения и юноша ворчит, стараясь сделать лицо свирепым:

- Я сейчас в том положении, чтобы встать и уйти, если ты не прекратишь паясничать.

Пекка, мерзавец, театрально закатывает глаза и нарочно наращивает темп, заставляя Каза сильно прогнуться в спине и почти перестать думать.

- Правда этого хочешь, птенчик?

Однозначно нет, но Бреккер тоже та ещё упрямая зараза. С усилием отводит руки Роллинса от своих бёдер и не даёт успеть найти им иное применение. Каз прижимает запястья мужчины по обе стороны от его головы и шепчет в самые губы:

- Хочу, чтобы ты помолчал и не смел меня касаться. Я сам.

Самому непонятно, откуда эта смелость и с каких пор не сложно говорить вслух о своих желаниях. С Пеккой оказывается слишком просто быть смелым в этом плане, он поддерживает каждое начинание, никогда не смеётся, хвалит, искренне наслаждается каждым порывом. И Каз хочет. Хочет дразнить, извиваться на его бёдрах, контролировать темп и наслаждаться видом Роллинса, подчиняющегося и теряющего контроль. Тот прямо сейчас повинуется, расслабляется полностью и зачарованно смотрит на юношу, как на некое ожившее божество. Бреккер нервно кусает губы, заводит руку назад, обхватывая член мужчины, приподнимается и мучительно медленно насаживается.

Святые. Стоит опуститься до конца, как глаза сами собой закатываются в истоме и низ живота обжигает мучительным удовольствием. Чувство своеобразного контроля подстёгивает ещё больше, Каз плавно выгибается, откидывает голову назад и начинает двигаться так, как ему нравится и хочется. Сначала медленно, приспосабливаясь и дурея от того, что в этой позе Пекка так глубоко в нём. Но Бреккер жадный до удовольствия, ускоряется с каждым мигом и по итогу совершенно развратно скачет на чужом члене, хрипло выстанывая имя Роллинса.

Тот не прикасается и отчётливо видно, какой выдержки ему это стоит. Руки, лежащие на подушках, сжимаются в кулаки, губа прикушена и бёдра мужчины ощутимо подрагивают от желания двинуться навстречу. Однако, он терпит, повинуется, пожирает Каза глазами и происходящее всё равно доставляет ему удовольствие.

- Птенчик мой.

- Вот так, Каз, умница.

- Мой хороший, сожми меня сильнее.

- Потрогай себя, покажи как тебе хорошо со мной.

Его слова действуют ошеломляюще. Ситуация всё ещё под контролем Каза, но он подчиняется каждому слову, ведь хочет не меньше. Сжимается вокруг члена Пекки, остро чувствуя каждую венку и движения от этого сбиваются, становятся хаотичными и отрывистыми. Несколько смущённо касается руками своей груди, обводя ареолы напряжённых сосков, сдавленно стонет и ведёт ниже, изучая себя. И глаз не может оторвать от Роллинса, заводится от неприкрытого восторга в его взгляде.

Пекка вообще-то ничего не делает, послушно лежит, сдерживается, любуется. Разве что всё ещё замолчать не может, но когда он стонет имя Каза, тот готов простить ему всё. И даже так, Роллинс одним своим видом вызывает дикое и неистовое желание касаться его, прижаться всем телом, целоваться до головокружения. Бреккер не может устоять, откидывает взмокшую чёлку со лба и зовёт:

- Иди ко мне.

Пекку не нужно просить дважды. Он рывком принимает сидячее положение и Каз задыхается от его жадных рук, поцелуев, горячей кожи и глубоких толчков снизу. Целует в ответ, наслаждаясь тем, как приятно щекочет щетина, льнёт к широкой груди и перестаёт слышать хриплые бормотания, полностью отдавшись моменту. Бреккер едва ли понимает, что улыбается как сумасшедший между поцелуями и кончает почти не прикасаясь к себе, жара мужчины оказывается достаточно.

Роллинс не спешит его отпускать после собственного оргазма, обнимает, лениво гладит в уязвимом месте между лопаток. Каз устало роняет голову на его плечо и сам не хочет разрывать тактильный контакт. С ним тепло, уютно и, откровения ради, Бреккер на самом деле любит эти объятия после близости не меньше Роллинса.

