Ворон

Оказывается, что Пекка Роллинс действительно умеет молчать и говорить сугубо по делу. 

Он молчал тем вечером, когда Каз вернулся. Целый, невредимый, разве что замёрзший, растрёпанный, но с ценными бумагами. Пришлось знатно постараться и несколько раз чуть не попасться, чтобы их достать, о чём Бреккер, конечно же, не собирался говорить.

Но Роллинс даже не спрашивал.

Мужчина едва посмотрел в его сторону, когда Каз демонстративно швырнул добычу на рабочий стол. Кивнул, после чего отвернулся к стене, продолжая беззаботно валяться на кровати. Бреккеру же, определённо, было всё равно. Риск себя оправдал, он без знания этого проклятого языка достал бумаги, которые вряд ли сможет прочесть, должен быть горд собой и глумиться над Пеккой, вот только нарушать молчание первым Каз не собирался. Подобие гордости под конец дня и вовсе превратилось в привычную грусть и непонятную горечь, юноша лег спать поздно и долго ворочался. В эту ночь Роллинс не рассказал ни одной байки, не пытался прикоснуться и даже не подвинулся ближе. А значит, что Бреккер получил желаемое и всё у него прекрасно и просто замечательно.

Утро началось без надоедливой болтовни, а боль в колене после вчерашней вылазки едва можно было вынести. Утешало, что не одному ему паршиво, судя по мимике Пекки, удар усугубил его непроходящие мигрени. Но они об этом не говорили. Мужчина молча принёс завтрак, а Каз даже не сделал ему замечание, когда тот закурил. Просто хмуро уткнулся в свою тарелку, почти не морщился и раздумывал, как ненавязчиво начать разговор по делу. Только по делу и ничего больше.

Роллинс начал первым, сел за бумаги и переводил вслух, ровным, монотонным голосом, практически ничего не комментируя. Бреккер односложно отвечал, пытаясь собрать в порядок мысли и затолкать куда поглубже противное ощущение. Казалось, что именно этого он и желал, но всё равно было нечто неправильное в том, что мужчина так себя ведёт. Каз очень хотел злорадно поверить, что он просто скинул с себя маски, фальшь и притворство, если бы не знал Пекку другим. Именно нынешнее поведение было неестественным, разыгранным по нотам, отвратительно лживым, пускай миллион раз спокойным, беспристрастным и тихим.

- Что ты об этом думаешь?  

От звука его голоса, который лишён привычных игривых ноток, Бреккер едва ли не вздрагивает. Задумывается и упрямо не отводит глаз от окна, лишь бы не смотреть на Роллинса и не забивать себе голову сентиментальными глупостями. День снова отвратительно солнечный, юноша жмурится и постукивает пальцами по столешнице, обдумывая услышанное. 

Пекка оказался прав, что каменоломни не столько волнуют Луи Баретти. По подтвержденным данным, тот под шумок покинул Кеттердам, вместе с так называемыми туристами, что скорее всего станут пушечным мясом. В городе остался Андерсен, что пока не отсвечивает, но не бросает попыток прибрать Пятую гавань к рукам. У ублюдков как-то вышло беспрепятственно вывезти нечто, украденное с местного Морга и остановить их не получилось, пока Кеттердам сотрясают последствия смены власти в Торговом Совете и остальные неурядицы с местными бандами. "Грошовые Львы" и "Отбросы" великолепно работают в тандеме, но даже так банально не хватает рук. 

В украденных документах, которые Роллинс зачитывал, каменоломни упоминаются вскользь, что наводит на мысли, что они могут являться нейтральной территорией. Оппозиция не проявляет особого интереса к злачному месту, а действующая власть не ставит какой-либо дополнительной охраны. Более того, близ них проходят военные переговоры с революционерами, где лидеры повстанцев хотя бы пытаются добиться своего мирным путём. 

Об этом Каз и размышляет вслух, в ответ на вопрос Роллинса. Тот отстраненно кивает, говорит о том, что от нового Торгового Совета поступило первое финансирование. Бреккер почему-то не сомневается, что рыжий прохвост самостоятельно этому поспособствовал, ведь Уайлен перед ним в своеобразном долгу. Но вслух не упоминает, а Пекка больше не даёт поводов съязвить и сам не шутит свои отвратительные шутки.

