Ворон

Умирать оказывается странно, хоть Каз Бреккер никогда особо не верил в то, что после кончины его ждёт загробный мир. Однако, сомнений в собственной гибели нет, Каз как будто оказывается на границе между неким видением и реальностью, действительно видит пронзительный свет, о котором слагают легенды и сказки. На периферии слышно волны, но они зачем-то нисколько не напоминают Баржу Жнеца, наоборот. Мерный плеск успокаивает, не пугает и Бреккер как наяву чувствует себя в своём человеческом теле. Оно непослушное, вялое, невероятно тяжёлое по ощущениям и снова быть человеком кажется непривычно и странно. Веки не открываются, мышцы совсем не слушаются, юноша ничего не видит, едва ли слышит и позволяет себе просто расслабиться и плыть по течению. В конце концов, он заслужил это хотя бы после смерти.

Даже сейчас Каз чувствует боль, но она непривычная. Покалывающая, зудящая, почти приятная. Словно ломит мышцы после физической нагрузки, а сконцентрироваться на ощущении долго не получается. Бреккер всё ещё не видит ничего, кроме света, который позже превращается в блики и вспышки, зато неплохо слышит фоновой шум и начинает остро ощущать запахи. Среди них не оказывается гниющей плоти и смрада разложения. Каз улавливает неприятные отголоски табачного дыма, острый запах машинного масла, горький шлейф лекарства и металлический соленый привкус крови. Последний должен пугать, но и этого не происходит. В какой-то момент юноша уже начинает ждать приближение кошмара, но его не происходит, даже когда он видит силуэт Джорди под своими закрытыми веками.

Он думает, что это будет как в кошмарах, где брат представляет собой живой труп, шипящий проклятия, обвинения и насмешки. Однако, изо рта Джорди не течёт ледяная вода, его кожу не покрывают язвы, и он настолько живой, насколько Каз почти уже не помнит. Как отголосок мимолётного счастливого воспоминания из Лижа, где они беззаботные мальчишки. Юноша будто наяву видит ферму, палящее солнце, высокую некошеную траву. Слышит смех Джорди и голос, ласковый, задорный, не издевательский. Воспоминание настолько яркое, тёплое, хорошее, что в него хочется поверить, но Каз почему-то знает, что это неправда. Ведь помимо пейзажей родной фермы появляются виды Блуждающего острова, которых там быть не может, очарование момента исчезает, но оставляет за собой приятное послевкусие.

Образы сменяют друг друга, в какой-то момент Бреккер различает среди них своих Воронов и становится до щемящего горько. Он вспоминает каждого члена команды, думая, что теперь оставил их окончательно, никогда не увидит больше и не скажет ни одну вещь, которую стоило говорить, будучи живым. Это из раза в раз повторял Филип и Каз всерьёз думает о нём, о Герригане и о том, как эмоциональный информатор Роллинса воспримет новость про его смерть. Наверное, всё-таки будет грустить. Мысли расплываются, текут в хаотичном направлении, Каз вспоминает даже про Ланцова, которого знает совсем недавно. Наверняка, если бы всё сложилось иначе, они бы поладили, но сейчас нет смысла жалеть об этом.

В веренице обрывочных светлых воспоминаний почему-то находится место для Пекки Роллинса. И это не фальшивый Якоб Герцун, дом на проклятой Зельверстраат, поддельная жена с дочерью, афера и горечь от потери последнего родного человека. Это время, за которое юноша узнал старого врага немного с иной стороны и чуть ближе, чем положено. Бреккер вспоминает и как будто наяву слышит его певучий акцент, слова на непонятном каэльском языке, что звучат почти как колыбельная. Голос на самом деле приятный, особенно когда получается различать керчийскую речь и приторно ласковые прозвища, которые так нервировали при жизни. Сейчас Каз готов заслушаться, но звуки сменяются слишком быстро и хаотично.