Мужчина в такие моменты особенно приставучий, ласковый, абсолютно счастливый. Гладит спину, почесывает, целует в макушку и участливо спрашивает:

- Пить хочешь?

Каз отрицательно мычит, не желая поднимать голову, чем вызывает у Пекки беззлобный смешок:

- А чего хочешь?

Вообще-то Каз слишком много чего хочет, этот бесконечный список берёт начало с самого детства. Он не особо желает сейчас размышлять об этом, углубляться, анализировать, но всё равно невольно задумывается. Особенно о том, что Роллинс часто спрашивает про его желания или угадывает. Бреккер в ответ совсем нет и почему-то это грызёт изнутри, взывая к спящей совести.

- Умереть под весом собственного золота, - ворчит Каз и, благо, неуверенные нотки в его голосе заглушает чужое плечо.

- Какая прелесть, - коротко вздыхает Пекка.

Даже не сводит в шутку, не разгоняет тему, просто вздыхает и гладит по волосам. А у юноши все чувства вмиг обостряются, особенно в районе грудной клетки, он отнимает голову от плеча Роллинса, пристально смотрит в глаза и спрашивает раньше, чем успевает передумать и себя одернуть:

- А чего хочешь ты?

Брови мужчины приподнимаются, выдавая удивление, а потом он пожимает плечами, улыбается с некоторой робостью и отвечает абсолютно буднично:

- Много чего, птенчик. Прибыли побольше, равкиансую водку в подарок от Ланцова, он мне лично ящик обещал. Чтобы Доути ворчал поменьше. Дожди эти надоели, погоду получше тоже хотелось бы. В постель тебя затащить, само собой. Сводить Алби в парк аттракционов. И тебя тоже, познакомились бы наконец-то нормально. Ну, или за завтраком, мне, знаешь ли, по душе готовить. Однозначно, хочу накормить вас завтраком! И запонки хочу как у вашего Ротти, мне бы к костюму подошло, а он не признается где взял. О, ещё в картишки хочу с твоим Джесом сыграть и поддаться, пускай порадуется. Мой Доути не даёт поддаваться, сразу понимает, никакого удовольствия. Или...

Каз не сдерживает тихий смех, но продолжает выразительно смотреть в чужие глаза, давая понять, что не удовлетворен ответом. Пекка сдаётся, прекращает перечислять предсказуемые желания и его улыбка вдруг становится такой щемяще искренней, неуверенной, что у Бреккера сердце бешено заходится. Роллинс с этими его веснушками, мягким взглядом и алым румянцем на заросших щеках кажется сейчас смущённым мальчишкой и отвечает под стать, на грани слышимости, но обескураживающе честно.

- Хочу не быть твоей тайной.

Руки прошибает дрожью, Каз не находит никакого правильного ответа и жалеет, что вообще спросил. Он думает про это бесконечно долго, спорит сам с собой и никогда не приходит к решению. А Пекка не торопит даже сейчас, утягивая в очередной поцелуй, на который Бреккер отвечает так отчаянно нежно, что почти стыдно.

И делает мысленную пометку, что подумает снова.

***

Каз ни в коем случае не считает себя ревнивым, сколько бы Филип над ним не подтрунивал. Вовсе нет, его просто-напросто раздражает сам факт чужой тактильности, которую Роллинс в своей шутливой манере проявляет чуть ли не каждому первому встречному. Будь это не Роллинс, Бреккер тоже раздражался бы.

И особенно злит, что в какой-то день Хелен Ван Хауден всё-таки добивается аудиенции. Она отчаянно пытается сохранить хоть что-то, а Пекка, который игнорировал её неделями, терпит поражение и соглашается навстречу. Каз до самого вечера ходит злющим, прикидывая в голове самые изощрённые способы убийства и слушать не хочет оправдания Роллинса. Тот признаётся, что просто не хочет быть последним гадом, выслушает и выставит её. Юноша желчно высказывается, что энное количество лет назад его совсем не волновало, каким гадом он окажется, когда обрекал двух обманутых мальчиков на смерть на улице. Пекка хочет поспорить, но взбешённый Каз уходит и не появляется в его клубе до тех пор, пока не замечает Танте Хелен.

