Ворон

Каз думал, что утром Пекка забудет про глупое предложение и они займутся делами и очень зря.

Настроение у Роллинса было на редкость прекрасное. Мужчина с рвением брался за все, что угодно, лишь бы поскорее завершить дела здесь. Бреккер ехидно отметил, что такими темпами может сам беззаботно проваляться в кровати, Пекка прекрасно справляется. Тот даже не спорил.

В итоге пара суток ушла на все важные оформления документов и дарственных. Удалось так же найти повозку с хмурым пожилым извозчиком, который довёз их до Истамеры за ещё неполные два дня. И всю дорогу Роллинс не переставал Каза нагло тискать и по десятому разу пересказывать забавные случаи из своей молодости. Раздражал, да, но несмелая улыбка почему-то трогала губы украдкой.

И Пекка хорошо отвлекал от любых внутренних метаний, даже являясь основной их причиной. Всё, что мужчина ему говорил, включая это проклятое "я твой" слишком отпечаталось в памяти. Мертвецы твердили, что это ложь, сказать можно всё что угодно, а Каз просто наивный дурак. Он и сам убеждал себя в этом, но некая потаённая и упрямая часть хотела, чтобы всё было иначе.

Мысли доводили до головной боли, но Бреккер не придавал ей особого значения. Зато замечал, если Пекка опять жмурится из-за своих мигреней и боролся с желанием что-то с этим сделать. Опять твердил самому себе, что это ответная услуга за массаж колена. Только верить в это становилось всё сложнее и сложнее.

До Истамеры добрались глубоким вечером. Город не спал, так же празднуя состоявшуюся революцию и найти номер получилось не с первой попытки. Роллинс ещё настаивал на одном спальном месте, а потом до самого отхода ко сну слушал ворчание Каза. Но не реагировал, а Бреккер демонстрировал недовольство лишь потому, что внутри скреблась неуверенность пополам со страхом. Даже засыпать рядом с мужчиной и принимать его прикосновения не получалось без непонятного трепета, волн мурашек и дрожи до самых кончиков пальцев. Юноша думал, что привыкнет, но каждый новый раз упрямо ощущался как первый.

Зачем Каз вообще ляпнул, что поедет с Роллинсом? Вроде бы ничего такого, но проклятая поездка ощущалась чем-то неуместно личным. Слишком интимным для двух врагов, слишком обыденным и настоящим. Таким вещам нет места между ними, а Бреккер всё ещё здесь, слушает праздную болтовню Пекки и позволяет взять себя под локоть, когда они покидают номер.

На улицах шумно и праздно. Казу слегка не по себе от толп весёлых каэльцев и он неосознанно жмется плотнее к Роллинсу. Тот с нескрываемым удовольствием тянет ближе и ближе, рассказывает на ухо глупости и совсем не стесняется людей вокруг. Спешить сейчас некуда и они прогуливаются по широким улицам беззаботно, праздно. Как будто...самая обычная пара. От подобной мысли стыдно, до горького смешно и хочется выкинуть её из головы и никогда больше не обманываться.

Естественно, Бреккер пытается всё испортить своим ядом и мелкими пакостями. Такими наивными и детскими, от которых даже легче не становится. Специально наступает Роллинсу на ноги, а тот с придыханием говорит, что понесёт его на руках раз так. Отказывается перекусить, чтобы не тратить драгоценное время, а мужчина всё равно тащит в закусочную и берёт именно то, что Казу нравится. Высказывается, что местные - бездельники и в Истамере не на что смотреть, а Пекка лукаво отмечает, что для не заинтересованного Каз слишком внимательно изучает всё взглядом. И, конечно же, ворчит в тот момент, когда Роллинс арендует повозку и называет услужливому извозчику маршрут. Просто потому, что лишняя трата денег и вообще какой смысл ехать в лес, который они уже видели?

Но едут они не совсем в лес.