Боль постепенно угасает, как тлеющий огонёк, глаза не открываются, но это не мешает видеть расплывчатые образы в собственной голове. Бреккер смутно видит ту самую сказку, в которую никогда не верил и впервые столкнулся именно на Блуждающем острове. Там и блестящая мелкая пыльца, что сливается со снегом, искрящемся на солнце. Огоньки между вековых деревьев, которые видно только краем глаза и исчезают они слишком быстро. Почему-то знакомые уже, даже заученные наизусть веснушки, искорки изумрудов и мелкие карие крапинки на дне чужих глаз. Если Каз и не хочет видеть ничего связанного с Роллинсом, сейчас это ощущается уместно, правильно и очень подходит под образы беззаботного и чистого волшебства. Он начинает слышать какой-то тонкий звон, напоминающий колокольчики, под веками всё искрится и после звук всё больше и больше напоминает смех. Совсем не грубый, не издевательский, очень нежный, мелодичный и странный, ведь не похож вовсе на человеческий. Однако, это почему-то расслабляет, почти укачивает, а после смех начинает меняться. Дальше Каз слышит, как Джорди беззаботно и совсем ребячески смеётся под ярким солнцем на их ферме в Лиже. Слышит громогласный смех Нины и Джеспера, искренний Уайлена, несколько смущённый, что принадлежит Матиасу. Заслушивается тем, как мелодично смеётся Инеж, даже различает среди звуков обаятельное хихиканье Филипа. Конечно же слышит Роллинса, именно в той интонации, в которой он звучит живым, неподдельным, настоящим. И так хочется остаться в этом моменте, но потом становится приятно тихо и Бреккер словно чувствует собственное тело.

Ощущение странное, чужеродное, пошевелиться не выходит даже при всём желании. Но где-то под кожей растекается тепло, сонная нега и ощущение, отдалённо напоминающее магию, только усиленное во столько раз, что перехватывает дыхание. В таком положении Каз не то что глаза открыть не может, он не контролирует вдохи, но это совсем не страшно. Оказывается, умирать в принципе не страшно и почти не больно, юношу снова укачивает и чудится, что его гладят. То по волосам, то невесомо совсем по щеке, то вовсе берут за руку.

Бреккер невыносимо остро чувствует тёплое человеческое прикосновение и окончательно убеждается в том, что мёртв. Он не смог бы такого вынести, тем более касание к неприкрытым рукам и даже мечтать о таком не мог, будучи живым. Ощущение ошеломляет, пронизывает каждую клеточку тела и непонятно откуда берутся силы вцепиться в этот момент, сжать призрачную ладонь в ответ. Юношу как будто ударяет сильным, но невыносимо приятным током, а после видение обрывается.

Бреккеру кажется, что он зависает где-то между окончательным концом, в котором его определённо ждут вечные муки за все свои грехи. Он смутно вспоминает поверья разных народов о том, что же ждёт человека после смерти. Наверняка ему осталось недолго перед тем, как всё исчезнет, сменится адской болью и отчаянно хочется запомнить все хорошие ощущения, которые он испытывает сейчас. Быть может времени осталось совсем мало и как назло снова вспоминается Роллинс.

Каз как будто чувствует его совсем близко, теряется в снова возникшем неестественном смехе и тонком перезвоне. Под веками пляшут огненно рыжие блики, блёстки, совсем некстати на ум приходит Истамера и то самое глупое, совершенно случайное желание. Оно возникает с новой силой, зудит где-то на кончиках непослушных пальцев, но пошевелить всё равно не получается. Однако, Бреккер ощущает его совсем рядом, недопустимо близко, слышит некий шорох и улавливает тёплое дыхание. Настолько живое, настолько рядом, что собственное опять перехватывает.

- Птенчик мой.

Голос Пекки звучит одновременно близко и невероятно далеко. Он снова ласковый, искренний, до неправильного нежный, с нотками неподдельного сожаления. Каз чувствует его и сам, до пронзительного ярко, не хочет того, чтобы всё исчезло и пробует дотянуться. Голова тут же начинает кружиться, но юноша упрямо собирается со всеми силами, что у него есть. Бреккер тянется наугад, рука дрожит, получается очень медленно, с огромным усилием, но что-то выходит. Он понимает, что почти у цели, но в последний момент собственная ладонь слабеет, скользит вниз и падает на чужую щёку в лёгком, не специальном ударе. И тут же руку юноши накрывает сверху другая, тёплая мозолистая ладонь, прижимает к приятно колкой щетине, а после Каз слышит полный облегчения искренний смех, из-за которого в животе всё переворачивается.

