Ворон

Иногда Каз правда скучал по облику ворона.

Ощущение свободного полёта было ни с чем не сравнить, как и пьянящую свободу, когда потоки ветра направляли вперёд. Ещё можно было грозно нахохлиться, клацать клювом и цапать Роллинса когда вздумается. Мелочь, а как же приятно. Сейчас Бреккер тоже скучал и по не совсем очевидной причине. Конечно, он зачастую мерз в том облике, но согреться было куда легче, чем сейчас, даже будучи закутанным в несколько слоёв одежды.

Пекку местный мороз не смущает абсолютно. Он бодро шагает вперёд, не обращая внимания на препятствия из сугробов, увлечённо травит байки и ослепительно улыбается. Лицо его раскраснелось от холода, на густой щетине отчётливо видно иней, но он как будто не замечает и не мёрзнет совсем. Каз хмуро плетётся следом и старается на него вообще не смотреть, чтобы всякая дрянь не лезла в голову.

А дрянь лезет настойчиво, упрямо, отгоняя все здравые мысли. Юноша анализирует свои реакции на этого ублюдка, едва ли не придумывает отговорки. Вспоминает, что Роллинс сказал ему, вспоминает неуместное желание непонятно чего во время последнего массажа и замёрзшие щеки пылают пуще прежнего. Благо, реакцию можно списать на мороз и мужчина никак это не комментирует.

Пекка вообще ведёт себя так, как будто ничего не случилось, не происходит ничего необычного и Каз сам мысленно твердит себе, что всё себе выдумал. Все его пылкие взгляды, бережные касания, неуместную грубоватую заботу и даже его слова, которые не желают выходить из головы. Наверняка Роллинс вообще им не интересуется, а его манера поведения для всех одинаковая, Бреккер уже насмотрелся. Только подобные выводы не успокаивают и, наоборот, добавляют нервозности. Юноша уже сутки практически с ним не разговаривает и изо всех сил старается делать это не демонстративно, ссылаясь на усталость и проклятый каэльский холод. Пекка не притворяется, что верит, донимает глупыми вопросами ни о чём, говорит и некоторые части пути тащит за собой под локоть. Близость мужчины нервирует ещё больше и при каждом удобном случае Каз отстраняется и семенит сзади.

- Ну, чего ты надулся, птенчик? День такой прекрасный, воздух свежий, моя компания приятная. Чем ты забил свою умную голову?

Роллинс опять равняется с ним и смотрит с искренним любопытством, пока Каз корчит гримасу и отмахивается:

- Холодно.

- Давай согрею, - Пекка нагло поигрывает бровями и тянется, но юноша отстраняется и всем своим видом показывает, что лучше его не трогать.

Естественно, Роллинса это ничуть не смущает. У того словно просыпается задорный настрой, он не прекращает попыток опять взять Каза под локоть и притянуть поближе. Возможно, но только самую малость, Бреккер и не против, ведь тело настойчиво помнит, что мужчина тёплый как печка, прикосновения не пугают и вызывают странное спокойствие. Но он всё равно упрямо уворачивается, не хочет идти на сделку сам с собой, признаваться в таких низменных слабостях и уступать Пекке.

- Отцепись. Я бы предпочел сейчас даже перья, чтобы согреться, а не твои безнадёжные домогательства, - ворчливо говорит Каз.

Роллинс на это смеётся и всё-таки ловит, притягивает ближе и тянет за собой, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления. И, конечно же, не затыкается:

- Знаешь, я тоже скучаю по твоим пёрышкам. Такой мягкий был, ручной почти, а сейчас колючка.

Юноша молчит несколько мгновений, а потом специально наступает Пекке пару раз на ногу. Может, хоть так отцепится, вот только мужчина тоже упрямый, смешливо фыркает и продолжает держать под руку.

- Скажи ещё, что против моих домогательств, врунишка.

- Я бы предпочел тебе Доути, передай ему, - с кислой миной парирует Каз.

