Ворон

Казу Бреккеру хватает всего несколько суток, чтобы возненавидеть Блуждающий остров. А точнее, те обстоятельства, из-за которых приходится примерить на себя роль легкомысленного равкианца и играть её как по нотам, дабы не выдать себя.

Везёт, что большинство местных абсолютно не различает керчийский акцент и принимают уверенный говор юноши за чистую монету. Так хотя бы получается общаться, большинство каэльцев более чем в силах изъясняться на ломанном равкианском. Тех людей, которые могут нечто заподозрить, Каз ловко обходит стороной, не заводит разговоры и наблюдает только издалека.

Приятного во всём этом мало. Из-за холода хотя бы перчатки, которые Роллинс приволок непонятно откуда, не вызывают ни у кого вопросов. Привлекать внимание к своей хромоте нельзя, отыскать трость тоже и приходится имитировать вальяжную походку мечтательного туриста, превозмогая боль. Колено болит просто адски, особенно из-за холодного времени года, но Каз не показывает этого даже наедине с Роллинсом. Особенно наедине с Роллинсом, ведь у того и без этого сотни поводов поглумиться.

У юноши натурально сводит лицевые мышцы из-за необходимости изображать фальшивую улыбку на публике и делать это так, чтобы никто ничего не заподозрил. Возможно, он не настолько виртуозный актёр, но при желании умеет быть обаятельным и хотя бы ничего не мешает ненароком срезать чужой кошелёк. Когда Марох Глен оккупируют, Казу даже почти не приходится изображать испуг. Война действительно тревожит, навевая отвратительные предчувствия. В городе вводят пропускной режим, патрули и благо, что Пекка позаботился об фальшивых документах ещё в Керчии. Успокаивает то, что Бреккер наверняка знает, что это всё больше для отвода глаз и гражданским правда мало что угрожает.

Кроме разве что потасовок, в которые раз за разом ввязывается Роллинс. Казу нисколько не жаль, просто интересно, как мужчина умудряется не привлекать внимание. Пекка рассказывает о каждом таком случае, пока обрабатывает ранения, синяки, ссадины, вроде совсем ничего не утаивает, лишь бы юноша сам не лез. Бреккер не пытается, не видит смысла встревать в драку, где ничего полезного не узнает. Хотя пар выпустить хочется и желательно именно на Роллинсе, но он сдерживается, ворчит и день за днём играет свою роль.

Наверное, Казу действительно повезло, ведь он полноценно восстанавливается всего за пару суток. Мучает только нога, тревожные сны, но для него подобное слишком привычно и заученно за последние годы. Он ищет информацию, изучает Марох Глен уже вдоль и поперек, даже запоминает патрульных в лицо. Последнее знание оказывается полезным, когда одним ранним вечером Бреккера останавливает мужчина, которого он, определённо, не видел раньше.

Каз отвечает по-равкиански в ответ на обращение на каэльском, послушно показывает поддельные документы, а патрульного это почему-то не удовлетворяет. Мужчина жестом приглашает пройти следом, а Бреккер подыгрывает, не спорит и изображает искреннюю наивную растерянность, пока лихорадочно придумывает пути отступления. Улица, по которой его ведут, стремительно пустеет с наступлением комендантского часа, а недалеко снова слышны взрывы и залпы. Угадать, куда они направляются, оказывается просто, ведь Каз знает практически все пустующие здания города, запомнил ещё в облике ворона.

Юноша не сопротивляется и играет свою роль даже тогда, когда фальшивый патрульный вталкивает его в помещение на первом этаже полупостого дома, который населяют местные бродяги. Те точно не станут болтать лишнего, опасаясь за свою шкуру. И Бреккер почти не удивлен, увидев там Роллинса, который на повышенных тонах разговаривает с двумя мужчинами.

Один из них шуханец и это снова наводит на тревожные мысли и смутные догадки. Они на пару с Пеккой искали информацию о том, как эти иностранцы могут быть связаны с революцией, Баретти, равкианской Святой и органами. Зацепок мало, не помогла даже едва ли информативная почта из Равки, пришлось отправлять ответное письмо с наводящими вопросами. Благо, у Ланцова дела обстоят стабильно хорошо, как и в Кеттердаме, можно надеяться на скорый ответ.

Следующий ход понятный, ожидаемый и логичный. Мужчина, который привел сюда Каза, хватает его сзади и приставляет к боку оружие. Вероятно, что юношу пытаются использовать как некий рычаг на Роллинса, вот только никто из этих идиотов не знает, насколько это провальный план. Бреккер не вырывается лишь потому, что выжидает удобный момент, но чувствует себя странно. Нападавший в верхней одежде, на нём зимние перчатки, однако, чужая близость вызывает неприятные ощущения и холодные мурашки. Так же, как вызывала последние восемь лет и как-то контролировать это Каз научился только в драках, переключаясь на боль и делая всё, лишь бы никто не узнал про его главную слабость. А сейчас странно потому, что близость Роллинса до сих пор переносится нормально и юноша размышлял над тем, что с недугом можно справиться, но нет.