- Зараза, тебе лишь бы покалечить старину Роллинса.

Ответить Бреккер не может и слишком ошеломлён физическим контактом. Даже кажется, что всё это происходит наяву, а не игры его умирающего разума. На ощупь щетина Пекки действительно не настолько колючая, как выглядит, чувствуется щекотно, приятно, непривычно и странно волнующе. Почти интимно, до мурашек, которые разбегаются по непослушному телу вместе с волнами непонятной магии. Роллинс прижимает его ладонь к своей щеке сильнее, а Каз ощущает это прикосновение всем телом, ему снова становится очень спокойно, лениво и практически хорошо.

Настолько, что собственные губы трогает самая настоящая улыбка. Улыбаться невероятно странно, лицевые мышцы не привыкли к такой гримасе, едва ли слушаются, но Бреккер думает, что после смерти можно себе такое позволить. Тем более, когда Роллинс наклоняется к нему, щекочет дыханием губы и, должно быть, сам улыбается в ответ. Момент, хоть и ненастоящий, кажется таким правильным, интимным, сказочным и сопротивляться совсем не хочется. Каз во многом отказывал себе при жизни, а сейчас плевать, даже если Пекка Роллинс его враг. Сейчас это всего-навсего видение, возможно последнее и невыносимо хочется взять от него всё.

- Какой же ты у меня всё-таки чудесный засранец, Ритвельд.

Из его уст настоящая фамилия снова звучит так мягко, до дрожи ласково, что Каз совсем сходит с ума. Пекка говорит прямо ему в губы, обдает живым дыханием, а ладонь щекочет щетина, будоражит все нервные окончания. Под веками вспыхивает образ мужчины, его улыбка с лукавым налётом, морщинки в уголках глаз, изумрудные искры. И что-то до боли яркое, обжигающее как солнечный свет, знакомое и невероятно красивое. Не солнце, а оттенок его волос и россыпь веснушек и Бреккер только сейчас признаётся себе в том, насколько сильно ему это в Роллинсе нравится.

Возможно не только это, мысль теряется, а юноша пытается действовать, повинуясь порыву. В конце концов, это его видение. Каз с усилием пытается вытянуть голову, сократить расстояние, непонятно зачем впечататься в эти губы, которые шепчут откровенные глупости. Он едва ли их слышит, различая только интонацию и фоновой шум волн, что всё ещё ни капли не напоминают Баржу. Бреккер рывком поднимает голову, понимает, что переоценил себя, тело слабеет ещё больше и он с разочарованным вздохом возвращается обратно, на что-то мягкое. Ладонь, что покоится на щеке Пекки, так же становится совсем непослушной, но Роллинс хотя бы удерживает её своей. Смеётся, но не издевательски, нежно, беззаботно, после чего подносит кисть юноши к своим губам. Кажется, что Каз начинает задыхаться, когда чувствует его сухие горячие губы на нервных пальцах, нитях вен, костяшках, запястье и по-настоящему боится, что всё вот-вот кончится. Роллинс целует его руку, приятно царапает щетиной, мурлычет нечто на каэльском, а Бреккер уже не может испытывать недовольство, потому что ему просто невыносимо приятно. Наверняка это стоило того, чтобы умереть.

- Возвращайся ко мне.

Роллинс просит, а Каз заново испытывает горечь. К сожалению, это больше не в его власти. Всё вокруг начинает вертеться, плыть, снова укачивает и Бреккер понимает, что вот-вот наступит конец. Он не хочет, пробует пошевелиться снова, пробует потянуться к Роллинсу, отчаянно желая закрепить в памяти тепло, свет, спокойствие. Но приятные волны уносят юношу куда-то далеко, шумят в ушах, а темнота постепенно его забирает. Должно быть, уже навсегда, но...

Конечности сводит странной судорогой, виски начинает ломить от боли, происходит некий толчок и Каз по-настоящему приходит в себя. Живой.