Когда мужчина уходит по делам, Каз сидит ещё некоторое время, испытывая беспомощную злость. Оказывается невероятно сложно признать, что юноша просто не хочет его таким. Бреккер убеждает себя, что это не больше чем манипуляция и Пекка заставляет его испытывать чувство вины. Нашёлся, видите ли, страдалец, а манипуляции молчанием и вовсе не стоят ломанного крюге. Каз не идиот, чтобы купиться на такое, но всё равно продолжает размышлять об этом, пока сам собирается покинуть номер.

На улице холодно, колено буквально молит о пощаде, но боль помогает сосредоточиться. С переменным успехом, однако, это уже лучше, чем ничего. Бреккер изображает на лице отвратительную радушную улыбку, делает вид, что прогуливается, здоровается со знакомыми уже местными и скромно отводит глаза от патрулей. От подобной игры настроение ещё хуже, а мысли бегут в абсолютно неправильном направлении. Почему-то Каз думает про Роллинса и совсем не про то, как же прекрасно, что старый ублюдок от него отстал. Возможно, его вообще надолго не хватит, Пекка не затыкался даже когда искренне верил, что перед ним ворон и вёл разговоры с птицей. Бреккер зачем-то не к месту вспоминает его Беллатрису и как Роллинс беззаботно отзывался о том, что когда-то пытался соответствовать её ожиданиям. Быть не тем, кем является и, возможно, сравнивать подобное глупо, но сейчас мужчина тоже идёт себе наперекор. Потому что Каз так хотел, очень сильно и наконец-то получил желаемое. И здесь надо радоваться, а не размышлять про чужие душевные терзания, на которые Пекка Роллинс не способен, но... Не получается.

Солнце, которое слепит и заставляет морщиться, хотя бы скрывает его кислую мину, которую уже невозможно замаскировать улыбкой. 

Вообще Бреккер собирается снова найти молодых гришей, имен которых не удосужился запомнить. Знает, что днём их можно найти среди патрульных или на коротком перерыве в тавернах, если они не за чертой города. Каз великолепно знает куда идти, помнит график их дежурств, но теряет время, петляя по району с торговыми лавками. Из-за оккупации цены взлетели выше небес, но значения это не имеет, ведь юноша хорошо срезает кошельки и без знания языка. 

Его интересуют лечебные товары, в идеале мази и дело только в больном колене, из-за которого уже практически нереально опираться на ногу. И именно поэтому Бреккер долго пытается объяснить на равкианском, что ему нужна вещь, которая одинаково хорошо снимет боль в ноге и поможет с мигренями. Торговец, как назло из тех, кто равкианский знает хуже, чем Каз каэльский и цену называет втридорога, пользуясь случаем. Юноша даже не ворчит, расплачивается и тщательно прячет покупку в карманы, как нечто постыдное.

Молодые члены оппозиции к счастью находятся быстро, в самой людной таверне. Оба уже знакомых паренька достаточно приветливо, но устало здороваются. Бреккер кивает и с подозрением косится на третьего, которого раньше с ними не видел. Незнакомец тоже разглядывает юношу, после чего кривится и отворачивается. Каз не комментирует, ведь сам не испытывает особо восторга.

У них есть время до комендантского часа, чтобы поделиться обрывками сведений. Тех буквально крохи, самое любопытное заключается в том, что шуханцы, которые рыскают по городу и за его чертой, по всей видимости собираются выдвигаться в Фенфорд. Туда же, куда чуть позже отправятся Роллинс и Бреккер, стоит ситуации в городе немного наладиться. Юноша мысленно делает пометку упомянуть про это в следующем письме Ланцову, тот вроде как собирался отправить своих шпионов в Шухан, чтобы разобраться в тайне их опытов и чертовщине с органами.