Бреккер хорошо держится, позволяет вывести себя ближе к центру помещения и выжидает. Мужчины о чём-то говорят на каэльском, Пекка насмешливо и ядовито парирует, глядя на самого Каза нарочито небрежно. Даже непонятно, когда юный аферист научился распознавать притворство в его глазах, но подыгрывает, изображает неловкое сопротивление, за что его сильно встряхивают и рявкают прямо на ухо.

Чужое дыхание с нотками перегара и паршивого табака воскрешает в памяти образы Баржи. На мгновения чудится могильный смрад, разложение, Каз сильно сжимает зубы, напрягается, упрямо терпит и замечает, что во взгляде Пекки загорается непонимание. Мимолётно и незаметно для остальных. Роллинс продолжает что-то рассказывать соперникам, а Бреккер изучает помещение, запоминает у кого где оружие и прокручивает в голове варианты.

Пекка смотрит на него с той же наигранностью, но после, как раз в самый подходящий момент, взгляд становится обжигающе тёплым, как сигнал к действию. Наверное, они действительно неплохо научились понимать друг друга без слов. Роллинс хохочет, демонстративно направляет своё оружие на Каза, взводит курок и не затыкается. Юноша так и не знает каэльский, но соображает, что он блефует, хотя происходит всё слишком быстро. Пекка стреляет вправо, зная, что Бреккер не дернется в эту сторону, перенося вес на больное колено. Каз опирается о здоровую, резко влево, пуля свистит совсем рядом, отвлекая подставного патрульного. Всего мгновение уходит на то, чтобы ударить его по лодыжке, податься головой назад, больно врезаться затылком в чужое лицо и выбить оружие, приставленное к своему боку. Он достаточно раз проделывал подобное в Бочке, обезоруженный соперник заваливается назад, а Каз стреляет ему в ногу, чтобы наверняка. Не убивает, а только ранит, чтобы у Пекки осталась возможность допросить мужчину и узнать хоть что-нибудь новое.

Почти сразу приходится уворачиваться от ответного выстрела каэльца, который стоит возле Роллинса. Шуханец не настолько резвый и предусмотрительно держит на мушке Пекку, когда ситуация выходит из-под контроля. Возможно, идиоты не придумали запасной план и отвратительно оценивают обстановку. В помещении есть возможность уворачиваться и перемещаться, достаточно ветхие стены, потолок тем более. Каз делает несколько выстрелов вверх, пока не посыпятся щепки. Естественно, что оба мужчины инстинктивно уворачиваются, пригинаясь и тем самым дают фору Роллинсу. Тот толкает ближнего и срывается в сторону Бреккера.

Они оказываются рядом очень оперативно и заварушка в таком случае должна очень скоро кончиться. Вот только вслед за Пеккой срывается шуханец, а его товарищ палит вслепую, усложняя задачу уворачиваться. На выход бежать бесполезно, слишком открытая зона, Каз и Роллинс делают кривой круг по помещению, вновь возвращаясь к раненому. Тот всего лишь лежит на полу, болезненно стонет, ругается и помешать никак не может. Но, как назло, юношу подводит колено, он едва ли не спотыкается об чужое тело и попадает в руки второго каэльца.

По сути, положение такое, из которого очень просто выбраться, тем более оружие у соперника не в руках. Вот только сами руки неприкрытые не смотря на холод, ледяные, скользкие и их прикосновение к шее дезориентирует Каза. Накрывает волна неподдельного ужаса, ступор, дыхание сбивается за считанные секунды. Он не может даже вцепиться в чужие ладони и замирает, отвыкший от побочных эффектов своего недуга. Такая заминка может стать фатальной, благо, что Роллинс оказывается резвее.

Мужчина стреляет в шуханца и тут же болезненно кричит. Бреккер отскакивает назад, отмечая, что нападавший на него ранен смертельно, а второй каэлец успел подстрелить самого Пекку. Собственные руки потряхивает, они слабеют, но это не мешает Казу среагировать и отправить на тот свет стрелка. Проклятье. Оба могли хоть что-то рассказать, если бы не реакция юноши, а теперь останется допрашивать лишь одного.

Роллинс как будто не замечает его странную реакцию. Громко матерится, осматривая своё предплечье, не обращает на Каза должного внимания. Это прекрасно, юноше становится спокойнее от того, что он не видел, не знает и вряд ли догадывается. Самому ещё нехорошо, руки подрагивают, тошнота не отступает, но он держится, усиленно держит лицо беспристрастным. Пропускает мимо ушей саркастичные слова Пекки о том, что можно было аккуратнее и демонстративно идёт осматривать мёртвые тела, чтобы найти что-то интересное.