Благо, Роллинс не развивает тему и не обращает внимание на ложь. Бреккер против, само собой и настойчиво игнорирует голоса, что доказывают ему обратное. Может, Пекка вообще не замечает его странные и неправильные реакции и трактует молчание иначе. Может, Роллинсу всё это неинтересно и дурацкий флирт и осточертевшие шутки не более чем способ скоротать время в пути. Хотелось бы на это надеяться, только что-то внутри неприятно ноет. Остальную часть пути Каз больше не вырывается, но и диалог не поддерживает, чтобы не раздражаться ещё сильнее. Глупые эмоции и без того сложно держать под контролем и неизвестно, когда произойдет взрыв.

В очередной деревеньке удается вполне сытно поужинать и нормально согреться. Бреккер с удовольствием вытягивает ноющую ногу и наблюдает за Пеккой. Тот рассказывает про последние письма и с затаенной тоской поглядывает на парочку местных детей. Те примерно возраста его сына и Каз догадывается, что мужчина скучает по Алби, хоть никогда не показывает и не заводит разговоров на эту тему. Почему-то подобное осознание трепетно трогает нечто внутри и становится немного горько.

Они обсуждают дела, в основном безопасные маршруты. Революция снова разгорается с новой силой, поэтому приходится тщательно выбирать пути, чтобы не нарваться на бойню. Пока получается успешно, в местах их привалов спокойно и никто не задаёт лишних вопросов.

До Фенфорда уже совсем недалеко. Равкианские шпионы справляются в тылу врага и если всё будет идти по плану, то оппозиция выиграет. Сторонников действующей власти становится меньше, а беспрепятственно воровать государственные деньги, прикрываясь войной, всё сложнее. Лидеры оппозиции уже продумали финальную военную кампанию и даже заручились негласной поддержкой Равки и тайным финансированием с подачи Торгового Совета Керчии. Если вообще повезёт, то демократия на Блуждающем острове случится одновременно с поражением фьерданцев на территории Равки. И там останется выждать несколько дней и спокойно возвращаться в Кеттердам.

Перед сном, как по традиции, Каз провоцирует перепалку. Словно специально лезет на рожон, придирается и продолжает недовольно бурчать даже когда Пекка начинает массировать его колено, лениво парируя каждый выпад. Мужчина ещё и улыбается как ни в чём не бывало, что раздражает сильнее, но Бреккер сдерживается. Ему приятно от массажа, приятно слушать его голос, приятны даже нелепые ласковые прозвища. Роллинс опять совсем ничего не просит взамен. Каз прекрасно замечает, что мигрени всё ещё его мучают, но нет ни намёка про ответную услугу или вроде того. Юноша опять чувствует себя как будто обязанным, но...

Кому Каз, чёрт возьми, врёт?

Себе, как минимум, не получается. Он хочет приблизиться, хочет дотронуться, хочет ощутить тепло его кожи, приятную колкость щетины. Хочет украсть как можно больше таких моментов, ведь с кем ещё подобное будет возможно? Наверное, даже с Роллинсом время ограничено, когда они вернутся обратно, то вся эта глупость забудется. У обоих будет куча дел и не факт, что они будут контактировать, даже несмотря на то, что "Отбросы" и "Грошовые Львы" теперь работают вместе. Быть может, Пекка и не упустит возможность помозолить глаза, но сам Бреккер ценит своё время.

Каз совсем путается в своих мыслях, желаниях и упускает очередной удобный момент что-то сделать. Наверное, оно и к лучшему. Роллинс всё ещё враг и их прошлое никак не изменится и не забудется. Нелепая блажь скоро выйдет из головы, а пока это не произойдёт, Бреккер не пойдёт на поводу у опасных желаний.

Юноша справляется, план простой. Мешает только собственная нервозность, переносить Пекку рядом сложнее с каждым новым днём. Тот даже не делает ничего за рамки выходящего и из-за этого словно злит только больше. Один Каз тут мучается, мечется, огрызается, пока мужчина улыбается чуть ли не снисходительно. Может Роллинс вообще специально это делает, доводит до какой-то грани и ждёт, пока Бреккер сам выложит все карты на стол и признается в том, в чём самому себе не может. Нежелание как-либо уступать рыжему ублюдку придаёт сил и Бреккер не выходит на эмоции, старается сохранять голову холодной и думать сугубо о деле.