Новый парнишка почти всё время молчит, буравит Каза взглядом. Бреккер вполне в состоянии это вынести даже в своём крайне раздражительном настроении, пока тот не дёргает товарищей и не заявляет:

- Работать с ним не буду.

Идиоту везёт не испытать на себе грязные приёмы из Бочки только потому, что Казу нельзя сильно выделяться. Юноша неприятно скалится в ответ, заставляя оппонента поежиться и говорит с ядовито-ласковой интонацией:

- Будешь, ты же хорошо выполняешь чужие приказы, будь послушным солдатиком.

Знакомых парней эта колкость не задевает, напротив, оба тревожно шепчутся на своём языке, пытаясь угомонить товарища, но того уже несёт.

- Мальчик на побегушках ты. Не я. Даже торговец тебя использует, а ты рад стелиться. Ноги перед ним тоже раздвигаешь?  

"Использует."

У Каза звенит в ушах. От ярости, от ломанного равкианского, от зудящего желания наконец-то разбить кому-нибудь лицо и от подтверждения своих же опасений. Понятно, кого парнишка имеет ввиду, понятно почему это выводит на эмоции, но... Бреккер не поддаётся. Замирает, не понимая сам как волна ярости, которая накрыла его за секунду, так же быстро отступает. Потому что одно дело убеждать в этом себя и слушать мёртвые голоса, а совсем другое - услышать то же самое со стороны и не поверить, потому что факты указывают на обратное. И это открытие настолько ошеломляющее, Каз даже улыбается, криво, неприятно, но искренне, когда язвит в ответ:

- Он передо мной раздвигает. Хочешь посмотреть или на его месте оказаться?  

Парень не набрасывается на Бреккера лишь потому, что один из товарищей с силой одергивает за плечо и рявкает. У них возникает перепалка, в суть которой Каз даже вникнуть не пытается. Паршивое настроение становится лучше, он почти доволен собой и вскоре покидает питейное заведение. 

Боль в колене несколько притупляет мрачное удовлетворение, а морозный воздух наконец-то помогает мыслям собраться в порядок. Сначала юноша думает только про дела насущные, про письма, про дальнейший план действий. Не спеша прогуливается по улочкам города, но внимательно наблюдает за происходящим. Возвращаться Каз не спешит, ведь не хочет столкнуться с Роллинсом и проводить время в гнетущем непривычном молчании или в разговорах сугубо по делу. 

Мысли, однако, всё равно возвращаются к нему. Удовольствие медленно сходит на нет, внутренний голос звучит как насмешливый Джорди и пытается опровергнуть все факты. А Каз слишком хочет поверить в это, принять недавние слова близко к сердцу, но у него не получается.

Потому что Роллинс какого-то чёрта спасал ему жизнь. Потому что не отдал Андерсену в уязвимом положении. Потому что наладил контакт с его Воронами. Потому что даже сегодня утром принёс ему завтрак. Неизвестно, что у Пекки в голове и что это за план, но отрицать очевидное юноша не может.

Как, оказывается, сам не может терпеть это молчание следующие пару дней. Невыносимо длинные, тревожные, однообразные. Как будто соревнование, кто из них упрямее, проигрывать не хочется, но портить Роллинсу мирное существование никто не запрещал. Поэтому, Каз начинает без остановки ворчать себе под нос едва ли не хуже Доути, прекрасно зная, что его слышат, даже когда не отвечают.  

Разговоры по делу проходят сухо, быстро, в совместном быту мало что меняется. Пекка всё ещё носит завтрак и ужин да двоих. Они спят в той же постели, но перед сном Бреккер больше не слышит почти уютное бормотание или глупые каэльские сказки. Никто больше не пытается дотронуться, поправить волосы, воротник, щёлкнуть по носу или накрыть нервную ладонь своей: тёплой, живой, веснушчатой. Конечно, Каз всегда свою руку убирал. Конечно, Роллинс просто пытается вызвать у него чувство вины. Конечно, нынешнее положение вещей куда лучше, чем было. Но юноша начинает методично заполнять эту тишину своим едким ворчанием, сам уже не зная, чего этим добивается.