Идея просто отвратительная, особенно в таком состоянии. Каз упрямо не подаёт вида, а перед глазами проносятся другие трупы, полусгнившие, скользкие, мокрые. Перчатки и слои одежды на мертвецах ничуть не спасают ситуацию. Юноша шарит по карманах, сдерживая тошноту, чувствует, как по всему телу проступает холодный пот и не останавливается. Не находит ни черта интересного, хрипло говорит об этом Роллинсу, а тот опять едва ли на него смотрит, занятый допросом раненного каэльца. Тот что-то шипит, бранится, заставляет Пекку рассвирепеть и добить его одним выстрелом. Просто прекрасно. Ничего не узнали и оставили после себя улики. С телами надо что-то делать, Бреккер мысленно готовится к этому, но Роллинс велит отправляться обратно в гостиницу. Не совсем понятно почему, но сейчас юноша не спорит, оставляет его и покидает проклятое место.

Когда мужчина возвращается, Каз успевает привести себя в относительное подобие порядка. Естественно, что его выворачивает, но после хватает сил даже ополоснуться, холодная вода приводит в чувство и дрожь проходит. Роллинс приходит потрёпанный, противно пропахший чужой кровью, порохом, но шевелит раненой рукой вполне себе хорошо. Бреккер недоуменно хмурится, на что мужчина обворожительно ему улыбается и бросает, прежде чем скрыться в ванной комнате:

- Храни Гезен тех пареньков гришей, подлатали.

Почему-то Каз испытывает искреннее облегчение от того, что ему помогли. Быть может дело во взыгравшей совести, как никак Пекка остался там убирать улики с ранением. Думать про это не имеет смысла и юноша забирается на кровать, чтобы вытянуть ногу, хотя спать пока не планирует. Думает о другом, прокручивая в голове информацию, немного отогревается и старательно игнорирует Роллинса, что спустя время плюхается рядом. Того не нужно просить, чтобы он начал говорить сам.

Пекка нарочито лениво, почти скучающе рассказывает, что количество мёртвых скоро может вызвать вопросы, если они продолжат в том же духе. Не упрекает, но Каз всё равно огрызается, что виной всему потребность мужчины ввязываться в потасовки и они совершенно не двигаются с места. Роллинс искренне хохочет, понижая тон:

- Беспокоишься обо мне или завидуешь, птенчик?

- Беспокоюсь, что мы из-за тебя теряем время и, определённо, завидую, что это не я раз из раза бью тебе морду, - парирует Бреккер, так и не удостоив собеседника полноценным взглядом.

Он смотрит только боковым зрением, предпочитая разглядывать скудный интерьер номера, который наизусть уже выучил. Сейчас особенно, отголоски почти случившегося приступа дают о себе знать, а Роллинс не прекращает подначивать.

- Какой же ты всё-таки романтик, просто прелесть. Не стесняйся, покажи мне наглядно, что ты ещё хочешь со мной сделать.

От насмешливого тона начинает натурально болеть голова. Каз знает, что он несерьёзно, но всё равно оборачивается, чтобы выпалить что-то обидное, едкое, саркастичное. Оборачивается и теряет слова, осознавая, что зря это сделал. Пекка успевает подобраться ближе, их лица почти сталкиваются, а проклятые зелёные глаза смотрят уже серьёзно, проникновенно и неуловимо мягко.

- Давно это у тебя? - Роллинс задаёт совершенно простой вопрос, который понимать можно вообще как угодно и тем самым наносит сокрушительный удар.

Бреккер не вздрагивает только из титанических усилий и упрямства. Конечно же ублюдок всё заметил и правильно понял. Мужчина не торопит, даже молчит, аккуратно поднимает руку, будто хочет дотронуться и нечто для себя узнать. Каз ехидно думает, насколько же это должно не укладываться в голове, если на тактильный контакт с Пеккой он реагирует не так остро. Но не воспроизводит вслух, ведь на этот вопрос ответа не знает.

- Последние восемь лет, - язвительно отвечает Бреккер.

Роллинс намёк понимает, усмехается, как ни в чём не бывало и аккуратно убирает пряди волос со лба юноши. Не касается кожи, но всё равно заставляет поежиться. От прикосновения Каз не уходит, ведь опасности не чувствует и почти готов себя за это возненавидеть.

- Я должен был догадаться. Твои перчатки, да и вороном ты ото всех шарахался. Кроме меня. Очень лестно, птенчик.

- Если бы я знал почему, - холодно бросает юноша и заставляет себя упрямо оставаться на месте, когда Пекка проводит костяшками пальцев по его щеке.

Оно абсолютно ничего не значит. Бреккер вопросительно изгибает бровь, пока его касаются, словно он не заинтересован в происходящем. На самом деле не совсем правда и спустя годы, зачем-то хочется запомнить то, как к тебе прикасаются и это не вызывает ужас, липкий холодный пот и паралич мышц. То, что касается враг почему-то совсем не имеет значения, Каз не собирается сопротивляться и тем самым доставлять Роллинсу удовольствие.

