Ворон

Новое пробуждение сопровождается абсолютным бессилием и новой вспышкой головной боли.

Теперь Каз не вскакивает и не роется в памяти, роковые фрагменты уже стоят перед глазами, которые даже открывать не хочется. Дышать уже легче, двигаться, должно быть, тоже, но юноша просто лежит. Вокруг тихо, даже слишком. Нет фоновых звуков сражений, нет шума волн, нет глубокого дыхания на соседней половине кровати, к которому он уже успел привыкнуть. И внутри чего-то тоже нет, некого недостающего фрагмента, который Бреккер воспринимал как должное.

Каз открывает глаза и долго смотрит на незнакомый потолок. Сил нет абсолютно и непонятно, это из-за того, что Кеннет или Дуглас применили на нём Малую науку, из-за случая на площади или он просто совсем устал.

Роллинс не раз убеждал его воспользоваться возможностью передохнуть. Каз слишком редко соглашался. Сейчас соглашаться не с кем, глаза опять щиплет, но Бреккер не пытается сдержаться. Какая уже разница, кто его увидит? Есть ли разница, что вообще происходит и где он? Надо ли придумывать план и убираться отсюда? Наверное, да, только Каз не спешит.

Через некоторое время он садится, свешивает ноги с кровати, осматривается. Должно быть, он в гостиничном номере или дешёвой комнате на постоялом дворе, в помещении бедно, пыльно, тесно и холодно. За грязным окном темнота, но определить время суток всё равно сложновато. Бреккер бездумно смотрит в него, пока не замечает молнии и не слышит отдалённые раскаты грома. Гроза зимой всё ещё явление редкое, почти невозможное, наверное, это происки гришей. У Каза нет сил думать зачем. Возможно, для отвлечения внимания или новые трюки революции, сейчас это не очень-то интересно.

Голова болеть не перестаёт, как и колено, которым он недавно приложился. Так же саднит спина, но все свои увечья кажутся такими мелкими и несерьёзными, хоть и пульсируют тупой неприятной болью. В голове наконец-то тихо и глухо, только Каз этой тишине совсем не рад.

Он шевелит руками, ногами, потом вовсе встаёт и бездумно ходит по комнате. К двери даже не подходит, пытается начать придумывать план, но не получается. Боль тоже не спасает, не отрезвляет, даже не даёт почувствовать себя живым. Появляется крамольная мысль о том, что может, он тоже умер там, на площади, а эта реальность ему кажется? До противного хочется закрыть глаза и вернуться в темноту, не помнить последние события. Хочется, но сил нет. Бреккер ходит туда-сюда, чтобы растрясти себя хоть как-то, но выходит скверно.

Непонятно сколько проходит времени, когда снова слышно звук шагов и звон ключей. Наверное, снова юноши, но Казу не особо интересно. А если кто-то другой, то надо бы затаиться, чтобы после неожиданно дать отпор. Надо бы, но он ничего не делает, просто стоит посреди комнаты и смотрит как дверь открывается.

А потом испытывает буквально все эмоции сразу, не может поверить своим глазам и продолжает стоять столбом, глядя на самое настоящее чудо.

Потрёпанный окровавленный Роллинс, всё в той же драной форме со страшным пятном на животе, вообще-то мало на чудо похож. Скорее на чумазого оборванца. Но он живой, двигается нормально, бодро, смотрит как-то виновато и пытается выдавить из себя кривую улыбку. Бреккер видит плохо, потому что обзору мешает предательская влага на собственных глазах, которую уже поздно прятать. Каз шумно сглатывает, но ком в горле не исчезает, а слова, которые надо бы сказать, не приходят на ум.

Может, он окончательно сошёл с ума и Пекка ему мерещится? Или это не он вовсе, а кого-то под него перекроили? Или перекроили там, на площади? Бреккер не в состоянии разбираться, делать выводы и строить логические цепочки.

- Каз, - Роллинс говорит хрипло, с облегчением, нескрываемой радостью и тем самым тёплым тоном, от которого дурно.

Потом мужчина осторожно, будто неуверенно делает пару шагов вперёд. Неизвестно откуда Каз берёт силы отпрянуть и держать хоть какое-то подобие лица. Он смотрит на Пекку, ожидая ответов и дыхание снова загнанное, неровное, а сердце готово или разорваться, или выскочить из груди.