"Похлёбка хуже, чем в "Кастрюле Стена". У тебя совсем фантазии нет и ты решил банально меня отравить?" - говорит Каз за завтраком или поздним ужином и Пекка не комментирует, но в следующий раз приносит что-то другое. Что-то другое подвергается не меньшей критике.

"Опять заляпаешь всё бельё. Я, конечно, не прочь искупаться в твоей крови, но для этого ты недостаточно ей истекаешь" - фыркает, когда мужчина снова получает рану. Роллинс вообще-то ещё ни разу ничего не заляпал, но даже не язвит в ответ и теперь занимается перевязками в ванной комнате.

"Твое курево воняет хуже тебя", - почти врёт, ведь если курево Бреккер переносит кривясь, то табачный запах на самом Роллинсе совсем не ощущается отвратительным. Возможно, даже наоборот. Пекка как будто назло закуривает ещё одну следом и это почему-то воспринимается как крохотная победа.

Каз вообще перестаёт быть объективным в своих колкостях. Он бурчит под нос о том, что Роллинс бесполезный, но они буквально десять минут назад до этого могли спокойно обсуждать дела и мужчина приходил к удачному умозаключению. Как, например, о связи шуханских опытов с равкианской Алиной Старковой. Тонкая ниточка указывала на то, что в финальном сражении девушка каким-то образом передала свои силы отказникам перед тем, как исчезнуть. Может Шухан изучает именно это? Веками препарировали гришей, а тут оказалось, что их сила может прижиться у обычного человека и без последствий. Если отбросить мораль и этику, потенциал в этом действительно есть. Каз злится, что не пришёл к такому выводу первым и ругается сквозь стиснутые зубы.

В какие-то моменты Бреккер действительно чувствует себя Доути, но упорно продолжает жаловаться вслух. На погоду, на слишком яркое солнце, на то что каэльский язык дурацкий. Придирается к каждой мелочи и Пекка уже начинает раздражённо закатывать глаза. Проявление живых эмоций на его лице почему-то выглядит красиво и юноша ворчит пуще прежнего.

Во внутреннем кармане остаётся мазь, Каз пробует воспользоваться ей украдкой, но она почти не работает на его колене. Хочется вернуться к продавцу и затолкать её ему в глотку, но юноша этого не делает, медлит. Особенно когда замечает, как до сих пор кривится Роллинс, но так и не решается обратиться прямо и предложить. Может он вообще эту мазь бесполезную выкинет, раз не нужна, а может она ещё дождётся своего часа.

Дискомфорт из-за колена очень сильно отражается у Каза на лице, но именно по этому поводу он ни разу не жалуется. Упрямо наматывает круги по городу, выбирается за черту, собирает крохи полезной информации. А по вечерам еле и со скрипом устраивается на кровати полулёжа и обязательно бормочет о том, что это Пекка виноват и занял место за рабочим столом. Тот последние пару суток в ответ даже на него не смотрит, но сегодня нечто наконец меняется.

Бреккер слишком занят бормотанием проклятий себе под нос и попытками вытянуть ногу так, чтобы было незаметно, насколько ему больно. Поэтому не сразу замечает, как Роллинс оказывается у кровати. Очень хмурый, почти злой, но решительный. Каз собирается отвернуться и продолжить недовольно бурчать уже шёпотом, а мужчина вдруг весь воздух из его лёгких выбивает одной единственной фразой:

- Снимай штаны.

Бреккер выразительно на него смотрит, а Пекка выглядит слишком серьёзно, почти угрожающе. Мрачно усмехается чему-то и продолжает таким же тоном, от которого становится дурно.

- Давай, Бреккер, иначе я их с тебя сниму.

Юноша собирается едко возразить, но мужчина оказывается нетерпеливым. Садится на кровать, заставляя Каза отползти к другой её половине и тянет свои руки. Каз рефлекторно вжимается в спинку кровати, уходя от прикосновения, напрягается весь, готовый атаковать и отбиваться.

- Ты совсем рехнулся, ублюдок? - Бреккер рычит, пока Пекка действительно тянется к его ремню.