Однако, тот как будто испытывает удовольствие именно из-за отсутствия сопротивления. Улыбается загадочно, гладит, осторожно касается мозолистыми подушечками пальцев скулы, вызывая непрошенные мурашки. Юноша смотрит на него, ожидая чего-то полезного и думает обо всём, чтобы не сосредотачиваться на реакциях собственного тела, но мысли всё равно возвращаются к Пекке. Даже забавно, что он знает про подобное слабое место и не сможет воспользоваться этим своими руками. Как, наверное, не сможет сам Каз, если дело коснется Алби. Обоим хватит фантазии сделать это иначе, но... Мысли о потенциальной мести не формулируются нормально, Роллинс слишком резко убирает руку и место, которого он касался, обдает холодом. На миг хочется инстинктивно потянуться, что Бреккер не делает и терпеливо ждёт хоть какого-то ответа.

- Любопытно. Есть над чем поработать, - выдаёт Роллинс.

Хрупкое очарование момента исчезает, Каз кривится и демонстративно кутается в своё одеяло, давая понять, что на сегодня хватит. Но всё равно не сдерживается, чтобы последнее слово осталось за ним:

- Ты всё равно ничего не исправишь.

Роллинс, определённо, понимает, что юноша имеет в виду намного больше и молчит. А Бреккеру как будто хочется, чтобы он попытался спорить.

***

Почта приходит одновременно с новым сражением, которое ощутимо задевает Марох Глен.

Частный сектор окраины города полыхает огнём, вызывая ажиотаж, панику и привлекая к себе всё возможное внимание. Каз знает, что он с Роллинсом всё ещё в относительной безопасности, но чувствует себя тревожно и скверно. У них есть план на каждый такой случай, нужно всего лишь переждать, собрать недостающие кусочки пазла, важные детали, документы и двигаться в Фенфорд. Предположительно, именно там станет по-настоящему опасно, но страх остаётся неизменным спутником Бреккера уже сейчас.

Он не показывает этого, выносит необходимость играть роль дурачка-туриста, выносит боль, что переживает его колено без опоры, выносит навязчивое и бесцеремонное общество Роллинса. Выносить последнее почему-то оказывается не так трудно, как хотелось бы. Болтовня Пекки хотя бы отвлекает, даже его долгие рассказы про собственную родину. Обычно мужчина начинает их лёжа в темноте номера, на одной кровати, когда Каз не может заснуть. Юноша никогда не отвечает, но слушает внимательно. Каждую историю из его молодости, очередную местную сказку, просто какую-то шутку. Выискивает нечто полезное, но засыпает под мелодичный акцент, пускай с кошмарами и острой нехваткой чего-то непонятного.

Бреккер выносит и его прикосновения, даже без лишней агрессии. Зная правду, Роллинс пользуется любым случаем словесно уколоть, вот только звучит оно всегда беззлобно и не насмешливо. Он говорит, хитро улыбается и не упускает возможности коснуться по поводу и без. Похлопывает по плечам, пытается взять за руку, мимолётно треплет по волосам, прежде чем Каз начинает брыкаться. Юноша реагирует не слишком бурно, не раззадоривает и проклинает свою реакцию. Каждый раз прикосновения Пекки не чувствуются опасными и Бреккер гонит эти мысли, чувства, сосредотачиваясь на другом.

Исходя из того, что им пишут из Равки и Керчии - подумать действительно есть над чем. Каза несколько раздражает, что он не может ничего сделать, кроме как шевелить извилинами, пока в двух государствах разворачиваются события. Радует хотя бы то, что события хорошие, даже слишком. Подозрительная натура юноши ищет подвох, пока Роллинс лениво перечисляет последние вести из писем и параллельно проверяет оружие. Явно собирается куда-то, откуда снова вернётся побитым и не спешит вдаваться в подробности или приглашать с собой. И это заставляет Бреккера сомневаться, подозревать и злиться ещё сильнее.

Каз склоняется над рабочим столом, самостоятельно изучает зашифрованные послания. Мало ли, о чём Пекка умолчал, но тот только смеётся и между делом тянется потрепать его по волосам. Юноша испепеляет Роллинса взглядом, но молчит и злится, что его прикосновения опять не вызывают привычную за годы реакцию. Так было бы намного легче и ядовитое раздражение накатывает с новой силой.

У Николая Ланцова в Равке дела идут стабильно хорошо, пускай оно не сильно Каза касается. Тот исправно пишет, делится тем, какого прогресса удалось достичь с противоядием и, возможно, выражает вполне искреннее сожаление, что не помог Бреккеру сам. Но радуется за юношу, очень участлив и в принципе хороший союзник из-за чего снова посещает наивная мысль о том, что они могли бы... подружиться?

Куда больше радуют новости из родного Кеттердама. Каз невероятно горд, что у его Воронов получилось и теперь вся международная пресса трубит про скандальную смену власти в Торговом Совете Кеттердама. Карл Драйден предоставил неопровержимые доказательства виновности Ван Эка, в качестве свидетелей выступил Уайлен и выздоравливающая Марья. Дело оказалось скандально громким и наложило существенный отпечатоток на нейтралитет Керчии. Ван Эка оперативно опрелелили в Хеллгейт, а полномочия свалились на купчика. Благо, у Уайлена существовала хорошая поддержка и всё пока шло по плану. Более того, Торговый Совет, пускай и тайно, но станет спонсировать революцию и вставлять палки в колёса действующей власти Блуждающего острова, пока выясняется вся эта чертовщина с органами.