Наверное, Бреккер не испытывал столько эмоций за всю свою жизнь. Он растерян, сбит с толку, отчаянно зол. Чувствует себя обманутым, наивным дурачком, который за восемь лет не повзрослел. Хочет накричать, ударить, сделать больно. Хочет кинуться к нему на шею, убедиться, что настоящий и ни за что больше не отпускать. Хочет провалиться сквозь землю и никогда ублюдка не видеть. Хочет всего, сразу и непонятно, чего стильнее

Роллинс понимает его без слов, Казу не нужно вслух озвучивать очевидные вопросы. Он криво усмехается, жестом указывая на форму и начинает объяснять:

- Новый прототип бронежилетов, наши друзья равкианцы подтолкнули на мысль. С обманкой внутри. Вдруг, надо притвориться мёртвым, а без следов крови не поверят. Вообще изобретательные эти равкианцы, не находишь?

Неловкие попытки сгладить острые углы и отшутиться вообще не работают. Бреккер ещё больше чувствует себя идиотом, что сам не додумался, поддался эмоциям и позволил себя обмануть. Здесь даже оправдаться нечем, юноша кое-как выравнивает дыхание и отвечает звенящим от напряжения голосом:

- В чём была проблема предупредить?

Резонно, конечно, но кто бы говорил. Каз ведь сам такой же, никогда не рассказывал план до конца. Наверняка его команда испытывала такой же вихрь эмоций и от осознания накатывает новая волна стыда. Озвучивать это Каз не спешит, без того тошно.

Пекке тоже не озвучивает ответ, который оба прекрасно знают. Вздыхает, смотрит выразительно, а потом добивает окончательно:

- Простишь старого идиота?

Так просто, как будто не произошло ничего страшного. Как будто он случайно опрокинул свою чашку с остывшим чаем, закурил своим противным дымом весь номер или неудачно до Каза дотронулся. Как будто у них всё хорошо и случилось не больше, чем бытовая перепалка.

Бреккер не может вынести этот абсурд и смеётся. Почти по-настоящему, неожиданно, громко и не пытаясь себя сдержать. Вот только смех получается хриплым, каркающим, практически на грани подступающей истерики. Юноша смеётся до слез, захлёбывается этими звуками, а Пекка понимает, что происходит и идёт прямо к нему.

Мужчина оказывается вплотную и эмоции слишком быстро сменяют одна другую. Истеричный приступ смеха переходит в судорожный всхлип, Каз замахивается дрожащими руками, пытается отступить. Роллинс ловко перехватывает его запястья, не даёт поставить себе подножку, говорит что-то, что не слышно из-за оглушительного звона в ушах.

- Ублюдок, - рычит Бреккер, остервенело пытаясь брыкаться, только сил на это всё меньше и меньше.

Пекка даже встряхнуть его не пытается. Рывком притягивает к своей груди и обнимает настолько крепко, что, кажется, задохнуться можно. Каз хрипит, ужом вертится в его руках, пытается царапаться, кусаться, биться ногами. Роллинс всё это сносит, держит и не затыкается до тех пор, пока юноша снова не начинает его слышать.

- Тише. Всё хорошо, живой я, куда от тебя денусь. Я здесь. Я твой.

Последнее совсем обезоруживает. Бреккер замирает, вскидывает голову и смотрит на него во все глаза, пытаясь понять, он ослышался или мужчина снова шутит. Лицо у Пекки серьёзное, усталое, он чуть ослабляет хватку и одной рукой тянется к щеке, стирая предательскую влагу. Каз осознаёт, что у него глаза совсем мокрые, дрожат губы, а этот ублюдок даже не смеётся над ним.

- Твой, птенчик, твой, - тихо повторяет Роллинс и есть нечто в его глазах, из-за чего юноша верит.

Бреккер не пытается сдержать очередной всхлип и уже сам к нему прижимается. Цепляется онемевшими пальцами за проклятую грязную форму, утыкается носом в шею, вдыхая едкую смесь крови, пыли, пороха. Но Роллинс перед ним живой, настоящий и Каз надышаться не может. Кажется, что он плачет навзрыд, бормочет некую бессмыслицу, а Пекка гладит его по волосам, по спине и не торопит неуместный приступ. Наоборот, успокаивает, даёт время и это намного хуже, потому что внутри что-то безвозвратно ломается, горит и вызывает чувства, которые Каз Бреккер никогда и ни при каких обстоятельствах не должен был к нему испытывать.