Не хочется быть мелочным и устраивать сцены, вот только эмоции хлещут через край. Бреккер зол на Роллинса до алой пелены перед глазами и это несколько забавно, учитывая то, что утром он мужчине виски массировал с особым трепетом и почти улыбался. Пока Пекка не упомянул про встречу с гадкой женщиной и Каз не вышел из себя.

Врать самому себе, что он по делу, глупость та ещё, но Бреккер на всякий случай берёт папки с документами. С которыми ему не нужна ни помощь Роллинса, ни его мнение, но кому какая разница? Если бы вместо Хелен был кто-то другой, юноша не стал бы драматизировать. И в кабинет он заходит как в свой собственный и полностью уверенный в своей правоте.

Пекка реагирует спокойно, лишь вздыхает украдкой, кивком приглашая Каза сесть в свободное кресло и подождать, а сам возвращается к диалогу с Хелен, изображая из себя само добродушие и галантность. Женщина же кривится при виде Бреккера, высокомерно смотрит на него, как на грязь под своими туфлями, но молчит. Сама играет раскаяние и святую невинность перед Роллинсом, будто тот поверит. Откровенно говоря, выглядит она жалко, затравленно, а слой штукатурки и изысканное платье совершенно не помогают сохранить остатки достоинства.

Каз как можно вальяжнее устраивается в кресле, лениво листает бумаги и злорадно думает про её конец. Как минимум ради Инеж, что натерпелась от старой суки, но выше того, чтобы мстить. А Бреккер с удовольствием падёт ниже и лично сомкнет руки на надушенной приторными духами шее, когда придёт время.

Юноша полностью погружен в кровожадные мысли, искоса наблюдает за бесполезной беседой, явно мешает и нервирует Хелен. Надолго её терпения не хватает и когда Каз особенно громко шуршит бумагами, она обращается к нему и цедит сквозь зубы:

- Господин Бреккер, вообще-то мне назначено, не соизволите оставить нас наедине?

Сдержать торжественную мрачную улыбку не получается. Видно, как сложно Хелен даётся официальное обращение и это доставляет особенное извращённое удовольствие. Роллинс кидает на юношу предупреждающий взгляд, но куда там?

- У меня важное дело, бизнеса касается. Кажется, вы раньше в таком разбирались и должны понимать, что не терпит отлагательств, - в тон ей тянет Бреккер.

Её глаза блестят ядовитой яростью и в долгу Хелен не остаётся, язвительно отбросив официальные обращения:

- Понимаю, но может не будешь мешать взрослым разговаривать?

- Я не спрашивал мнения опальной проститутки в павлиньих перьях.

- С каких пор мелкий канальный крысеныш возымел такое самомнение, Бреккер?

- Зато крысеныш может входить сюда не только когда ему назначено.

- Прекратите оба! - выходит из себя Роллинс, не дав Хелен высказать что-то в ответ.

Что у неё, что у Каза дыхание от злости сбивается и они готовы вцепиться друг другу в глотки. Пекка осуждающе смотрит на обоих, подходит к Хелен, доверительно кладёт руки ей на плечи. Та самодовольно ухмыляется, не прерывая зрительный контакт с юношей, а он слишком сильно сжимает папку, лишь бы не вскочить. Внутри клокочет праведный гнев, обида, проклятая, чтоб её, ревность и плевать уже на Танте Хелен. Палитра эмоций касается Роллинса, который выбрал её, чтобы успокоить и Каз буквально в шаге от того, чтобы после этой сцены никогда больше с ним не контактировать.

А потом Пекка говорит то, за что Бреккер и вовсе хочет убить его на месте.

- Хелен, дорогая, я, конечно, хорошо к тебе отношусь, но не потерплю, что моему возлюбленному хамят в моём же кабинете. Наш разговор окончен, - спокойно произносит мужчина и мягко подталкивает застывшую в изумлении Хелен к выходу, закрывая за ней дверь.