В письме от Николая нет внятных ответов на это, как будто связывать Старкову и её Святое войско не имеет никакого смысла и они просто топчутся на месте. Или идут по неверному следу и обрывкам ложной информации, что заставляет Каза хмуриться и до треска сжимать карандаш. Пекка, наблюдающий за этим, хмыкает, окидывает любопытным взглядом записи юноши и почти воркует:

- И над чем ты ломаешь свою прелестную головку, птенчик?

Бреккер адресует ему кислую гримасу и не смотрит в ответ, чтобы не раздражаться ещё больше. Потому что сразу возникнет сотни вопросов о том, куда рыжий ублюдок направляется и ни один из них тот не удостоит ответом.

- Что-то не сходится, - холодно отвечает Каз.

- Есть момент. Что об этом думаешь? - участливо спрашивает мужчина, но Каз фыркает.

- Думаю, что не время для дискуссий.

Вообще-то было бы неплохо обсудить это с Роллинсом, ведь справедливости ради, обсуждать с ним дела полезно, в своем роде интересно и они практически всегда приходят к похожим интересным выводам. Но Бреккер злится на него, демонстративно не смеет задерживать и в голове снова нарастает насмешливый гул мёртвых голосов. Они твердят о том, что Пекка явно что-то от него скрывает и грандиозно подставит в первый же удобный момент, не смотря на то, сколько им пришлось пройти вместе за это время. Каз выбирает верить этому гадкому чувству, пускай нечто внутри и противится.

- Для тебя я найду время, моя ворчливая прелесть.

Пекка отвлекается от своих сборов и усаживается за стол напротив юноши. Улыбается как ни в чём не бывало, снова тянет свои руки, забирая из напряжённых пальцев Каза несчастный карандаш. Тот не удерживается и всё-таки бьёт мужчину по руке, испепеляет взглядом и почти шипит:

- Оставь свои идиотские речи для Филипа и сгинь отсюда, а то от твоей самодовольной рожи меня уже тошнит.

- Воронёнок, ты когда-нибудь отравишься собственным ядом. Выкладывай, - Роллинс вообще не обращает внимания на его настроение, перебирает бумаги, а потом нагло закуривает, явно готовый к долгому разговору.

Бреккер демонстративно морщится и жалеет даже, что он больше не ворон. В том облике было удобнее отбирать у Роллинса эту вонючую отраву, а потом от души клевать. Сейчас же трогать его лишний раз не очень хочется, даже для того чтобы причинить боль.

- Ван Эка запекали в тюрьму, но Баретти и Андерсена это никак не коснулось, - всё же говорит Каз, начиная с малого.

- У Руфуса есть чем откупиться и нет прямых обвинений. А Баретти неприкасаемый, так как иностранец, но он скоро ошибётся. Мерзавец нервничает, станет писать на родину, а мы перехватим письма и узнаем, под чью дудку он пляшет. Хотя, мы и так знаем, надо подождать доказательства.

Роллинс озвучивает очевидные вещи, к которым Каз пришёл и сам. Вопросов меньше не становится, запах дыма заставляет морщиться.

- А органы?

- Солнышко, уже понятно, что здесь замешан Шухан и что-то с нынешней действующей властью. Мне тоже непонятно, к чему равкианская святоша, но... Разберёмся.

Бреккер морщится от обращения, постукивает нервными пальцами по столешнице и старается не вслушиваться в отдалённые залпы сражения, чтобы тревога не накрыла новой волной.

- Это всегда отказники, в то время как шуханцы годами потрошили именно гришей. Что заставило их передумать? Ценности в человеческих органах нет, пока существуют целители корпориалы. Разве что они последние психи и основали культ, но слишком притянуто за уши.

Пекка согласно кивает, затягивается сигарой и небрежно перебирает пометки Каза.

- Верно. Зато становится понятнее, почему Баретти так хочет оттяпать Пятую гавань, появляется уйма возможностей для чёрной контрабанды. Смею предположить, что его не столько интересуют каменоломни, сколько это злачное место, - задумчиво тянет мужчина.

Бреккер не может не согласиться, ход логичный. Если Луи не сунется в работорговлю, то ему вообще ничего не угрожает на море и можно спокойно перевозить органы. А так же заманивать туристов, которые продолжают свободно пребывать на Блуждающий остров как пушечное мясо и расходный материал.