За собственную слабость стыдно, горько, но бороться с этим нет ни сил, ни желания. Роллинс ещё гладит между лопаток, совершенно лишая воли, бормочет нечто на каэльском, нагло касается губами виска. Его даже стукнуть за это не хочется, Каз жмется ближе, боится отпустить и не понимает, почему обыкновенное объятие имеет такую силу. Дрожь проходит, дыхание вскоре выравнивается, опора больше не нужна, но оторваться от мужчины не получается и тот не настаивает.

- Нога болит? - спрашивает Пекка, путаясь пальцами в его волосах.

Бреккер сухо усмехается, заставляет себя оторваться от его шеи и смотрит в глаза. Роллинс всё ещё отвратительно выглядит и ему бы про свои увечья думать, а не про старые травмы Каза.

- Терпимо, - просто отвечает юноша, не желая больше что-то говорить.

Сейчас не хочется развивать тему и задавать кучу вопросов. Роллинс устало улыбается, треплет по макушке и возвращает его голову к своему плечу, удовлетворённо выдыхая. Наверное, надо вырваться, сказать что-то грубое, только не хочется. Бреккер так и стоит в объятиях Роллинса, слушает краем уха бормотания и прячет предательское подобие улыбки в изгибе его шеи. Каз правда рад, что он живой, а остальное сейчас совсем не имеет значения.

***

Каза Бреккера сложно было напугать полевыми условиями, но приятного всё равно было мало.

Как оказалось, после ситуации на площади, Кеннет и Дуглас перевезли его в одну из ближайших деревень. Место достаточно спокойное, но остаться подольше возможности не было. После возвращения Пекки они выдвинулись откуда уже спустя пару часов, как только минимально привели себя в порядок. Теперь Роллинс тоже официально числился мёртвым, как и сам Каз, но были приняты все меры предосторожности. Переоделись в солдатскую форму и прибились к небольшой пешей группе повстанцев, где были знакомые парнишки.

Группа была осведомленной, что среди них есть гриши и никто не проявлял агрессии. Кеннет с Дугласом значительно облегчили всем путь. В какой-то степени было даже жаль покидать их пару дней спустя. Каз был согласен терпеть ритуальное ворчание парнишек по поводу того, как приложил их обоих, они хотя бы были знакомыми и здорово помогали не замёрзнуть. Зима вокруг совсем разбушевалась, из-за чего двигались медленнее, чем хотелось бы. А если где-то вблизи вспыхивали сражения, то вовсе приходилось затаиться.

Замедлиться пришлось до того, что даже подкрепление от Ланцова из Равки успело оперативно прибыть на Блуждающий остров и обосноваться в рядах армии действующей власти. Сразу возникли сложности с посыльными, через которых можно было бы вести полевую переписку и передавать зашифрованные послания в Керчию и Равку. Однако, в скором времени вопрос решился и новости из других стран были преимущественно хорошие.

Андерсен стремительно терял авторитет в Кеттердаме, а Ван Эк случайно подцепил тяжёлую форму лихорадки в Хеллгейте. Прогноз неутешительный, скорее всего старый ублюдок одной ногой в могиле. У равкианцев так же немало побед, начиная от успешных военных кампаний, усовершенствования противоядия от проклятого парема и заканчивая взаимовыгодными сделками с Торговым Советом, которые впоследствии могут вывести страну из многолетнего кризиса. Ланцов был согласен даже поделиться своими драгоценными чертежами, ради торговых путей. Казу идея понравилась, Пекке тем более. До полного её осуществления оставалось только пережить каэльскую революцию и получить каменоломни. А здесь дела шли не так хорошо.

Конечно, дела у оппозиции обстояли хорошо и сторонников у них было больше. Но с тех пор, как Баретти вернулся на родину и прибился к действующей власти, дело замедлилось. Сражений стало меньше, но продолжались бесконечные переговоры на варварских для революционеров условиях. А верхушка, тем временем, неплохо зарабатывала на этой войне и чем дольше тянули, тем выше была вероятность, что после Блуждающий остров ждёт финансовый кризис.

Эти дни в пути Роллинс вполне неплохо вёл подпольные переговоры с революционерами. Каз же отвечал на письма. Они оба были посвящены в планы свержения власти, имели представление, когда примерно это произойдёт. Благо, что выступали не на передовой, ведь в полевых условиях и без того хватало причин для головной боли.