Чем ближе они к Фенфорду, тем невыносимее Каз становится, но Пекка лишь закатывает на это глаза в притворном раздражении и отпускает очередную беззлобную насмешку. В окрестностях идут бои, поэтому приходится сделать остановку в небольшом промышленном городке, который на данный момент является нейтральной зоной. В основном там находятся активные сторонники революции и Роллинс в кратчайшие сроки находит с ними общий язык. Особенно с партизанами, среди тех вовсе оказываются осведомленные люди, поэтому обоих даже приобщают к делу. В основном ко всякой бумажной волоките, зато выделяют сносную комнату.

Удобно, но Каз всё равно проводит время в импровизированном штабе. Это большой кабинет полный всякого хлама, карт и прочего, где проходят местные собрания, можно посидеть за письмами и картами. Пекке больше по душе слоняться по более людным местам, собирать слухи и флиртовать со всеми в радиусе метра. И, естественно, Бреккер плевать на это хотел и его красноречивые взгляды означают всего лишь недовольство из-за очередной задержки.

Неудивительно, что Роллинс и здесь находит неприятности, в которые нужно вляпаться. Сразу об этом не говорит, но Каз не идиот и замечает, как мужчина ошивается на окраине, находит группку шпионов. Благо, что в этот раз ходит на разборки не один, а юноша всё равно злится и беспокоится, когда он приходит потрёпанный. Теперь Бреккер не требует ответов, Пекка сам всё рассказывает, от самого начала и до конца.

Последняя стычка оказывается самой удачной, Роллинс узнаёт точное местонахождение Баретти. По всей видимости идиот пытается переметнуться к оппозиционерам, понимая, что победа будет за ними, но у него нет возможности сделать это незаметно. Так же становится известно, что с мест сражений снова пропадают трупы, безликие повозки скорее всего отвозят тела в Фенфорд. Эксперименты с органами могут ставить прямо там или справляют по шуханскому каналу. Шпионы Ланцова нашли ниточки, дело скоро можно прикрыть и выдвинуть ультиматум шуханской королеве, чтобы не придавать дело огласке, что повлечёт за собой очередной международный скандал.

В какой-то момент Казу нестерпимо хочется напиться до потери сознания. Он даже заглядывает в местный бар, но больше стопки в горло не лезет. Роллинс снова шляется непонятно где, юноша не хочет о нём волноваться, а голоса в голове нагнетают обстановку. После Бреккер долго ходит по улицам, подмечая мелочи, но настроение настолько отвратительное, что даже не пытается стащить чей-то кошелёк. Хотя возможностей много, каэльцы не особо бдительные в этом плане.

Каз возвращается в штаб замёрзший, голодный, злой и с неприятно ноющим коленом. Заставляет себя поужинать, несколько раз проверяет выделенную им комнату, но Пекки всё ещё нет. На ум приходят только самые мрачные варианты развития событий, вспоминается площадь, и только огромная сила воли удерживает от того, чтобы сорваться на поиски. Это не Марох Глен, здесь нет бойни прямо на границе, здесь безопасно и старый дурак обязательно вернётся живым.

В кабинет мало кто заходит. Каз почти не заводит разговоры с местными, в отличии от Марох Глена, здесь равкианский знают хуже, а языковой барьер не даёт общаться иначе. Настроиться на работу получается скверно, но Бреккер упрямо старается, изучает карты, шифры, набрасывает планы. Однако, в конечном итоге, мысли всё равно возвращаются к одному человеку и Каз принципиально не идёт проверять, вернулся он или нет.

Возвращается Роллинс скоро, уже без верхней одежды. Значит, успел посетить их комнату, но едва ли привёл себя в порядок. Он уставший, раскрасневшийся с мороза, но не раненый. Уже хорошо, только Каз демонстративно его игнорирует, уставившись в свои записи.

Пекка здоровается, подходит со спины, бесцеремонно склоняется над ним и юношу прошибает волна дрожи. От мужчины пахнет некой морозной хвоей, табаком, порохом, дыхание у самого уха обжигающе тёплое. Роллинс хмыкает и тянет с ласковой насмешкой:

- Птенчик мой, ты что, решил без меня напиться?

- Попытки были, но местное пойло отвратительное, - отвечает Каз и раздражённо ведёт плечами, чтобы отстраниться.