Ланцов, кстати, предлагал своеобразную помощь. Со сменой власти в Торговом Совете, он сможет наладить связи с Керчией и погасить внешний долг своей страны, если предложит свои корабли и новые торговые пути. Взаимовыгодная сделка, так ещё и на общих условиях. Вроде молодой король собирался отправить своих шпионов в Шухан, чтобы узнать ситуацию внутри и как минимум разобраться с тем мутным проектом с кергудами. И ясно дал понять, что как только Каз и Пекка доберутся до верхушки оппозиции, то Равка станет на их сторону и спонсирует всем необходимым. Таким образом у Блуждающего острова есть все шансы стать свободным государством и сотни местных гришей будут в безопасности. Это Николай явно делал для своей обожаемой Зои, но кто бы его в этом обвинил? Точно не Каз.

- Нам же легче прибрать их к своим рукам, - говорит юноша и засматривается в окно, несколько теряя нить разговора.

День светлый, непохожий и глядя на небо, ему не хватает возможности полетать по округе, развеяться. Ощутить как морозный ветер треплет крылья и разгоняет паршивые мысли. Бреккер не думал, что будет по этому скучать, но в реальности ему тоскливо.

Роллинс что-то ещё бормочет, потом встаёт, начинает собираться и тоска только усиливается. С одной стороны Каз всё ещё не доверяет и ищет подвох, сколько бы мужчина не говорил, что ему пока опасно часто появляться на улицах, даже притворяясь туристом. Особенно после недавнего случая и, конечно, это раздражает, но... Отпускать его, без какой-либо страховки в небе и зная, что вернётся Пекка обязательно раненым, не хочется. Непонятно почему, просто искренне не хочется и внутри остаётся всё меньше сопротивления этому странному неуместному чувству. Наверное, Каз уже сам не понимает, чего хочет и спокойно смотреть на мужчину оказывается сложнее, чем он думал.

Отдалённые взрывы и залпы не стихают, а Роллинс увлеченно возится с пальто, напевая себе нечто под нос на каэльском. Бреккер демонстративно кривится и произносит нарочито небрежным тоном:

- Ты как-то скромненько вырядился. Если тебя наконец-то подстрелят, то ничем не будешь отличаться от остальных трупов, твоё эго это переживёт?

Пекка вопросительно вскидывает бровь, а потом хохочет настолько искренне, как будто Каз сказал невероятно смешную шутку.

- Ты так мило обо мне беспокоишься, Бреккер. Неужели не хочешь, чтобы я уходил? - игриво спрашивает мужчина, облокачиваясь об дверной косяк.

"Не хочешь ведь, братец?"

Из-за голоса Джорди по телу проходит неприятная дрожь и юноша отвечает вопросом на вопрос:

- Спрашиваешь моего разрешения?

- А ты хотел бы мне запретить, малыш? - парирует Роллинс, лукаво стреляя глазами.

"Да."

Но простой мысленный ответ не имеет никакого значения, Каз хмурится и демонстративно возвращается к бумагам.

- Постарайся не сдохнуть, будь добр, - ворчит он.

После Бреккер слышит, как он уходит, а тоска и сомнения возвращаются с новой силой. Однако, он упрямо продолжает заниматься работой и старается об этом не думать.

***

"Так больше продолжаться не может." 

Спустя несколько коротких дней Каз смертельно устал топтаться в переулках, совсем замёрзший и злой как стая бродячих псов. Из-за каэльской зимы боль в колене ещё больше усилилась, а необходимость шататься по городу без трости окончательно усугубила ситуацию. Игры в туриста надоели до оскомины, а те жалкие крохи полезной информации, которые получалось добыть, были только каплей в море и почти бесполезны.

Ему надоело наблюдать за Роллинсом украдкой, на людях делая вид, что они незнакомы. Необходимости следить за ним вообще не было, но Каз не мог не делать этого, ожидающий подвоха в любой момент. В стенах гостиничного номера Пекка мог изображать саму доброту, мог нахально касаться между делом, мог отпускать нелепые шутки, отвлекая внимание, но сути оно не меняло. Бреккер так и оставался настороже, а беспомощность из-за языкового барьера заставляла сомневаться сильнее.

Каз находил Роллинса глазами даже не прилагая усилий, пускай тот со спины или в профиль абсолютно ничем не отличался от остальных местных мужчин. Как будто среди всех оттенков рыжего и всех тонов каэльского певучего говора, Пекка и здесь отличился и цеплял взгляд. Или Каз слишком привык узнавать его одного, привык за долгие восемь лет и никогда ещё не было иначе. Каз хотел бы, но чем больше времени он проводил с Роллинсом, тем сильнее путался в самом себе, нервничал, сомневался и бесился.

И на это даже было сотни причин, в которых юноша не нуждался. Они возникали сами собой, когда он слышал разговоры на чужом языке, не разбирал слов и злился от собственной беспомощности. Когда Пекка активно обсуждал что-то с местными, с повстанцами или флиртовал с кем-то в местном кабаке, выведывая информацию. Бреккеру совершенно безразлично и ни капли не задевала такая модель поведения. Он вообще плевать хотел на то, кто смущённо хихикает от идиотских шуток Роллинса, краснеет от комплиментов и смотрит на него томным взглядом. Внутри только нечто противно скреблось, но Каз списывал это на сомнения и убеждал самого себя в том, что мужчина обязательно готовит план против него. Джорджи вторил этим мыслям, из-за чего в них очень легко верилось.