На самом деле Бреккер не злился с той силой, с которой должен был. Фоновое раздражение присутствовало постоянно, но путешествовать с Роллинсом было как будто спокойно. Тот являлся неплохим спутником, его вечная болтовня даже отвлекала от вереницы мрачных мыслей и излишних переживаний. Пекка всё ещё вёл себя так, словно они совсем не враги. Находил провизию в местечках, где они оставались на ночь. Не терпя возражений, массировал колено Каза, которое болело сильнее из-за постоянной ходьбы. Юноша пытался спорить, уворачиваться, даже ударить, но Роллинс плевать хотел на попытки сопротивления. А в глубине души Бреккер был благодарен и хотел растянуть момент этого путешествия. Ведь руки у ублюдка были очень тёплые, умелые, нежные и он никогда не просил ничего взамен.

Иногда Каз хотел оказаться в его объятиях снова. Они не обсуждали тот случай, не возвращались к этому и Роллинсу позволял себе только трепать его по волосам, поправлять одежду или придерживать за локоть, как раньше. Ничего большего, даже не смотря на его проскакивающие лукавые шутки. Юноша сам не понимал откуда это желание, старался гнать куда подальше, но всё равно расстраивался, если на очередном ночлеге кровати были разные. И упрямо убеждал себя, что это лишь потому, что тогда кошмары отступают и ничего кроме.

Из-за путаницы в своих же эмоциях раздражительность только росла. В какой-то момент Каз перестал язвить и срываться на Роллинсе, которому было всё нипочём и подолгу молчал, пока ему не задавали вопросы по делу. Мужчина всё равно говорил и говорил много, активно жестикулируя, смеясь со своих же шуток. Болтовня, хоть и нервировала, но не давала начать копаться в себе и дальше. Бреккер не хотел докопаться до самого дна и осознавать вещи, которые контролировать не мог.

Их вечера становятся предсказуемыми. Добраться до какого-нибудь поселения, избегая больших дорог, найти ночлег, поесть, обсудить дела насущные и лечь спать, чтобы на заре снова двигаться в путь. Дорога в Фенфорд растягивается, по ощущениям превращаясь в вечность из-за своего однообразия. Меняются только подставные имена и легенды, что Пекка придумывает чуть ли не на ходу. Чаще всего они представляются коллегами или приятелями. Реже любовниками, ведь Каз тогда ворчит до самого отхода ко сну, но никогда не убирает руки Роллинса со своих плеч и талии, когда его приобнимают для правдоподобности. Сегодня мужчина вообще чуть не представил Каза как своего сына, за что получил несколько болезненных тычков в бок. Зато на постоялом дворе выделили комнату с двумя кроватями, но едва ли для юноши это плюс.

Бреккер мысленно обзывает Роллинса самыми последними словами, ужинает молча, дольше обычного приводит себя в порядок. Пекка некоторое время тоже молчит, тишина не кажется гнетущей, но противные мысли всё равно начинают брать верх. Каз думает о Кеттердаме и своих людях, искренне тревожится, почти признаётся, как скучает. Думает про завтрашнюю дорогу, про заготовленные ответы на следующие письма. Конечно же думает о Роллинсе, что как ни в чём не бывало садится на его кровать и вряд ли подозревает, что является причиной целой вереницы мыслей.

Они не говорили об этом прямо, но... После возвращения в человеческий облик и Марох Глена, Казу совсем необязательно находиться на Блуждающем острове. Оба прекрасно это знают и от юного афериста было бы куда больше пользы в Кеттердаме. Они могли придумать десятки планов, воспользоваться эффектом неожиданности, "воскресить" Бреккера из мёртвых. Можно было не разделяться с группой Кеннета и Дугласа, добраться до первого порта и безопасно вернуться в Керчию. Роллинс справился бы сам, но не заикался даже про то, чтобы Каз уходил. Как будто давал этим выбор и юноша почему-то не собирался покидать его.

Бреккер мучает себя размышлениями, а потом Роллинс снова начинает говорить и задирает его штанину, чтобы размять колено. Это успокаивает, даёт по-настоящему выдохнуть и Каз уже не напрягается, поудобнее прислоняется к спинке ветхой кровати. Сильные пальцы разминают сустав, разгоняют приятные мурашки по телу и боль отступает на второй план, как и все внутренние метания. Остаётся только тёплое непрошенное чувство где-то в животе, тяжелеющие веки и каэльский певучий акцент. Пекка опять рассказывает нечто из народных преданий, обычно Бреккер слушает его молча, но сегодня подмывает спросить.

- А где именно ты вырос?

На миг мужчина прекращает массаж и в глазах мелькает что-то тёплое. Каз никогда не спрашивал о таком, информации о том, что Роллинс каэлец всегда было более чем достаточно. А сейчас вопрос и вовсе кажется излишне интимным, хотя никаких скрытых смыслов Бреккер в него не вкладывает.