Сначала он откровенно не может понять, какого вообще чёрта. Воспоминания крутятся в голове, вспоминается роковой выстрел и все видения, что были после. Бреккер чувствует своё тело, может пошевелиться, через усилие получается даже разомкнуть веки. Он понимает, что находится в дешёвом гостиничном номере, но уже не том, который Роллинс снимал изначально. Интерьер почти идентичный, но это помещение просторнее, имеется письменный стол, продавленное кресло и кровать, на которой юноша лежит, больше по размеру, почти двуспальная. Каз аккуратно, не делая резких движений, садится, замечая, что вид из окна тоже такой же, слышит волны и голова начинает кружиться. Он медленно дышит, щурится от непривычно яркого дневного света, собирается с силами. Чувствует себя достаточно паршиво, но вполне способным функционировать, часто моргает, отмечая, что невыносимо хочется пить.

Бреккер ищет глазами что-то похожее на воду, быстро находит графин на прикроватной тумбе, тянется непослушными руками и тут же его прошибает осознание. Помимо того, что он жив, каким-то чудесным образом, он снова человек. Мысль отдаётся крупной дрожью в теле, виски пульсируют с новой силой и Каз едва ли не заваливается обратно на кровать из-за накатившей слабости. Он упрямо шипит сквозь зубы, сохраняет сидячее положение, выравнивает дыхание, через некоторое время тянется к графину снова. Получается крайне неуклюже, руки слабые, сильно дрожат, юноша расплескивает добрую половину воды по кровати, пока жадно пьёт. Однако, хоть как-то получается, жажда утихает, а в голове несколько проясняется.

Почему-то недавно пережитые видения вспоминаются куда отчётливее и ярче, чем произошедшее в амбаре, Каз с усилием гонит ненужные мысли, пробуя восстановить в голове картинку. Он вспоминает, как Роллинс пытался помочь, приволок гриша и тот потерпел неудачу. Потом был бред на грани жизни и смерти, который пугает тем, что обнажал самые абсурдные желания, которые Бреккер не мог испытывать в здравом уме. Понятнее не становится, неясно где вообще Роллинс, почему номер другой, как сам Каз вернулся в свой истинный облик и почему не умер. Из-за недостатка информации кажется, что юноша уже готов поверить в местные чудеса, но он всё равно упорно пытается понять всё рационально.

Время проходит будто в тумане. Звук бушующих волн напоминает собственный сон и теперь действует успокаивающе. Каз может шевелиться, но с трудом, вяло, медленно и попытки отнимают много сил. Наверное, стоило бы отдохнуть немного, но юноша не желает забываться сном, пока не получит хоть какие-нибудь ответы. Поэтому, терпеливо ждёт возвращения Роллинса, занимая себя тем, что с горем пополам пытается анализировать последнюю информацию, которую помнит, но из-за головокружения получается не особо удачно.  

Каз едва ли не засыпает, когда слышит шорох ключа в замочной скважине и звук открывающихся дверей. Он снова садится, опирается об спинку кровати и старается сохранить лицо беспристрастным, глядя на застывшего в изумлении Пекку. Бреккер не знает даже, что говорить, смотрит на мужчину широко раскрытыми глазами, с трудом осознавая реальность. И не успевает вообще ничего сделать, когда тот срывается с места.

Каз инстинктивно вжимается в спинку кровати, в попытке отстраниться, пробует выставить вялые руки вперёд, чтобы избежать какого-либо физического контакта. В облике ворона он ещё мог переносить прикосновения этого ублюдка, а сейчас на это совсем не рассчитывает. Предупреждать Роллинса о таких своих особенностях юноша не собирается, лишь сдавленно шипит, хмурится, но бесполезно. Пекку ничего не останавливает, он плюхается на край кровати и рывком тянет мгновенно побледневшего Каза к себе.

Бреккер зажмуривается, задерживает дыхание, мысленно готовясь к тому, что либо потеряет сознание, либо испытает рвотные позывы, привычный леденящий страх и озноб. И какого-то немыслимого чёрта ничего из этого не происходит. Роллинс неверяще касается его, сжимает в крепких объятиях, трогает лицо, неприкрытые ладони, волосы. От удивления Каз снова широко раскрывает глаза, перестаёт понимать что происходит и не пытается как-то сопротивляться. Мужчина ещё и бубнит себе нечто под нос, улыбается с облегчением, не выпускает из своих рук и, видимо, что-то спрашивает, пока юноша пытается восстановить связь с реальностью.