- Могу достать что-нибудь поприятнее. Пойдём, разомну твою ногу, побалуемся чем покрепче и будем отдыхать.

Мужчина говорит как ни в чём не бывало, игриво трётся колючей щекой о висок. Слишком близко и как будто между ними это в порядке вещей. У Бреккера ком встаёт в горле и все негативные эмоции, которые он переживает, просятся наружу. Он не кричит, не делает резких движений и старается держать себя в руках, когда отстраняется и встаёт со стула.

- Идея дрянь. Иди ложись, я пройдусь немного, - ровным голосом произносит юноша, хотя внутри всё сжимается от сожаления.

Роллинс выразительно выгибает бровь и не собирается с ним соглашаться:

- Ну что опять? Куда тебе ходить на ночь глядя, колено совсем застудишь.

Мужчина ещё и говорит это ласково, как просьбу, почти как с неразумным ребёнком. Естественно, Каз злится, хмуро смотрит на него исподлобья и язвительно выплёвывает:

- Если тебе так хочется кого-то полапать, то выбери когда-нибудь из своих новых знакомых. А меня оставь в покое.

- Какой ревнивый воронёнок. Конечно, я не против тебя полапать, но ножки тебе не из-за этого разминаю, - отвечает Роллинс и пробует потянуться, но Бреккер ловко отступает на пару шагов назад.

Ответ вырывается у него против воли, юноша не успевает подумать, выгадать что Пекка может ответить и как оно вообще звучит со стороны.

- Настолько не против, что каждый раз просто на меня пялишься и потом сваливаешь спать, как будто непричастный?

Юноша немедленно хочет откусить себе язык, но отступать некуда. Он упрямо вздергивает подбородок и смотрит, как в глазах Роллинса что-то меняется. Мужчина странно на него смотрит, слишком пристально, почти смущающе и нарочно растягивает момент до ответа. У Каза за эти жалкие мгновения всё внутри обрывается несколько раз, сердце отбивает бешеный ритм, в животе сводит от самого настоящего страха и он старается никак это не демонстрировать.

- Надо же, прелесть моя, ты наконец-то стал говорить о своих желаниях вслух? - вкрадчиво спрашивает Пекка.

В его тоне нет ни капли насмешки, но хорошенько врезать всё равно хочется. Кажется, пора использовать другой план, которого у Бреккера просто нет и приходится снова импровизировать.

- Роллинс, ты знаешь что такое сарказм? Ирония, шутка или как оно называется в твоём возрасте?

Каз огрызается и пробует идти на попятную. В конце концов, Роллинс сам постоянно говорит подобные глупости и никогда серьёзно, он должен поверить, что юноша подцепил подобную дурную привычку. Должен, но выражение его лица становится неуместно серьёзным.

- Шутник из тебя ещё хуже, чем лжец, Каз, - говорит он, нарочно выделяя имя.

Пекка хотя бы не пытается приблизиться, что уже радует. Ситуация абсурдная и единственное, что остаётся - отмахнуться от него, как обычно, съязвить что-нибудь и закончить с этим.

- Просто забудь. Уже поздно, - как можно спокойнее, почти по слогам выговаривает юноша, хотя буря внутри совсем не унимается.

Каз ожидает, что Роллинс рассмеется в ответ, громко и искренне, как он умеет. Будет шутить, подначивать, отпустит какую-нибудь из своих дурацких шуток. Или махнет рукой, вздохнет и пойдёт приводить себя в порядок. Ехидно выскажется про этот порыв, может вовсе уйдёт отсюда к кому-нибудь другому, более сговорчивому и ласковому, от души хлопнув дверью напоследок. Маловероятно, что станет молчать, но тоже вариант. То, что Роллинс удосужиться поговорить с ним спокойно ещё более неуместно, однако, имеет место быть. Как и сотни других вариантов, что он может сделать, а Бреккер снова забывает учесть одно.

То, что Пекка Роллинс из ста вариантов выберет сто первый и Каз действительно не ожидает, что мужчина порывисто прижмёт его к столу.