Бреккер верил, придумывал пути отступления и способы себя обезопасить, но потом Пекка снова возвращался в номер побитым, потрёпанным, смертельно уставшим, не подавал вида, шутливо отмахивался и юноша начинал сомневаться. Каз смотрел на него и отчаянно хотелось подойти, язвительно высказаться, но помочь с бинтами, пускай страшно было до дрожи в коленях. И самое отвратительное, что страшно не из-за контакта к его коже, которого он не боялся в случае с Роллинсом, а из-за того, что обратного пути больше не будет. Если он вообще имел место быть с того момента, когда Бреккер поперся к Андерсену в одиночку и все его планы пошли под откос.

Наверное, подобная двойственность чувств к Пекке Роллинсу в конце концов доведёт Каза и вопрос только в том, насколько быстро это произойдет. Наверное, куда легче было остаться в облике ворона и делать мелкие пакости.

Бреккер переключается на себя, недоговаривает, закрывается и прикладывает все силы, чтобы лишний раз на Роллинса не смотреть. С каждым разом сам возвращается в относительно безопасное место всё позже, не смотря на волнения в городе, оккупацию, противный климат и леденящие душу звуки сражений. Каз рискует, находит способы связаться с теми парнишками из революционеров. В нынешних реалиях с ними можно поговорить на ломанном равкианском, как и с остальным большинством местных, что уже успех. Бреккер не питает надежд, что они не докладывают про их встречи Роллинсу, но ненавязчиво просит об этом и оба чем-то напоминают последних керчийских филь или неуместно искреннего когда не нужно Филипа. Юноша совсем по нему не скучает, но вспоминает чаще, чем может себе позволить.

Каз думает как он там, думает про Герригана, про своих Воронов и ненавистную банду Пекки. Думает про Николая Ланцова, про возможные исходы, про равкианскую Святую и как это связано. Думает про Роллинса, одергивает себя и возвращается к самому началу. В итоге голова раскалывается от мыслей, сомнений, тревоги и Бреккер снова многое готов отдать, чтобы побыть вороном. Летать над городом, собирать незначительные обрывки слухов, пусть даже быть бесполезным, но не таким напряжённым. В нынешнем положении с языковым барьером он и так себя полезным не считает.

Наверное, это и является последним спусковым крючком перед тем, как эмоции вырвутся наружу и совсем не так, как Каз планировал. Это происходит в обычный, как назло солнечный день, когда погода как будто насмехается над тем, что происходит в Марох Глене. Оппозиция совестно защищает город, а Бреккер наверняка знает про договоренности влиятельных лиц, по которым здесь всё ещё относительно спокойно. У Роллинса свои надёжные источники, сражение стоит ожидать к концу недели, но и то без лишних жертв. Однако, обстановка нервная, патрулей всё больше, особенно сегодня.

Перед Казом и Роллинсом стоит задача перехватить важные документы, которые касаются каменоломен и военных зашифрованных переписок. От мальчишек наверняка известно где искать, у Бреккера есть великолепный план и он ни в коем случае не собирается сидеть на месте. Более того, хочется забрать эти бумаги первым, но у Роллинса на этот счёт иные планы. Мужчина уже добрых полчаса ворчит о том, что на улицах сегодня бардак и лучше срываться куда-то завтра, не рисковать своей шкурой. Каз вяло парирует в ответ и просто выжидает момент, когда Пекка двинется по своим делам, чтобы незаметно ускользнуть, но... Как назло, проклятый рыжий скив, по всей видимости, и сам сегодня никуда не собирается. И Бреккеру его разрешение не нужно, но он всё равно медлит, прикидывая в голове, как обойти патрули и остаться незамеченным. Болтовня Роллинса ничуть этому не помогает.

- Ты можешь заткнуться? - раздражённо бросает юноша, пока меряет комнату нервными шагами.

Колено от этого болит всё сильнее, но привычная боль хотя бы отвлекает от нестерпимого желания настучать чем-нибудь по рыжей макушке. Пекка усмехается, смеряет Каза лукавым взглядом и не думает подниматься с кровати. Он весьма хорошо устроился, беззаботно развалившись и болтая обо всём на свете.

- Могу, если ты перестаешь мельтешить перед глазами. Заняться тебе что ли больше нечем?

Бреккер останавливается, прожигая Роллинса красноречивым взглядом, но тот только улыбается.

- Действительно. Это же я отлеживаю свою задницу, вместо того, чтобы заняться делом, - фыркает Каз.

Улыбка мужчины становится ещё шире, а значит, что он снова выдаст какую-нибудь несусветную пошлую глупость.

- Дела сегодня подождут. Тащи лучше сюда свою задницу, отлежишь вместе со мной. Или...