- Птенчик мой хороший, ну ты хоть помычи что-нибудь в ответ. Я начинаю бояться, что ты лишился дара речи, - говорит Пекка, нарочито насмешливо, но всё равно с беспокойством.

Бреккер смотрит на него, осоловело моргая и упирается слабыми руками в чужую грудь. Жест бесполезный, ведь тело едва ли слушается, вялое, а разум не может осознать факт того, что прикосновения не вызывают ужас, тошноту и панику. Хочется даже поверить, что недуг излечился сам собой, но юноша не спешит с выводами, делая мысленную пометку ещё разобраться с этим. А прямо сейчас он прочищает горло и пробует ответить.

- Лапы убери, пока я их тебе не вырвал, ублюдок.  

На удивление, предложение удаётся произнести почти без труда. Только голос хриплый, грубый, тихий и надтреснутый, едва ли сам на себя похожий. Пекка почему-то улыбается, выдыхает с облегчением и трогает руками лицо юноши, будто пытается удостовериться, что он настоящий. У Каза от этого совсем невинного жеста тело окончательно слабеет, не привыкшее к контакту, пораженное и все остальные возражения застревают в горле.  

- Слава Гезену. Я уж было подумал, что останусь без твоих язвительных комментариев, - хмыкает мужчина, пока выводит большими пальцами круги по бледным щекам.

Бреккер пробует отстраниться, но получается неубедительно. Руки у Роллинса такие же тёплые, мозолистые, вызывающие спокойствие и заглушающие все тревоги. Юноша помнит их, ещё когда был в облике птицы, но сейчас чувствуется ярче, сильнее и ошеломляюще. В голове попросту не укладывается мысль, что человеческое прикосновение может быть приятным. А Роллинс не понимает, не может знать об этой слабости, довольно улыбается, без какой-либо задней мысли треплет по щекам, убирает со лба непослушные пряди волос, потом вовсе нагло и бесцеремонно гладит под подбородком. Тот же запрещённый приём, который он проделывал с вороном и Бреккера натурально прошибает током. Естественно, мужчина это замечает и тянет насмешливым лукавым тоном:

- Надо же, а птичьи замашки остались. Какая прелесть.

- Прекрати, - приглушённо шипит Каз, но от прикосновения не уходит, замирая на месте.

Как-то сопротивляться сейчас нет смысла из-за физической слабости и будет глупо тратить силы на попытки. Тем более, юноша хочет получить хоть какие-то ответы, смотрит на Пекку выразительно, с ноткой недовольства, но, наверняка, должного эффекта оно не производит. Ведь перед глазами всё ещё слегка плывёт и продолжает болеть голова.

Роллинс хмыкает, но всё-таки не напирает. Предельно осторожно заставляет лечь обратно на подушки, поудобнее устраивается на краю постели и совсем по-доброму гладит волосы Каза.  

- Тебе надо поспать, от тебя сейчас толку меньше, чем от Доути в шахматах, - усмехается мужчина.

Черты его лица совсем смягчаются и Пекка, кажется, искренне радуется тому, что Каз живой, да ещё и в своём обычном обличье. Однако, не спешит давать какие-то ответы и юноша лишь сейчас замечает, что он кажется вымотанным. Наверняка снова где-то раненный, возможно нормально не спавший и страдающий от своих непроходящих мигреней, которые только усугубляет грохот военных действий вокруг. Бреккер за это нисколько не переживает, просто обращает внимание по привычке и вяло фыркает в ответ.

- Кто бы говорил.

Язвить нет ни сил, ни желания. Юноша сонно моргает, пока слабость всё-таки берёт своё. Конечно, хочется услышать хоть какие-то объяснения, подробности, вообще любую информацию. Роллинс коротко вздыхает, наконец-то убирает руки и пристально смотрит в глаза, адресуя ему искреннюю мимолётную улыбку.