В голове складываются самые ужасные и похабные картинки, из-за которых становится мерзко, горько и как будто рушится целый мир, в правдивость которого Бреккер так и не успел до конца поверить. Ситуацию усугубляет то, что Роллинс ещё вытягивает из карманов какую-то баночку, напоминающую мазь. Каз подскакивает, пытается заехать кулаком по чужому лицу, но сильные руки ловко и быстро возвращают его на место.

- Это мазь для твоего колена, дурак бешеный, снимай штаны, буду втирать, - рявкает Пекка.

Теперь Каз замирает. К щекам помимо воли приливает жаркий стыдливый румянец, ведь подумать только, Пекка имел ввиду совсем другое, а он... Однако, принимать какую-либо заботу и помощь юноша всё равно не намерен.

- Я разобью тебе голову, если ты не оставишь меня в покое.

- Уже оставил, тебе не сильно понравилось, птенчик, - парирует Пекка и не оставляет попыток стянуть с него штаны.

Каз бьёт его по рукам, но зная, что мужчина собирается делать, хотя бы спокойнее и он не оказывает того сопротивления, которое должен.

- Мне очень понравилось. Ещё пять минут назад прекрасно жил, молчание было тебе к лицу, - говорит Бреккер и даже сам себе не верит.

Роллинс тем более. Усмехается, уже почти по-доброму и в его глазах появляются те самые знакомые лукавые искорки.

- Настолько понравилось, что решил измором меня взять своим ворчанием? Великолепный план, воронёнок, вот только у меня иммунитет. Тебе далеко до Доути, а его я знаешь сколько лет терплю?  

Каз фыркает и ворочается. Становится даже обидно за то, что он такой очевидный, а если Роллинс решит спросить прямо про его мотивы, то ответить попросту нечего. Не знает он ничего, абсолютно, опять чувствует себя наивным филей. Мужчина легче не делает, ловит его лицо за подбородок и становится невероятно серьёзным, когда говорит снова:

- Я пальцем тебя не трону, если ты действительно этого не хочешь. Только скажи.

Самое отвратительное, что Бреккер ему верит и откуда-то знает, что так и будет. Но проверять не спешит, пытливо смотрит в глаза, ожидая следующего шага. Даёт решить ему, лишь бы не признаваться в том, что для себя уже нечто решил. Наверное в тот момент, когда тянулся к нему на грани между жизнью и смертью, но Роллинсу знать про это необязательно.

Мужчина хмыкает и совершает самый подлый поступок из всех возможных. Гладит прямо под подбородком, практически так же, как касался ворона под массивным клювом. Каз не контролирует дрожь, которая бьёт его от макушки до пят и это совсем не отвращение. Он растерян, становится приятно щекотно, жарко, стыдно и сил как-то сопротивляться происходящему нет. Проклятые птичьи повадки и проклятый Роллинс, который про них помнит и пользуется.  

- Хороший птенчик. А теперь снимай штаны, - мурлычет Пекка, явно довольный реакцией.

Бреккер прожигает его тяжёлым взглядом, но больше не сопротивляется. Всё равно ведь не отстанет и явно легче, что Пекка убирает руки и вполне себе мирно ждёт. Открывает неизвестную мазь, растирает между пальцев и из-за неуместных ассоциаций юноша хочет прямо сейчас сквозь землю провалиться. Но не позволяет себе потерять лицо, упрямо поджимает губы и не собирается поддаваться на провокацию. Роллинс не настаивает, его как будто всё устраивает и без этого. Как будто идиотские сравнения сегодня приходят в голову только Казу.

Юноша переводит взгляд на свои собственные бледные ноги. Картина удручающая, помимо уродливого шрама, колено кажется заметно распухшим и кожа в том месте покраснела, пульсирует болью. Эта боль старая, знакомая, уже родная, неотъемлемая часть Каза Бреккера, как перчатки, узнаваемая трость и свирепое выражение лица. Иногда она становится тише, а иногда, как сейчас, проникает чуть ли не в самые кости, но это привычно. А крупные веснушчатые ладони, накрывающие больное место, кажутся инородными, неуместными настолько, что хочется дернуться.  

