fairytale. Крылья.

Феи летели обратно — прочь от замка, прочь от разбитой надежды. Утреннее солнце только начинало подниматься над горизонтом, но уже окрашивало небо в бледно-золотые и розовые тона. Мир просыпался, не подозревая, что всё изменилось.

Ромария летела первой. Её белые крылья рассекали воздух размеренными, усталыми взмахами. Она не оглядывалась, не говорила, не плакала. Просто летела. Лидер, который потерял надежду, но не потерял направления.

Тёрн держался чуть позади, на птице. Шмель сидел на его плече и тихо гудел — то ли успокаивал хозяина, то ли успокаивался сам. Метка на груди Тёрна пульсировала — глухо, размеренно, как второе сердце. Он не говорил ни слова.

Сирень замыкал строй. Его синие крылья работали мощно, как всегда, но в лице не было привычной надменности. Он смотрел вперёд — на Ромарию, на Тёрна, — и молчал.

Под ними проплывало королевство.

Замок остался позади, его острые башни ещё виднелись на горизонте, но с каждым взмахом крыльев становились всё меньше. Столица внизу просыпалась: первые дымы поднимались из труб, первые повозки гремели по мостовым, первые голоса звучали на улицах. Люди жили своей жизнью. Не знали. Не понимали.

Дальше потянулись поля — те самые, что Ромария видела из окна королевы. Теперь она летела над ними, а не смотрела сверху. Всё было иначе. Ближе. Настоящее. Крестьяне уже работали, сгибаясь над рядами пшеницы. Они не видели трёх крошечных фей в небе. Да и что бы они сделали, если бы увидели? Поклонились бы? Испугались? Им было всё равно.

Леса сменили поля. Те самые леса, через которые они летели к замку целую вечность назад. Тогда впереди была надежда. Теперь — только возвращение. Деревья шумели под ветром, и в их шуме Тёрну слышался далёкий голос — не ведьмин, но чей-то ещё. Может, само Древо Ду говорило с ним сквозь корни. Может, просто ветер.

Вот и развилка у старого дуба. Тёрн узнал его: кривой ствол, обломанная ветвь, мох на коре. Здесь он догнал Сирень и Ромарию после потери свитка. Здесь они впервые подрались. Теперь они пролетали мимо, не останавливаясь. Не было времени. Не было сил.

Вот и Троллий мост. Каменная арка над тёмной рекой, всё та же, что и прежде. Тёрн бросил взгляд вниз, на воду, и метка отозвалась холодом. Где-то там, глубоко, в пещере под мостом, сидел тролль. Тот самый, что сказал ему: «Это не проклятие. Это шрам». Интересно, знал ли тролль, что шрам будет расти? Знал ли, что Тёрн скажет «да»?

Тёрна пошатнуло на птице — не ветром, не усталостью. Чем-то другим. Чем-то, что шло изнутри. Он вцепился в поводья, но пальцы вдруг ослабли, разжались. Птица тревожно чирикнула, и шмель зажужжал громче, тыкаясь мохнатым тельцем в щёку хозяина.

— Тёрн? — Ромария обернулась. Её голос донёсся словно сквозь толщу воды.

Он не ответил. Метка на груди пульсировала — не больно, но настойчиво, как напоминание. Как приглашение. Тьма подступала мягче, чем в прошлый раз. Не рвала, не тянула — просто вставала перед фактом: «Ты сказал „да“. Теперь это твоё. И ты — мой».

Тёрн пытался бороться. Сжал зубы, вцепился в перья птицы, попытался сосредоточиться на ветре, на солнце, на голосах спутников. Но тьма была терпеливее. Она не атаковала — она обволакивала. Медленно. Нежно. Как колыбельная.

— Тёрн! — теперь уже Сирень. Ближе. Громче. — Что с тобой?

Он хотел ответить: «Ничего». Хотел сказать: «Всё в порядке». Но слова застряли в горле, а перед глазами поплыли чёрные круги. Он чувствовал, как тьма заполняет его изнутри — не болью, а пустотой. Она поднималась от метки к глазам, застилала свет, гасила звуки.

Последнее, что он увидел — встревоженное лицо Ромарии, её золотые волосы, растрёпанные ветром. Последнее, что услышал — жужжание шмеля, ставшее вдруг очень далёким.

А потом — темнота. Мягкая. Глубокая. Знакомая.

Тёрн провалился в сон.

Он снова оказался в умирающем лесу. Чёрные стволы тянулись к небу, как обугленные кости. Земля под ногами была мягкой, пропитанной гнилью, и каждый шаг отдавался чавкающим звуком. Воздух пах смертью — не свежей, а древней, застарелой, как в склепе, который никогда не открывали.

Ведьма стояла в центре.

Она была огромной — выше деревьев, выше самого неба, хотя небо здесь было низким, давящим, цвета запёкшейся крови. Её платье из теней колыхалось, как живое, и из него, из её тела, из её пальцев тянулись сотни серебряных нитей. Они расходились во все стороны, как паутина, как нервная система самого мира, и каждая нить заканчивалась в теле мёртвого человека.

Тёрн видел их. Мужчины, женщины, старики, дети. Они лежали на чёрной траве, неподвижные, с открытыми глазами, и нити входили в их грудь, в горло, в виски. Они не были мёртвыми — ещё нет. Их тела дёргались, менялись. Кожа серела, трескалась. Пальцы выворачивались под неестественными углами. Лица затягивались чёрными бинтами — не из ткани, а из самой плоти, сочащейся влажной гнилью. Глазницы пустели, вваливались внутрь, и на их месте оставались только тёмные впадины.