- Рядом с Истамерой. Не уверен, что моя родная дыра есть на современных картах и что от неё что-то осталось сейчас.

Пекка говорит с ноткой едва уловимой тоски, а Каз невольно выпрямляется и смотрит на него внимательнее.

- Ты же мог проверить, - отмечает юноша.

- Мы теряли время.

Роллинс как ни в чём не бывало пожимает плечами и особенно приятно гладит под коленом, из-за чего юноша не сдерживает шумный выдох. Реакция не остаётся незамеченной и приходится демонстративно скривиться, чтобы Пекка не понял до конца, насколько приятно.

- Время показать мне зачарованный лес ты нашёл.

- Это национальное достояние. Не показать тебе это место было бы изменой родине, - нарочито серьёзно говорит мужчина и гладит так, что почти щекотно.

Внутри так же щекочет и Каз списывает невыносимое желание улыбнуться всего лишь на физиологическую реакцию тела. Это логично, понятно и совсем не слабость. Бреккер просто находит это забавным, ему щекотно и не удивительно, что уголки губ от этого предательски подрагивают.

- Надо же, никогда бы не подумал, что такой проходимец как ты родом почти из волшебного леса.

Собственный голос звучит мягче, чем нужно и Пекка улыбается в ответ ярко, с хитринкой. На самом деле Каз подумал бы, ведь есть в ублюдке что-то волшебное.

- Я полон сюрпризов, птенчик. Желания тоже исполнять умею, не хочешь попробовать?

Вопрос безобидный, но Бреккер почему-то смущается, вспоминая о том, что желание, загаданное там, вообще-то сбылось. Щёки обдает волнительным жаром, а ловкие руки Роллинса только усугубляют ситуацию. Хочется отстраниться, вернуть лицо, но портить момент кажется преступлением. Каз всё же не выдерживает, губы растягиваются в кривую, должно быть отвратительную, но искреннюю улыбку и даже голос не получается сделать грозным, когда он отвечает:

- Да пошёл ты.

Пекка не говорит ничего в ответ и вообще замирает непонятно от чего. Юноша видит, как у него расширяются зрачки и лицо приобретает такое завороженное выражение, будто он увидел чудо. Это неловко и можно подумать, что виной всему неумелая улыбка Каза. Каз вря ди ему улыбался, как и любому другому человеку в мире, даже своей команде. А теперь Роллинс даже не говорит ничего в ответ, замолкает и не сразу возвращается к массажу.

Мужчина водит пальцами по коленной чашечке, потом ниже, к лодыжкам. Там ещё щекотнее, но Бреккер не отстраняется, не дёргается и улыбка не желает сходить с его лица. Из-за этого становится волнительно стыдно, щеки начинают гореть и Каз не отводит взгляд только из чистого упрямства. Проклятый Роллинс продолжает им любоваться, как назло молчит и касается так приятно, что юноша не знает куда деться. Он не в силах скрыть мурашки, румянец и как же хорошо, что Пекка не может прочесть его мысли. В мыслях эти руки, наоборот, пробираются выше и делают такие вещи, за которые Каз никогда себя не простит.

От очередного прикосновения, полного неясного трепета, Бреккер еле-еле сдерживает удовлетворённый выдох. Проклятье, он должен был привыкнуть к этому массажу, но не знавшее никаких ласк тело всегда реагирует слишком бурно даже на невинные касания. Юноша неосознанно закусывает губу, чтобы случайно не издать звуков, что сдадут его с потрохами.

Роллинс опять останавливается и смотрит так, что становится по-настоящему жарко. Глаза мужчины темнеют и выражают голод, тоску, сдерживаемую с трудом страсть. Каз понимает и, возможно, разделяет эти эмоции. Но долго размышлять над этим не получается. Неожиданно, Пекка проявляет благоразумие, терпение и отстраняется, едва скрывая сожаление во взгляде.

- Надо выспаться, воронёнок, - говорит мужчина и как можно скорее уходит на свою кровать.

Каз не отвечает, сильнее кусает губы, уже от непрошенной досады и отворачивается к нему спиной слишком резко, закутываясь в одеяло. На самом деле, Бреккер сейчас совсем не выспаться хочет, но чёткий ответ не может дать даже себе. Роллинсу тем более и остаётся надеяться, что они не вернутся к этому моменту и всё решится само собой.

Заснуть, ожидаемо, не получается и мучают Каза совсем не кошмары, а неуместная тоска по тому, чего так и не произошло.