Бреккер всегда ненавидел свою фобию, которая не давала нормально прикоснуться. Сейчас он ненавидит то, что прикосновения Пекки он выносит и приступа не происходит. В таком случае у юноши совсем нет оправданий, почему он позволяет этому безумству происходить.  

Сначала тепло рук мужчины смешивается с морозным эффектом мази, даже не смотря на то, что та тёплая. Непривычно и приятно покалывает сотней иголочек, заставляя стайки мурашек предательски пробежать по конечностям, выдать Каза с потрохами. Дыхание замедляется само собой и даже смотреть на эту, казалось бы, невинную процедуру, становится стыдно.  

Роллинс не смеётся и не подначивает. Наоборот, лицо у него сосредоточенное, а движения осторожные, выверенные,  профессиональные. По мере втирания спазм отступает, тепло пронизывает каждую клеточку, до самых костей. И это приятно, волнительно, Бреккер завороженно наблюдает за процессом, будто боится спугнуть самую настоящую магию.  

- Ну вот, намного лучше, не так ли? - спрашивает Пекка.

"Намного. Настолько лучше, что невыносимо."

Конечно же Роллинс долго молчать не может, но говорит вкрадчиво. Почти интимно и особенно остро это чувствуется, пока мужчина щупает напряжённые связки. Он прикладывает ровно столько силы, сколько нужно и от волн тепла Казу очень хочется прикрыть глаза, полностью отдаться ощущениям. Но юноша не может оторвать глаз, ответить Роллинсу не может, неопределённо ведёт плечами и втайне надеется, что массаж не закончится слишком быстро.

Руки Пекки ловкие, нежные, обжигающе тёплые и живые. Пальцы исследуют зажатые мышцы выше и ниже сустава, находят узлы старого вечного спазма, медленно, но верно сводят боль к минимуму. Приходится прикусить щёку изнутри, чтобы подавить рвущийся наружу томный выдох, полный облегчения. А ещё приходится напоминать самому себе не терять бдительность, ведь мужчина касается одного из самых уязвимых мест, пускай и делает это аккуратно и заботливо. Бреккер и подумать не мог, что к его боли можно относиться с таким благоговением, а от осознания, что это делает Роллинс, в горле образуется непонятный ком. Хочется даже поверить, что за этим нет никаких скрытых мотивов, выгоды и обмана, но юноша не может себе такого позволить.

- Ну, не зажимайся ты так, - Пекка беззаботно улыбается, массирует чувствительную кожу под коленом.  

Каз всё-таки не сдерживает выдох и язвит сквозь сжатые зубы, чтобы совсем не потерять лицо:

- Конечно, Роллинс. И вообще откуда мне знать, что ты не собрался доломать мне ногу?  

Мужчина заходится тихим смехом. Казалось бы, обычный смех, который Бреккер слышал достаточно. Но в этот момент он ощущается странно, остро и до новой волны мурашек. А ласкающие руки действительно расслабляют, юноша не сжимается больше, только выражение его лица остаётся хмурым и недовольным.  

- Нецелесообразно, радость моя. Придется таскать тебя на руках. Я, конечно, не против, но в облике ворона ты полегче был. Но если захочешь - потаскаю, для этого необязательно ломать тебе ноги.

Роллинс настолько нелепо переводит тему, что последняя маска даёт трещину. Каз коротко и нервно смеётся с его глупости, откидывается на подушки поудобнее и смотрит, пытаясь понять, сколько в сказанном серьёзности. Наверняка нисколько, глаза у Пекки шальные, лукавые и почему-то нравятся до неясного тепла где-то в животе.  

- Ты безнадёжен, - на выдохе произносит Каз.

Роллинс не спорит. Продолжает массаж, бормочет себе под нос нечто на каэльском. Касается не только колена, но и чуть выше, выводит ласковые узоры на бёдрах. По хорошему счёту Бреккеру бы шикнуть на него, но приятно настолько, что глаза сами собой закрываются. Даже тревожные звуки революции на фоне и вся абсурдность ситуации перестают иметь значение. Только обжигающее тепло в каждой измученной клеточке и сильные руки, способные без усилий сломать, но касаются они до дрожи нежно.