- Отдыхай. Потом расскажу тебе последние сплетни.  

Каз ничего не отвечает, позволяет себе устало закрыть глаза и забыться беспокойным сном, чтобы набраться сил. И уже засыпая думает о том, что действительно рад видеть Роллинса, но, благо, мысль очень быстро забывается.

Следующее пробуждение получается уже не такое спокойное. Вместе с жизненными силами возвращаются кошмары. Бреккер от них не просыпается, но спит отвратительно, благо, видения сменяются спасительной темнотой. Просыпается он от залпов оружия и от пронзительной боли в колене. Мельком думает о том, что раз эта травма осталась, то ужас от прикосновений должен вернуться. Юноша шевелится, ещё не открывая глаз и отмечает, что тело двигается куда лучше. Однако, всё равно со скрипом, по нервным окончаниям бьёт тянущая боль и он сдавленно болезненно стонет, когда пытается сесть и распахивает глаза.

- Проснулся, соня. Поздновато ты, спать уже пора.

Каз фокусирует взгляд на Роллинсе. Тот на него не смотрит, копаясь в неких потёртых блокнотах и находится просто в недопустимой близости, прямо на кровати. Сейчас, когда мужчина сидит на соседнем спальном месте, кровать уже не кажется достаточно просторной и чудо, что они никак не соприкасаются. Вспышка злости от этого факта придаёт юноше сил, он почти не морщится, принимая сидячее положение и сверлит Пекку взглядом. Между делом Бреккер отмечает, что за окном действительно темно и, судя по военным залпам, час правда поздний, ведь к активным  действиям революционеры переходят здесь только к ночи.

- Ты собрался спать здесь? - хрипит Каз с усилием и сразу же заходится кашлем.

Снова хочется пить, благо, графин с водой находится на том же месте и в этот раз получается утолить жажду, почти ничего не разлив. Роллинс обращает на него внимание, вскидывает брови и усмехается с таким искренним весельем, что становится не по себе.

- А где же ещё? Знаешь ли, мне и так пришлось очень постараться, чтобы сменить наш номер на более просторный, радость моя. В Марох Глене не так много вариантов остановиться где-то и остаться незамеченным, - Пекка насмешливо объясняет, демонстративно устраивается поудобнее и не сводит с Каза любопытного взгляда.

К юноше же возвращается раздражительность и весь негативный спектр эмоций, который этот человек вызывал в нём годами. Ещё больше усугубляет то, что старый мерзавец видит его сейчас в достаточно уязвимом состоянии и Бреккеру стоит усилий, чтобы держать лицо, не кривиться от боли и не показывать накатывающую физическую слабость. Он корчит гримасу и хрипло ворчит в ответ:

- Ну не в одной же постели.

- Надо же, когда ты полуживой лез ко мне целоваться - ты был того же мнения, Бреккер? - передразнивает мужчина.

Каз замирает, стараясь никак не выдать того, что понимает о чём он. Проклятые видения, которые он считал предсмертным бредом, кажется, были весьма реальны. Только оно всё равно ничего не меняет, а Роллинсу необязательно знать, что юноша смутно помнит свои действия, которым даже сейчас не находит логического объяснения.

- А в штаны я к тебе не лез, Роллинс? - огрызается Бреккер, успешно делая вид, что ничего не понимает.

Пекка хмыкает, но тему не развивает. Только смотрит с провокацией, чему-то усмехается себе под нос, а потом привычно уже морщится от особенно громкого отдалённого звука, напоминающего взрыв. Каз даже не пытается скрыть гримасу мрачного удовлетворения, а мужчина глумливо на это скалится:

- Хвала Гезену, что это хотя бы не твоё карканье, перетерпеть звуки войны я ещё в состоянии.

- Я найду способ причинить тебе боль и другим образом, - хрипло парирует Каз.

Он даже не врёт и Пекка, определённо, это понимает. Но в ответ отмахивается и снова кажется весьма добродушным:

- Не сомневаюсь, птенчик. Я даже мстить тебе не стану, практика показала, что тебя сложно прикончить.