Поселение, возле которого они останавливаются, язык едва ли поворачивается даже деревней назвать. Оно состоит из покосившихся деревянных домишек с соломенными крышами, бо́льшая часть из которых заброшена. Улицы - всего лишь узкие криво вытоптанные тропинки среди снега. В одном из запущенных дворов видно скрюченную в три погибели старушку. Более-менее приличное здание с облупившейся светлой краской напоминает местную лавку и возле неё два мужчины маргинальной наружности выясняют отношения на повышенных тонах. Из некоторых жилых домов через старые трубы стелется дым. А заборы везде покосившиеся от времени или их нет вовсе.

Роллинс смотрит на это и в его глазах отчётливо читается светлая грусть. Не застарелая печаль, а что-то щемящее, искреннее, с оттенком боли и принятия. Он улыбается задумчиво, но выражение лица всё равно не выражает радости. Казу кажется, что он становится свидетелем чего-то личного, сокровенного и уже не в первый раз. А Пекка как будто совсем не против доверить ему эту часть себя.

Забавно. По этим самым частям, которые Каз невольно про него узнавал, складывался портрет, совершенно не похожий на образ чудовища, что жил в голове больше восьми лет. Верить не хочется, но Бреккер никогда не отрицает факты. А факты почему-то указывают, что прямо сейчас перед ним просто уставший мужчина, который впервые за много лет оказался в тех краях, где он вырос. Где когда-то давным-давно был таким же мальчиком, каким был сам Каз.

Юноша повинуется странному порыву, сам сжимает его локоть и тихо спрашивает, указывая на дома:

- Какой из них твой?

Губы Роллинса трогает печальная улыбка, а в глазах проясняется. Он хмыкает, почесывая бороду:

- Снесли давно, меня здесь не было больше лет, чем ты живёшь, птенчик. Неудивительно, сам видишь, дыра ещё та.

- А родня? - начинает Каз, но осекается.

Вопрос сентиментальный до глупости. Какая ему разница? Пользы эта информация не даст и задавать его Роллинсу кажется почти бесчестным. Какая ирония, Каз Бреккер переживает за чувства своего врага. Он точно сошёл с ума и скорей бы их путешествие закончилось и всё стало как раньше. Скорей бы оказаться дома, где всё это кончится и даже воспоминания сотрутся и станут таким же призраком, как родина Роллинса. Или даже родина самого Каза, он едва ли помнит Лиж.

- Родители уже точно на том свете. Братья, наверное, тоже, я не питал надежд найти кого-то живым, - отвечает Пекка и дышать становится трудно.

- Братья?

Мужчина усмехается, но совсем без грусти. Пожимает плечами и привлекает Каза в объятия, из которых тот не смеет вырваться.

- Обычная история для подобных мест, малыш. Рожали много, не все доживали до юношества, а лишние руки в хозяйстве всегда нужны. Это я крепким родился и смышлёным, не всем так повезло. Если бы ты сам родился раньше, то и у тебя был бы не один брат. Сейчас меня здесь никто не вспомнит, но какая разница? Родня ждёт меня в Керчии. Да и ты холодный совсем, мерзлявое создание. Пошли, пройдемся, согреешься.

Мужчина действительно говорит без сожаления. Наверняка он научился с годами отпускать прошлое. И Каз не возражает, семенит следом, чтобы ещё раз посмотреть с ним на зачарованный лес, но уже глазами человека.

Зрелище мало чем отличается от их первого визита сюда. Бреккер опять засматривается на вековые деревья, солнечные лучи, льющиеся меж ветвей и золотую пыльцу. Роллинс напоминает, что нужно загадать желание и улыбается ему. Каз не хочет заниматься такими глупостями, как и тогда, но... В этом месте сложно игнорировать желания, даже те, в которых самому себе не признаешься. Юноша хочет, чтобы всё просто стало понятно. И, наверное, не должен желать ничего больше, но вот, проклятье: самым волшебным и завораживающим в сказочном лесу снова оказывается Пекка Роллинс.