Дыхание сбивается сразу же. Наглые, горячие и поразительно живые руки Пекки бесцеремонно скользят по его телу, останавливаясь на бёдрах. И сжимают сильно, властно, но совсем не больно, пускай жест граничит с каким-то отчаянием. Юноша едва ли успевает сделать вдох, но и он становится непрошеным стоном, когда Роллинс впивается в его горло губами. В то самое уязвимое место под подбородком, которое заставляет Каза дрожать, прикрыть глаза и потерять какую-либо связь с реальностью.

Губы мужчины горячие, жадные, борода колкая до приятных мурашек, зубы острые, но кусают не сильно и именно там, где нужно. Бреккер откидывает голову назад, напрочь забывая о том, что надо сопротивляться, рычать, язвить и отталкивать.

- Птенчик мой хороший, как же ты меня... - хрипло произносит мужчина, но нецензурное окончание фразы не слышно из-за очередного позорного стона.

На Пекку этот звук действует поразительно. Он замирает, тяжело дышит, смотрит на Каза с неприкрытым восхищением и наконец-то делает то, чего юноша так невыносимо хочет. Чего хотят они оба.

Роллинс порывисто накрывает его губы своими и Бреккеру кажется, что он умирает. Слишком остро, близко, до дрожи приятно, хотя юноша совершенно не знает, что делать и как отвечать. Но его почему-то не торопят. Движения Пекки становятся более плавными, он обнимает, не позволяет свалиться с ног, умело сминает его губы своими. Щетина щекотно царапает, язык дразняще обводит контур губ и Каз совсем перестаёт этому сопротивляться. Собственные руки дрожат, когда он цепляется за шею мужчины, жмется ближе и отвечает неумело, пытаясь копировать движения губ, но с искренним пылом и упрямством.

Роллинс не смеётся, не поправляет. Нагло лапает, запрещённым приёмом с нажимом проводит меж лопаток, заставляя Каза выгнуться и задушено простонать в поцелуй. Становится так жарко, стыдно, но головокружительно хорошо. Стоять действительно сложно, даже практически повиснув на Пекке, Бреккер старается держаться, но из-за эмоций ноги подкашиваются.

Мужчина отстраняется на несколько мгновений, даёт перевести дыхание, а потом хватает под бёдра и сажает прямо на стол, вклинивается меж ног и снова целует. Теперь глубоко, жадно, обжигающе сладко и требовательно. Каз ненавидит уступать, ему особенно, пытается кусаться в отместку, царапает его плечи, но не позволяет отстраниться. Сам притягивает Пекку ближе, откидывает голову и дуреет от удовольствия, от которого под закрытыми веками пляшут цветные точки.

Это самое настоящее безумие, которое нужно немедленно прекратить. В кабинет, как минимум, может кто-то зайти, но такая мысль почему-то заводит только больше. Бреккер почти жалобно стонет в губы мужчины, которого должен ненавидеть и происходящее совсем не ощущается как фатальная ошибка. Ему хорошо до сбитого дыхания, меж ног так жарко, тесно, почти что больно, а каждое прикосновение разбирает Каза по частям.

Роллинс касается везде, не переставая чувственно терзать его губы. Такой сильный, порывистый, но всё равно поразительно бережный. Гладит спину, лаская позвонки и между лопаток, с явным удовольствием трогает бёдра. Ловко успевает расстегнуть несколько пуговиц на рубашке Каза, сдвинуть ворот и опять припадает к шее. Юноша оказывается до дурного чувствительным, самое невинное прикосновение губ отзывается раскаленным жаром, волной сладкой дрожи и стонами, которые едва можно сдержать.

- Нежный мой птенчик, какой же ты отзывчивый, - с неприкрытым восторгом хрипит Пекка, зацеловывая его шею.

Быть может, Бреккер и предпочел бы, чтобы он занял свой рот чем-то полезным, вот только слова мужчины распаляют сильнее. Хочется слушать его вечно, этот певучий акцент, нелепые прозвища, трогательную похвалу и самые отвратительные шутки. Роллинс и сейчас едва ли затыкается, бормочет глупости во время поцелуев и не отрывается от юноши, не позволяет вернуться в суровую реальность.

У Каза горит каждый участок кожи, где Пекка касается, но ему мало. Он был лишён подобных ласк всю свою жизнь и сейчас жадно тянется за каждой. Запутывается нервными пальцами в рыжих волосах, доверчиво подставляет горло, всё-таки позволяет себе постанывать и всхлипывать от наслаждения. Эти звуки заставляют Роллинса ласкать его откровеннее, настойчивее и юноша уже готов уступить, только бы это восхитительное безумие не кончалось.