Справедливости ради, в этом должна быть заслуга самого Роллинса, ведь юноша до сих пор не знает, что тогда случилось, почему он жив и снова человек. Любопытство разгорается пуще прежнего и Бреккер даже не ворчит, когда мужчина ложится на бок, подпирает ладонью щёку, всё ещё на него смотрит, наверняка догадываясь, что придётся отвечать на вопросы. Каз медлит всего мгновение, прежде чем озвучить один из них вслух:

- Что со мной произошло?

- Чудо, - тихо отвечает Пекка и его взгляд как будто становится теплее.

Подобный ответ нисколько не удовлетворяет, Бреккер недовольно морщится, заново чувствуя вспышку накатывающей мигрени. Роллинс почему-то оказывается куда снисходительнее, чем сам Каз и пускается в объяснения.

- От тех парнишек толку было мало, но подсказали, к кому можно обратиться. Гришам здесь очень несладко живётся, по пальцам пересчитать можно, но мне повезло. Нашёл местного, который ещё и на феях специализируется. Еле успели, ты уже почти не дышал, когда мы вернулись. А потом правда произошло чудо, даже гриш толком не понял, почему ты обратился обратно. Предположил, что связано с местной магией, мы же были с тобой в Истамере, но как знать? Меня вполне удовлетворяет даже тот факт, что твоя шкура целая и невредимая.

Самого юношу подобный факт не совсем удовлетворяет. Он хмурится, старается найти подвох, настоящее объяснение, но совсем не приближается к разгадке. Быть может Роллинс прав и главное, что он жив, в своём облике, не лишился памяти. Даже проклятая боль в ноге осталась и сейчас болезненно не хватает перчаток на своих руках, из-за чего Каз зябко ежится, обнимает себя за колени для удобства и склоняет голову набок. Ему интересно, вернётся ли в скором времени отвращение к тактильному контакту и как-то слабо радует, что недовольство от присутствия мужчины вернулось. Однако, перетерпеть это придётся, как минимум пока они не найдут все ответы и не вернутся в Кеттердам.  

- Верить в подобные сказки глупо, - отстраненно произносит Бреккер  

- Вовсе нет, моя родина ими полнится, - хмыкает Пекка.

Кажется, что мужчина пребывает в хорошем расположении духа, не смотря на вспышки его головной боли. Этот настрой не приносит Казу никакого удовольствия, он коротко вздыхает и переходит ближе к делу:

- И что мы делаем дальше?

В голове юноши всё ещё существует цепь событий и наброски планов. Нынешняя революция дело в принципе нестабильное, а из последнего, что Каз помнит, вытекает только больше вопросов. А так же трудностей. В человеческом облике план придётся менять и следить за ключевыми лицами будет уже не так просто. И нельзя забывать про языковой барьер и собственную заметность следи каэльцев. Бреккер мысленно набрасывает разные варианты, но собственная боль в голове, в колене и слабость только мешают. Наверняка стоило бы ещё немного перевести дух, отдохнуть, но в компании Роллинса вряд ли получится.

- Разберёмся со всей чертовщиной, добьёмся своего и домой, жить припеваючи. Твоя гавань, мои каменоломни. Ну разве не прекрасно?  

- Я не буду с тобой сотрудничать, Роллинс, - тут же ощетинивается Каз.

Пекка вопросительно вскидывает брови и смотрит с такой раздражающей насмешкой, что ему глаза хочется вырвать. Конечно, рационально Бреккер великолепно понимает плюсы подобного сотрудничества и на практике, "Грошовые Львы" действительно хорошо сработались с "Отбросами". Однако, дело именно в самом Роллинсе, ворохе старых незаживающих ран, юноша морщится и практически шипит в ответ на его изучающий взгляд.

- Однажды я уже ввязался в авантюру иметь с тобой дело.

Мужчина понимает, что Каз имеет в виду, конечно же понимает. Знает, помнит, осознаёт, но совершенно не чувствует вины. Наоборот, снова улыбается, сверкает глазами и отвечает как ни в чём не бывало:

- Видишь ли, птенчик, я настолько дальновидный и терпеливый, что додумался предложить это всерьёз нужному брату. Прекрасно, не правда ли?