Роллинс так отвратительно поигрывает бровями и юноша всплескивает руками, не дав ему договорить:

- Прекрати, пока я не вырвал тебе язык.

Пекка ожидаемо пропускает угрозу мимо ушей. Тихонько смеётся, кажется ещё более заинтересованным и дразнится в ответ, выдавая паршивую двусмысленность.

- Мой язык нам ещё понадобится, птенчик.

Каза коробит от его тона, от расслабленной позы, а для натянутых нервов этих незначительных деталей почти хватает, чтобы не на шутку разозлиться. Доставлять Роллинсу удовольствие и вступать с ним в перепалку не хочется, юноша просто начинает натягивать верхнюю одежду и объяснять ничего не собирается.

- Ну и куда ты собрался? Вместо того, чтобы перестать быть трусишкой и погреть свою задницу в моей прекрасной компании, решил её окончательно отморозить? - нарочито лениво интересуется мужчина.

- Да, - просто отвечает Каз, хотя безумно хочется съязвить.

Он не особо надеется на то, что Пекка решит его останавливать, но тот делает именно это. Надо же, всего минуту назад лежал, абсолютно расслабленный, а теперь стоит перед юношей, загородив проход и смотрит так, словно пытается быть серьезным.

- Каз, - начинает он и голос, лишенный привычных игривых ноток, режет по ушам сильнее, чем собственное имя вместо глупых прозвищ.

- Я просто хочу пройтись.

Конечно же Роллинс в это не верит. Он вообще переходит грани дозволенного, приподнимая лицо Бреккера за подбородок, заставляя тем самым смотреть в глаза. Каз дёргается, но упрямо терпит зрительный контакт, даже не пытается отстраниться или ударить. Касание всё равно не пугает, наоборот, становится волнительно интересно, чем оно закончится.

- Мы уже говорили о том, что сегодня не лучший день. Если хочешь, я даже дам тебе завтра фору, но давай просто немного отдохнём. Мы оба устали, не нужно никуда убегать.

Снисходительный, почти ласковый голос совсем не успокаивает. Напротив, с ним разговаривают, как с неразумным дитя. Как будто Пекка самый взрослый, понимающий, как будто беспокоится и они не враги вовсе и вынуждены находится рядом, а давние приятели, если не что-то большее. Как будто всё, что Каз переживал последние восемь лет не имеет значения и от этого становится не просто яростно, а почти больно.

- Прекрати, - сквозь зубы цедит юноша и сжимает кулаки, лишь бы не сорваться и не ударить первым.

- Хватит ребячиться, - не унимается Роллинс.

Бреккеру хватает пары мгновений, чтобы скинуть его руку и сильно толкнуть к стене, тем самым освобождая себе проход. Кажется, что мужчина вообще этого не ожидал, смотрит с еле различимым удивлением, быстро ориентируется и пробует подойти снова. Каз не позволяет. Откровенно говоря, вообще не должен был позволять никогда и решает хотя бы сейчас прекратить все эти игры.

- Хватит придуриваться и строить из себя Святого. Трогать меня хватит. Тошнит меня от тебя, понимаешь? Тебе всё ещё лестно, любопытно, есть над чем работать, да? - Бреккер срывается, переходит на крик, припоминает то, что говорил Пекка, а тот пытается его заткнуть.

Мужчина перехватывает руки Каза, пока он активно жестикулирует, будто в насмешку не прикладывает должной силы. Каз в ответ распаляется ещё больше, опять отталкивает и ловко прикладывается ребром ладони о чужой висок. Знает, что Роллинсу будет больно и с удовольствием эту боль причиняет. Тот действительно жмурится, ругается, наконец-то злится, но пока не бьёт в ответ. Бреккер готов защищаться, но ублюдок почему-то пытается с ним договориться:

- Уймись. Давай ты хоть раз в жизни попробуешь выразить то, что тебе не нравится словами, а не кулаками, я буду очень благодарным слушателем.

Пекка старается говорить спокойно, хотя раздражение всё равно ощущается. А Каз не хочет говорить вообще и желательно до самого возвращения в Кеттердам из этого проклятого острова.

- Я уже говорил, но ты не слышишь. Ты ничего не исправишь. А теперь дай мне уйти.

- Неужели? Не хочешь, чтобы я даже пытался? Да ради Гезена, Бреккер. Иди, пускай тебя подстрелят, ты же прекрасно договоришься, чтобы этого не делали на незнакомом тебе языке. Давай, беги, раз это твоё желание, я слова тебе больше не скажу, - уже искренне злясь выпаливает Роллинс.

Каз замирает всего на мгновение. Он хочет именно этого, безусловно, просто... Непривычно слышать это, не более того. И стремительно за дверь он выскакивает не потому, что сказать нечего, а чтобы не терять драгоценное время и не видеть больше надоевшее уже лицо.

Благо, никто Каза не подстреливает и план, движимый остаточной яростью, работает хорошо. А о том, что внутри что-то противно тоскливо тянет, юноша предпочитает не думать.