Бреккер смотрит на него, слушает болтовню и глаз отвести не может. Смотрит в лесу, смотрит по дороге обратно, смотрит в Истамере. Пекка тоже смотрит, долго, многообещающе и до дурного нежно. Юноша изо всех сил старается унять неровное дыхание и отогнать трепетное предвкушение. Но оно не уходит, как и слова Роллинса, въевшиеся в память.

"Я здесь. Я твой."

У Пекки как будто в глазах это читается, а Каз упорно пытается не видеть. Говорит про дела, про планы в Кеттердаме, оттягивая момент, когда они поднимутся в номер. Номер, кстати, впервые за всё путешествие сносный и юноша говорит даже об этом, когда темы для разговоров заканчиваются. Роллинс смеется и упускает возможность сделать пошлый намёк.

Потом упускает такие возможности снова, когда они уже поднимаются. Как будто не он пару дней назад шептал томные обещания на ушко или ублюдок опять испытывает на прочность. Каза ни капли это не задевает, совсем. Он всего лишь угрюмо замолкает, когда садится на кровать. Снимает пиджак, жилет, аккуратно складывает рядом с постелью, разувается и думает о том, стоит ли снять брюки или спать в них будет сносно. Роллинс всё равно наверняка станет разминать его ногу, поэтому можно немного облегчить ему задачу. Бреккер собирается, но успевает только расстегнуть ремень и застыть. Потому что мужчина опускается перед ним на колени, улыбается как ни в чём не бывало и смотрит сияющими глазами снизу вверх.

Каз не видит, но чувствует, как заливается краской до самых кончиков ушей. Роллинс у его ног выглядит просто ошеломляюще соблазнительно и разум тут же рисует греховные картинки. Дышать через раз приходится, пока Пекка нагло тянет брюки вниз, оголяя ноги, отбрасывает вещь куда-то в сторону, так же поступает с носками. Напряжение сводит низ живота и Каз криво усмехается:

- Тебе идёт быть у моих ног.

Роллинс не сдерживает смешок, а его улыбка приобретает игривый оттенок, когда он отвечает:

- Я предпочёл бы, чтобы они ещё были раздвинуты для меня.

Хочется назло ему свести колени вместе, но Бреккер сдерживается. Выразительно хмурится и в упор смотрит, что мужчина делает. Тот лениво водит ладонями по его коленям, разгоняя толпы мурашек и находит подушечками пальцев те точки, из-за которых хочется сладко выдохнуть. Каз всё ещё держит себя в руках, но по нему всё равно красноречиво видно, насколько он не равнодушен к происходящему.

- О чём задумался, птенчик? - бесхитростно спрашивает Пекка, начиная разминать суставы.

От его ладоней, тёплых и шершавых, опять приятно до томного жара. Бреккер старается подобрать слова, а голова не соображает абсолютно. Голоса затыкаются, тело обманывается этой безопасностью и лаской, расслабляется. Буквально всё против Каза, но он ворчит из чистого упрямства:

- Думаю, как же мне жаль, что я не нагадил тебе на голову, когда была возможность. Упустил бесценный шанс.

- Я буду рад, если это будет единственная твоя причина сожалений, когда ты со мной.

От ответа юношу снова бросает в жар. Такие простые слова, а Пекка ещё смотрит пристально, не отводит глаз даже когда наклоняется и касается губами коленной чашечки. Его надо прогнать немедленно, пока не стало слишком поздно, но Каз не может. И Роллинс этим пользуется, оставляет россыпь жалящих поцелуев, удовлетворённо щурится и беззастенчиво лапает бёдра.

- Роллинс, - голос юноши срывается, и он сам уже не знает, что собирается сказать.

Попросить перестать? Приказать продолжить? Назвать идиотом? Любой из вариантов кажется неубедительным.

- Тш-ш-ш. Если хочешь, то остановимся. Но если хочешь быть со мной - просто будь.

В горле встаёт ком. Каз по-настоящему хочет быть с ним, здесь и сейчас, но не уверен ни в чём. У него опыта никакого и перспектива отдаться своему врагу пугает. Даже если Роллинс не сделает больно. Бреккер осторожно тянет руку, гладит по щеке, надеясь, что мужчина сможет понять его без слов.