Вспышка ярости парализует юношу всего на несколько мгновений. Он вскидывается, превозмогая боль, хочет выпалить в ответ нечто ядовитое, колкое, но вслух только коротко вздыхает. Не верит Пекке ни секунды, но обречённо соглашается, что подобие смысла в этом есть. После чего сам ложится на бок, ближе к краю кровати, подальше от мужчины, не разрывает зрительный контакт. А Роллинс смягчается и продолжает, как будто с ним торгуется:

- Подумай хотя бы о своих ребятишках. Ради них мог бы меня потерпеть.

- Сентиментальность явно тебя погубит, - фыркает Каз.

Он даже не угрожает, хотя оба знают, что это правда. Как минимум из-за отношения мужчины к своему сыну и, возможно, Бреккер даже намекает об этом между строк. Возможно, он сможет это использовать, вот только Пекка не до конца в это верит.

Мужчина тянется к нему настолько ловко, что Каз едва замечает. Инстинктивно вскидывает руку, перехватывая его запястье и не смеет одернуть, ведь испытывает самый настоящий шок. Рубашка Роллинса закатана до локтей, у Бреккера нет перчаток, между их кожей нет слоёв и барьеров. И прикосновение до сих пор не пугает, практически заставляя поверить в чудо. Юноша часто моргает, упорно молчит, обдумывая то, мог ли он в самом деле избавиться от своего специфического недуга. Пекка же смотрит любопытно, не вырывается, явно не до конца понимает реакцию, а потом хрипло смеётся:

- Да ладно тебе, по привычке хотел погладить. Будешь играть в недотрогу? Бьюсь об заклад, ты был бы не против.

Его голос отрезвляет, возвращая к раздражённому состоянию. Бреккер сам убирает руку, демонстративно скривившись и парирует в ответ самым елейным голосом, на который сейчас способен:

- Я был бы не против, если бы ты любезно сдох под знаменем каэльской революции и все привилегии достались мне.

В принципе, юноша не совсем врёт. Расклад был бы великолепный, только самостоятельно выбраться с Блуждающего острова такое себе удовольствие. Но проблема решаемая и Каз делает мысленную пометку подумать над этим, пока мужчина веселеет и практически мурлычет.

- Я соглашусь на это, только если ты самостоятельно отправишь меня на тот свет своими прелестными ручками. Зачем только носил перчатки, дурень? Такую красоту прятал, пока поддерживал свои легенды про когти демона и шрамы.

Каз понимает, что это всего лишь идиотская попытка флирта, который Роллинс применяет на всех и каждом. Но всё равно становится не по себе, словно старый ублюдок может нечто знать. Юноша снова фыркает и меняет тему, пока Пекка бормочет ещё какие-то несуразные глупости.  

Не смотря на физический дискомфорт и не самые хорошие эмоции, говорить с Роллинсом всё равно оказывается довольно легко. Настолько, что веки тяжелеют и накатывает обманчивое ощущение уюта. Они говорят о достаточно серьёзных вещах. Про тех каэльцев и шуханского стрелка, которые были на стороне действующей власти, а Пекка лично позаботился о том, что их тела не найдут даже ищейки. Про оговорки юных солдат и при чём тут вообще Санкта Алина. Про то, что делать с языковым барьером юноши, как остаться незамеченными. Роллинс делится новостью, что Марох Глен могут оккупировать, но бояться не стоит, если ты гражданский. Каз в свою очередь предполагает, где искать ниточки к причастности Баретти и напоминает про почту. Мужчина уверяет, что получат её со дня на день, зевает и гасит свет, явно собираясь спать.

Радует, что одеяло не одно и в их условиях не должно быть ничего такого в том, что два мужчины делят одну постель. Друг друга они не касаются, а Казу всё равно не спится, даже когда усталость и слабость накатывают волнами. Звук настоящих волн теперь вовсе не успокаивает, дыхание спящего Роллинса нервирует и думается плохо из-за его близости. Юноша поворачивается к нему спиной, в надежде заснуть, чего-то не хватает, сон одолевает не скоро. В эту ночь спит Каз отвратительно и совсем не хочет знать почему.