У Каза моментально мир рушится, не меньше. Сказать такое Хелен Ван Хауден равносильно тому, что пройтись с рупором по всему Кеттердаму. Старый ублюдок, неужели он настолько не хотел быть секретом, что решил всё разрушить одной неосторожной фразой? Бреккера натурально штормит, когда он вскакивает на ноги, папка падает на пол, усеивая ковёр ворохом бумаг, а из-за оглушительного стука в висках уши закладывает и не слышно нелепых извинений Роллинса. Каз смотрит на него и чужая фигура плывёт перед глазами, замахивается тростью, но руки слишком сильно дрожат от эмоций, он промахивается. Мужчина перехватывает трость, пытается встряхнуть его, привлечь к себе, объясниться, а Бреккер не позволяет. Злость придаёт сил вывернуться, он нападает почти вслепую, пока Пекка ловко уходит от ударов.

- Каз! - Роллинс честно пытается достучаться, что-то сказать, но юноша слышит только ехидный смех мёртвого Джорди, который снова оказался прав.

Никогда нельзя было Роллинсу верить и вообще с ним связаться, сам виноват.

Бреккер всё-таки попадает кулаком в нос и, видимо, задевает сосуд. Пекка застывает на месте, морщится и с удивлением моргает, не готовый к тому, что кровь практически хлещет. Хороший удар, наверняка боль отдаёт в виски, а Казу всё равно уже. Он покидает кабинет, нарочно громко хлопая дверью, останавливается в приёмной, чтобы перевести дух и дождаться, что Роллинс пойдет следом.

Роллинс не идёт. Секретарь лишь раз бросает на Каза безучастный взгляд, молчит и что-то увлечённо черкает в гроссбухах. На первом этаже слышно шум посетителей клуба. За дверью кабинета - тишина. А в голове Бреккера бардак, сотни голосов, язвительно вторящих о том, что все знают. Он спускается, идёт через шумный зал и чудится, что каждый человек смотрит на него насмешливо. Кажется, что все они в курсе того, чем Каз занимается с Роллинсом наедине, что шушукаются об этом по углам и смеются с его глупости.

Кажется ровно до того момента, пока Бреккер не оказывается на улице. Холодно, мерзко, сыро, а эмоции стихают так же быстро, как вспыхнули. Трезвой головой юноша понимает, что всем плевать и слишком много кто уже догадывался про тесные отношения двух лидеров преступных банд. В Кеттердаме же не идиоты живут. Тем более, близкие люди относились к этому знанию спокойно. А сам Каз был...счастлив?

Голоса совсем стихают от осознания собственной глупости и Бреккер обречённо признаёт, что да, счастлив. Счастлив вместе с Пеккой Роллинсом, который когда-то стал причиной всех его потерь, а сегодня утром млел под его не совсем умелыми руками и без стыда, страха и сомнения назвал своим возлюбленным. Конечно, Каз всё ещё хочет его стукнуть, вот только ему правда стыдно и не хочется его терять. Даже если Пекка болтливый надоедливый ублюдок, и надо бы вернуться, чтобы не стало поздно.

Должно быть, удар действительно спровоцировал мигрень. Пекка сидит на диване, откинувшись на спинку, в носу у него вата, а на лбу мокрая тряпка. Он болезненно морщится даже от звука дверей, лишь мельком смотрит на юношу и ни слова не говорит, когда тот садится рядом. А Каз старается казаться смелым, пока от сожаления горят кончики ушей и в области груди до мерзкого тяжело.

- Я думал, ты только в постели не умеешь затыкаться в нужный момент, - говорит Бреккер.

Наверняка это самая отвратительная фраза и самая нелепая попытка разрядить обстановку из всех возможных. Роллинсу не смешно, на Каза он не смотрит и отвечает сухо:

- Ты тоже не умеешь остановиться в нужный момент из-за своих вспышек ревности.

- Роллинс, - громче чем нужно и угрожающе начинает Каз, вот только продолжить ему не дают.

- Я тоже думал, что тебе не противна мысль быть со мной. Как видишь, птенчик, мы оба отвратительно думаем.

От тона Роллинса и болезненной судороги на его побледневшем лице Бреккеру и самому становится горько. Они ведь оба знают, что Казу не противно, иначе его бы здесь сейчас не было, но... Юноша совсем не умеет говорить об этом, извиняться тем более, но искренне готов попытаться.

- Я не хотел сделать тебе больно, - почти шепчет Бреккер и мужчина хотя бы начинает на него смотреть, пока вяло огрызается в ответ.

- Моя голова доказывает обратное. Но ничего, через часик придёт гриш из целителей, можешь не волноваться.