В глазах Пекки загорается искренняя торжественная радость. Он ластится к ладони Каза, касается губами пальцев, заставляя дрожать. Потом вовсе прихватывает подушечки, медленно ласкает языком. Это так стыдно, волнительно и юноша насмотреться не может. Роллинс перед ним на коленях, с его пальцами во рту и смотрит снизу с дерзким обещанием и вызовом. А стоит представить, что вместо пальцев может быть что-то другое, как любые сомнения покидают голову.

Пекка понимает всё прекрасно.

- Не бойся. Начнём с ма́лого, птенчик, - мурлычет мужчина.

Он достаточно осторожен, снова склоняется к ногам Каза, оставляет невесомые дразнящие поцелуи над коленной чашечкой, ближе к бедру. Из-за того, что Роллинс так церемонится, у юноши внутри загорается искра неповиновения.

- Возишься со мной, как с фьерданской девственницей.

- Я бы не стал отсасывать фьерданской девственнице стоя на коленях, - парирует Пекка, нежно прикусывая внутреннюю сторону бедра.

Бреккер ахает и так сильно хочет его треснуть по рыжей макушке. Однако, заткнуть его болтливый рот хочет куда сильнее, демонстративно ёрзает и не прерывает зрительный контакт. Роллинс явно настроен выиграть эту игру в гляделки и использует грязные приёмы. Прихватывает зубами кромку нижнего белья, тянет вниз и очень многозначительно подмигивает. Теперь без слов понимает Каз и приподнимается, позволяя стащить с себя тряпку. Возбуждение предстаёт перед мужчиной во всей красе, стыд заливает лицо, но Бреккер всё равно с придыханием смотрит на развратную картину между своих ног.

- Хороший птенчик, - Пекка облизывает губы и наклоняется ближе.

Горячее дыхание мужчины касается головки и Бреккер не выдерживает, зажмуривается, старается унять тяжёлое дыхание и волнительную дрожь. Подобный расклад Роллинса не устраивает. Он крепко хватает за задницу, тянет бёдра юноши практически вплотную к своему лицу, но не спешит выполнять свои обещания.

- Смотри на меня, Каз. Я хочу видеть, как тебе хорошо. Или мне придётся притормозить.

Юноша издаёт недовольное шипение, но слушается. Смотрит прямо в наглые изумрудные глаза и кажется, что он действительно видит неистовый пляс чертей в их глубине. Пекка улыбается и медленно, с наслаждением, берёт в рот головку.

Стон Каз сдержать даже не пытается. Он чуть ли не подпрыгивает на месте, но руки держат крепко, не дают сдвинуться и уйти от неизвестного ранее удовольствия. Роллинс выводит томные круги языком и смотрит, смотрит, смотрит. В самую душу и от его взгляда можно позорно кончить прямо сейчас, но у ублюдка есть запасной план на такой случай. Одной рукой Пекка обхватывает его член у основания и сжимает ровно с той силой, которая не даст сорваться раньше времени.

Роллинс не останавливается. Абсолютно похабно облизывается, а потом демонстративно не спешит, со смаком лаская всю длину. Шустрый язык выводит каждую венку, щетина опять колется, а губы оказываются обжигающе жаркими. Каз комкает простыни, неосознанно поддаётся бёдрами и забывает абсолютно про всё. Вместо сомнений, старой мести и привычной ненависти остаётся абсолютная уязвимость и удовольствие, которому не хочется сопротивляться. Пальцы Каза лихорадочно дрожат, когда он запускает их в короткие рыжие волосы и тянет мужчину ближе.

Роллинс совсем не против и берёт его полностью, как обещал. Глаза у него теперь полуприкрыты, с томной поволокой, а свободная рука скользит под оставшуюся рубашку. Сильные пальцы щекотно касаются напряженного живота, но и это приятно до новых стонов. Каз еле-еле контролирует звуки, что срываются с собственных губ и засматривается на то, как искусно Пекка его мучает.