Каз совсем распадается на части. Нужно что-то сказать, он приоткрывает глаза и зрелище, которое он видит, добивает окончательно. Наверное, Роллинс совсем из ума выжил. Он склоняет голову совсем-совсем близко к колену, ловит взгляд юноши, нагло подмигивает. А потом касается коленной чашечки губами и это похоже на маленькую смерть, не иначе. Губы у Пекки сухие, тёплые, а щетина действительно оказывается не столько колючей, сколько приятно щекотной. Как в  извращённой, глупой и самой желанной фантазии, в реальности которой Бреккер и сам сомневается. Тугой горячий узел в животе закручивается туже, дышать получается часто, поверхностно и всё тело обдает волнительным жаром. И Роллинс совсем его не щадит, оставляя россыпь поцелуев на коленной чашечке.

- Что ты делаешь? - хрипит Каз, стараясь не обращать внимания на то, насколько жалко звучит собственный голос.

- Целую, где болит, - просто отвечает Пекка.

Он не пытается коснуться ещё выше и свести всё в приставания, даже не пытается облапать в откровенных местах. Массаж не заходит дальше бедра, а губы исчезают с колена, оставив напоследок особенно долгий, почти жалящий поцелуй. Юноша не может привести в порядок мысли и дыхание, когда всё заканчивается. Роллинс уже сам начинает готовится ко сну, устраивается на своей половине кровати. А Каз всё ещё чувствует его прикосновения, руки, губы, дыхание. Колено наконец-то не болит, только терпимо тянет и засыпает он под привычное бормотание, которое толком не разбирает, но заслушивается голосом. И, оказывается, засыпать быстро и без фоновой боли - самая настоящая роскошь.  

Утром эффект массажа сохраняется. Роллинс советует сильно не бегать по городу и обещает принести полезные слухи самостоятельно. В этот раз Бреккер не спорит. В конце концов, у него будет время наедине с самим собой, пока мужчина где-то шастает и можно привести в порядок голову.  

Голова приводится в порядок совсем не хочет. Спустя ночь Каз всё ещё чувствует фантомные прикосновения, приятные мурашки, тепло и хочется взвыть или возненавидеть себя ещё сильнее. Он не должен был позволять Роллинсу подобное и уж точно не должен был позволять самому себе наслаждаться и перестать думать. Не должен был, но о чём вообще может идти речь, если он систематически позволял это ещё будучи вороном? Юноша с силой трёт лицо, меряет шагами номер, пытается отвлечься, а мысли всё равно крутятся вокруг Пекки.  

С одной стороны, оттолкнуть его невероятно просто. Мёртвый Джорди и вовсе подсказывает, что если бы Каз ничего из этого не хотел, то ничего не было бы. И он прав, чёрт возьми, но как вообще признаться самому себе, что прикосновения врага могут нравится? Бреккер и под дулом пистолета в этом не сознается и принимает шаткое решение просто делать вид, что ничего не было.

Роллинс возвращается спустя несколько часов и за это время Каз успевает накрутить себя до той степени, что не здоровается, ничего не спрашивает и смотрит на мужчину с максимальным недовольством. Удивительно, но Пекка даже не потрёпанный, не уставший, не раненный. Вполне себе бодрый, улыбается во весь рот и его рыжую шевелюру и неброское пальто забавно припорошил снег. Отряхивается от него мужчина не менее забавно и хмурая гримаса на лице юноши словно смягчается сама собой.  

Роллинс снимает верхнюю одежду, а после уходит ещё ненадолго. Всего лишь на первый этаж, раздобыть какой-нибудь скудный обед. И по возвращении участливо интересуется, как больное колено, на что Каз корчит гримасу и меняет тему. Мужчина почти не настаивает, треплет по волосам, отвешивает несколько сомнительных шуток и приступает к трапезе. Бреккер присоединяется, с видом недовольным, но на самом деле обед вполне удовлетворяет. Пекка каким-то образом даже учёл его ворчливые пожелания, еда действительно оказывается вкусной.