Пекка вовсю мнет его ягодицы, вылизывает шею, ключицы и тянет ближе, потираясь о пах Каза собственным возбуждением. Становится немного стыдно, но Бреккер и сам болезненно твёрдый, а от трения только приятнее. Перед глазами мутно, плывёт, Каз чуть ли не забывает вовремя дышать, настолько голова отключается от удовольствия.

Роллинс видит, даёт короткие передышки, а потом целует снова, отбирая последнее дыхание. Каз совсем податливым становится, пока мужчина вытворяет своим языком такие вещи, что в какой-то момент кажется, что ещё миг и юноша позорно потеряет сознание.

- Тише, маленький. Дыши, я с тобой.

Пекка отрывается от зацелованных губ и касается его лица с таким трепетом, от которого глаза оказываются предательски влажными. Мужчина целует щёки, кончик носа, переносицу, его щетина снова приятно щекочет до дрожащих в неуместной улыбке губ. И вместе с этой нежностью, его руки до сих пор наглые, сжимают там, где нужно, задирают рубашку, касаются голой поясницы, потом возятся с ремнём. Каз даже не думает его останавливать, упрямо тянется за очередным поцелуем, капризно кусается, пока Роллинс его дразнит и медлит.

- Нетерпеливый воронёнок. Не спеши, сейчас будет хорошо, - вкрадчиво обещает Роллинс и Бреккер верит ему так, как никому и никогда в жизни.

Сначала Пекка просто гладит его пах через бельё, а Каз задыхается даже от этого. Он никогда не представлял, как, где и с кем это произойдет впервые и реальность оказывается просто невероятной, крышеносной и самой желанной, какая только могла быть. Юноша елозит бёдрами по столу, ближе к его руке, слепо шарит по спине Роллинса и без стыда смотрит в глаза. Те пылают желанием, восторгом и чем-то настолько трепетным и искренним, что от одного такого взгляда можно кончить.

Роллинс удовлетворённо усмехается, игриво кусает за мочку уха, ведёт губами по линии челюсти и опять целует. Каз чуть ли не кричит, когда его рука скользит под бельё, касаясь самого чувствительного места. Пекка крепко держит его второй рукой, а юноша выгибается всем телом, льнёт к нему и невыносимо хочет больше, ближе, сильнее.

К сожалению, надолго его не хватает. Пекка даже не делает ничего особенного: обхватывает ствол, медленно водит вверх-вниз, дразнит большим пальцем головку. Бреккеру, который сам себя никогда не ласкал, этого достаточно. Он содрогается всем телом и сладкая волна прошибает от кончиков пальцев до самой макушки. Едва понимает, насколько откровенно стонет и надрывно зовёт Пекку по имени. Тот сам почему-то издаёт низкий стон, целует глубже, почти грубо, пока Каз трясётся в оргазме.

Сознание действительно едва ли не ускользает от пережитого бурного удовольствия. Тело совсем непослушное, веки слипаются и Каз доверчиво роняет голову на плечо мужчины. В таком состоянии даже думать не получается, не то, что шевелиться. Роллинс бормочет что-то, обнимает теперь щемяще нежно, зацеловывает виски и макушку. Бреккер мычит в ответ, не думая отстраняться и понимает, что собственные губы опять растянуты в улыбке, абсолютно глупой и блаженной. К счастью, Пекка хотя бы не видит.

- Чувствительный мой птенчик, пойдём, приведу тебя в порядок. А потом дашь наконец ногу твою размять, затекла, наверное, совсем.

Каз хочет фыркнуть и настоять, что не надо и потребовать ещё пару минут остаться здесь, ведь вряд ли сможет сейчас держаться на ногах. Но что-либо сказать язык не слушается, а Роллинс решает проблему творчески. Нагло хватает на руки и несёт в комнату, не смотря на протестующее мычание юноши.

А уже там действительно приводит в порядок, колено массирует и даже целует в уголок губ, перед тем как Каз провалится в сон. В глубокий, желанный и, наконец-то, без кошмаров.