Роллинс чуть-чуть отстраняется, с восхищением смотрит на раскрасневшегося и едва соображающего юношу. Покрывает порхающими поцелуями ствол, дразняще вылизывает головку и умудряется даже сейчас сморозить очередную глупость:

- Ты так красиво стонешь, птенчик мой. Правда громкий.

Голос Пекки сейчас сиплый, низкий, приятно рокочет и посылает очередную волну мурашек по послушному телу. Каз дёргает его за волосы, лишь бы заткнулся, но мужчина упрямится и дразнит.

- Роллинс!

Но Пекка только ухмыляется, как сущий дьявол:

- Ну нет, воронёнок. Я хочу, чтобы ты стонал моё имя.

Он не приказывает, только Казу всё равно хочется поступить по-своему. Правда, желание пропадает слишком быстро. Ведь Роллинс всё ещё у его ног, с членом во рту, смотрит с жаркой нежностью и уступить оказывается слишком просто.

- Пекка...

Собственный голос превращается в долгий стон, когда мужчина опять вбирает всю длину. Теперь он работает языком усерднее, вознаграждает за каждый новый стон. Бреккеру действительно нравится стонать его имя. Нравится видеть его на коленях, нравятся эти греховные ласки. Нравится, что Пекка Роллинс прямо сейчас его и только. И Каз повторяет имя, как заклинание, срываясь на чувственные всхлипы.

Пекка перестаёт его мучить, убирает руку, но не отпускает, пока Бреккер бьётся в оргазме. Не отстраняется, принимает всё до капли. Зелёные глаза становятся совсем тёмными, горят жадным восхищением, доводят до самого края. Роллинс ещё не отстраняется сразу, вылизывает опавший член, зацеловывает бёдра, а Каз позволяет творить с собой всё, что вздумается. Тело слабое, послушное, разморенное лаской и даже сидеть сложно. Так хочется притянуть Пекку к себе, обвить руками, ногами и не отпускать, пока сон не сморит. И почти обидно, когда мужчина отстраняется и убегает в ванную комнату, а сам Каз падает на спину и осоловело смотрит в потолок.

Наверняка Роллинс просто справляется с собственным возбуждением, ведь эти ласки между ними всегда в одну сторону. Не очень честно, хотя, с каких пор Бреккер вообще задумывается о честности? Может Пекка ещё припомнит ему должок, но сейчас думать про это сложно. Юноша выравнивает дыхание, осознаёт, что уже дважды потерял контроль в его руках. Только сожаление не наступает, ждёт до завтра. Про завтрашний день Каз думать тоже не хочет.

Пекка возвращается быстро. Напевает себе под нос, ложится и утягивает Бреккера на себя. Тот протестующе мычит, ведь неплохо хотя бы собственное бельё вернуть на место. А потом смотрит на губы мужчины и желание поцеловать его накатывает с новой силой. С каких пор юноше вообще начинают нравиться такие сентиментальные глупости, как целоваться после оргазма? Дурное влияние Роллинса, не иначе.

Каз неуклюже тянется, оставляет быстрый поцелуй в уголке губ Пекки, а потом отстраняется, как ужаленный. Смущение в который раз разливается по лицу алой краской, хочется неловко отвести глаза и спрятаться, в надежде, что мужчина ничего не заметил. Но как же, Роллинс замечает. Сияет как начищенный равкианский самовар, тянется к Казу, трётся носом, бормочет нечто на своём родном, а потом наконец-то накрывает его губы своими. Целует долго, сладко, влажно, выметая из головы последние попытки протеста и намёк на стыд.

Бреккер лежит на нём, отвечает на поцелуи, ворчит в ответ на ласковые глупости и лениво гладит колючие щёки. И как будто не важно уже, что завтра он снова себя возненавидит и не сможет нормально на мужчину смотреть. Поэтому, Каз отчаянно запоминает каждый из поцелуев, уверенный в том, что в Кеттердаме оно больше не повторится.