Ответить нечего, а тишина между ними ощущается неестественной, тягостной и неправильной. Роллинс всё ещё смотрит, словно ждёт чего-то, а Каз бесконечно долго решается, боится опоздать и всё равно медлит. Думает, что мужчина специально взывает к совести, манипулирует, вот только Бреккер готов его простить и решительно снимает перчатки. С Пеккой вообще безопасно и легко находиться без них, с голой кожей и не менее голым сердцем, которое исполняет гулкие кувырки в грудной клетке, чувствует так много, а мужчина всегда слишком трепетно к нему относится.

Бреккер прерывисто дышит, как перед прыжком, перебрасывает ногу и садится на его бёдра, лицом к лицу. Колено тут же неприятно тянет и, должно быть, дискомфорт проступает на лице. Роллинс не пытается прогнать, но и не обнимает как обычно, сглатывает и говорит устало:

- Дурной, нога же болеть будет.

Бреккер хмурится, шарит по внутренним карманам его пиджака, находя мазь, согревает её между пальцами и пожимает плечами:

- Вот гриш придёт и меня подлечит.

- А встречать его будешь так же меня оседлав или нам лучше по разным углам рассесться? - ехидничает Пекка, но всё равно тянется к рукам Каза, когда он начинает массировать больные виски.

- Не дёргайся.

Роллинс слушается и с каждым движением напряжение медленно покидает его плечи, дыхание выравнивается, а лицо больше не дёргается от боли. Бреккер очень аккуратный, почти благоговейно надавливает подушечками пальцев, ведёт к затылку, гладит, ласкает. А сам нервничает, напрягается и пытается собраться с мыслями, чтобы сказать то, что гложет. Пекка не торопит, прикрывает глаза и это толкает выдать правду.

- Часто я просто не знаю как себя с тобой вести. Знаешь ли, в Бочке не особо учат душевным мудростям. И иногда мне кажется, что ты специально меня провоцируешь, чтобы потом манипулировать чувством вины и заставлять меня делать то, что ты хочешь.

Каз теряется, выпалив это, а Роллинс слабо улыбается, снова открывая глаза.

- Только отчасти, птенчик. Я же жулик, не забывай. Но моментами тебя просто очень долго просить сделать то, что ты и сам сделать хочешь, - виновато признаётся мужчина.

На самом деле Каз даже не злится и частично согласен. Фыркает, ёрзает, когда становится неудобно сидеть и Пекка наконец-то тянет к нему руки. Опять лапает за задницу, но ласково, без пошлого подтекста и ластится к рукам юноши, не обращая внимания, что мокрая ткань со лба падает. Такой невыносимый старый идиот, но такой трогательно свой, что Бреккер ещё кое в чем признаётся со вздохом:

- Это работает.

- Ты против? - мягко спрашивает Роллинс, подставляя голову под ленивые почесывания.

Каз совсем не против, но сказать решает иначе:

- Ты говорил, что хочешь накормить меня и своего сына завтраком. А как насчёт ужина? Например... завтра вечером?

На миг страшно становится, что намёк будет не понят, вот только зря. Пекка ещё как понимает и у него глаза моментально загораются торжественной, но нежной радостью. И Бреккеру невероятно нравится видеть его таким на самом деле, даже с ватой в носу.

Мужчина тихонько хмыкает, растягивает губы в игривой улыбке и говорит вкрадчиво, с родными уже лукавыми нотками:

- Если ты так хочешь, то конечно. Правда, я если готовлю, то много и сытно, а ты у меня худющий, придётся постараться всё съесть.

- Если моих стараний не хватит, то тебе не придётся готовить нам завтрак, - робко отвечает Каз, намекая о том, что останется.

Роллинс понимает, что он имеет ввиду и выглядит ещё счастливее. Не обращает внимание на мигрень и порывисто тянется к губам юноши, сцеловывая неуверенную улыбку. А Бреккер и в поцелуй продолжает улыбаться, самому становится так легко и приятно, будто груз с плеч падает.

И когда гриш приходит и застаёт их целующимися, Каз не отстраняется, не вскакивает и не стыдится. Ведь какая разница на самом деле, кто увидит и кто что подумает. Про Каза Бреккера говорили и хуже без всяких причин, а сейчас он хотя бы счастливый.