Беседуют они мирно, по-деловому, но с изрядной долей сомнительного каэльского юмора от Роллинса. Каз язвит в ответ, ворчит, скалится, но между ними нет напряжения, кроме недосказанности по поводу вчерашнего. И пока можно цепляться за дела насущные, юноша это и делает.  

Получается договориться, что выдвигаться из города станут к концу недели. Ориентировочно, Баретти к тому времени доберётся до места назначения и можно будет поймать его на горячем, вместе с шуханцами. Тем более, ожидается подкрепление со стороны Ланцова, тот уже начал политику о поддержке революции Блуждающего острова в своей стране. Финансирование получат от нейтральной Керчии и пока действующая власть будет придумывать новый ход, у них будет время.

Например окончательно разобраться с органами. Каз не хочет быть героем, Пекка тоже, но если собрать доказательства, за них точно заплатят и оба получат преимущество. Вполне достаточное, тем более если амбиции двух жуликов заключаются в золотой жиле между двумя странами, а не в политических интригах. Однако, Роллинс с ностальгией признается, что будет рад, если демократия случится. Бреккер в ответ называет его сентиментальной развалиной и получает за это лёгкий щелчок по носу.

Именно эта мелочь раздражает и с новой силой. Они обсуждают возможные варианты того, как Казу выгодно и вовремя "воскреснуть" в Кеттердаме после их возвращения, а Пекка в ходе разговора бесцеремонно его касается. Можно сказать, даже ненавязчиво, как будто между ними это естественно и оттого злит всё больше. Бреккер ни в коем случае не планировал, что прикосновения между ними станут в порядке вещей. И он больше не под дурацкими чарами, оправданий вообще быть не может. А Роллинс, естественно, всё понимает, всё видит и его почему-то абсолютно ничего не смущает.

Каз придвигается плотнее к столу, чтобы уйти от очередного прикосновения к плечу и всем своим видом показывает, что ему не нравится. Пускай это ложь, но всё же. Почти срабатывает, но Пекка настойчивый, с лёгким нажимом проводит между лопаток, не прекращая вслух рассуждать про возможные опасности грядущей недели. Это слишком похоже на то, как мужчина успокаивающе гладил ворона меж крыльев, касание обжигает даже сквозь одежду и юноша подскакивает на месте от неожиданности и волнующего жара, который этот жест вызывает.

- Ну чего ты опять такой нервный, птенчик? - как ни в чём не бывало воркует Роллинс и конечно же не собирается убирать руку.

Он задумчиво водит по линии позвоночника, почесывает, а на лице играет загадочная улыбка. Знает ведь, как на Каза это влияет и явно наслаждается, что сопротивления не оказывают.  

- Не хочешь занять свои руки чем-нибудь полезным? - вопросом на вопрос отвечает юноша, но получается вяло и не так язвительно, как хотелось бы.

Бесполезно отрицать, что поглаживания приятные. Тем более, единственный доступный для Каза тактильный контакт, пускай с человеком, которого нужно ненавидеть. И это успокаивает тем же странным образом, как успокаивало тревожную птицу. Пекка хмыкает и понижает тон почти до интимного:

- Хочу. Ты позволишь?  

Звучит двусмысленно, даже многообещающе и в этот раз Бреккеру точно не кажется. Сильные пальцы мужчины разминают плечи, становится так волнительно, стыдно и почти горько от того, что он не может себе такого позволить. Не здесь, не сейчас и уж точно не с Пеккой Роллинсом. В этот миг Каз не врёт себе, что хочется застыть под его руками, расслабиться, выдохнуть и представить, что подобное действительно в порядке вещей.

- Нет, - тихо, но твёрдо говорит Бреккер.

Роллинс убирает руки в тот же миг, как и обещал. Продолжает буднично рассказывать про забавные, по его мнению, случаи в городе. А у Каза внутри что-то болезненно жжёт и жжёт намного сильнее, чем фантомное прикосновение, которое он всё ещё ощущает.