Тёрн смотрел, не в силах отвести взгляд, как человек — ещё живой, ещё дышащий — превращается в Слепого. Как его рот открывается в беззвучном крике, и из горла вырывается серебристый свет — последняя магия, последняя жизнь, — и уходит по нити в Ведьму. А тело остаётся. Пустое. Готовое служить.

И таких были сотни. Вся поляна, весь лес, весь этот мёртвый мир был затянут серебряной паутиной, и в каждой её ячейке висело тело. Некоторые ещё дёргались. Некоторые уже вставали — медленно, рывками, как сломанные куклы, — и уходили в темноту, чтобы найти новых жертв. Чтобы привести их сюда.

Ведьма повернула голову. Её зелёные глаза нашли Тёрна, и она улыбнулась — той самой жуткой, острозубой улыбкой, от которой трескалась кожа на лице.

— Ты хотел знать, — прошелестела она, и голос её звучал отовсюду, из каждой нити, из каждого тела. — Вот как я делаю это. Вот как я выживаю. Каждый из них — это еда. И каждый из них — это новый слуга. Корни растут, Тёрн. Они уже проросли в половине королевства. А скоро накроют всё.

Она шагнула к нему, и нити вокруг натянулись, зазвенели, как струны. Тёрн попытался отступить, но ноги не слушались. Метка на груди горела, и он чувствовал, как из неё, из его собственного тела, тоже тянется нить. Тонкая. Слабая. Но она была. Она связывала его с Ведьмой. С паутиной. Со всеми этими телами.

— Ты не просто видел это, — прошептала Ведьма, и её лицо оказалось так близко, что он чувствовал запах гнили и древней земли. — Ты чувствуешь это. Каждого из них. Каждую нить. Ты — часть меня. А я — часть тебя.

Тёрн не отступил. Он стоял, окружённый серебряной паутиной, под взглядом зелёных глаз, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.

— Я хочу знать. Кто ты? Откуда ты? Зачем ты делаешь это?

Ведьма замерла. Её улыбка дрогнула. На мгновение — всего на одно — в её глазах мелькнуло что-то, чего Тёрн никогда раньше не видел. Не голод. Не ярость. Что-то древнее. Что-то, похожее на воспоминание.

А потом она бросилась на него.

Не шагнула — метнулась, как тень, как ветер, как сама тьма. Её тело разорвалось на сотни нитей, на клочья тумана, и Тёрн почувствовал, как они обвивают его, проникают под кожу, вливаются в метку. Он не успел закричать. Его потянуло вглубь — сквозь паутину, сквозь тела, сквозь саму реальность этого мёртвого леса.

Ветви хлестали по лицу. Не ведьмины — настоящие. Он чувствовал их кору, их острые сучья, их безмолвную, древнюю боль. Он проваливался сквозь слои тьмы, как сквозь толщу воды, и каждый слой был холоднее предыдущего. Глубже. Ещё глубже.

Он падал сквозь время.

Сквозь крики — не свои, чужие. Сквозь образы — рваные, бессвязные. Сквозь запахи — гари, цветов, крови. Он не понимал, где заканчивается его память и начинается чужая. Он больше не был Тёрном. Он был кем-то другим. Кем-то, кто жил очень, очень давно.

И вдруг — тишина.

Падение прекратилось. Тёрн открыл глаза. Он стоял в лесу — но не в том, чёрном и мёртвом. Этот лес был другим. Живым. Солнечный свет пробивался сквозь листву, трава была зелёной и мягкой, и где-то вдалеке пели птицы. Воздух пах цветами. Не гнилью — цветами.

Он был в прошлом. В чужой памяти. В самом начале.

Голос Ведьмы звучал не снаружи — изнутри. Из самой глубины его груди, из метки, из того тёмного места, где билось его сердце и теперь билось что-то ещё. Тёрн не слышал слова ушами — он чувствовал их. Они всплывали в сознании, как воспоминания, которые ему никогда не принадлежали.

И он увидел.

Лес вокруг начал меняться. Не тот, чёрный и мёртвый — другой. Тот, что был здесь когда-то, до людей, до фей, до королевства. Он был огромным и светлым. Деревья уходили в небо, как зелёные башни, и между ними струился золотой свет. Цветы, которых Тёрн никогда не видел, устилали землю сплошным ковром. Их запах был сладким, почти приторным, и в этом запахе чувствовалась жизнь — густая, древняя, настоящая.

А в центре стояло Древо. Не Древо Ду — другое. Гораздо старше, гораздо больше. Его кора была не зелёной и не серой — серебристой, как лунный свет. Крона уходила в облака, и в её ветвях, среди листвы, мерцали огоньки — не светляки, не факелы, а что-то живое. Что-то родное.

— Когда-то, — голос Ведьмы звучал теперь мягче, почти печально, — ещё до того, как молодые Древа покрыли это королевство, здесь жили мы. Я и мой народ. Мы любили. Мы сосуществовали. Я помню своё имя. Меня звали Паа́ль. В честь Хранителя. Древо Паа́ль.

Тёрн стоял и смотрел. Он не мог пошевелиться. Он был здесь гостем. Свидетелем.

— Я любило их, — продолжала Ведьма, и в её голосе прорезалась боль — не ярость, не голод, а та самая древняя, забытая боль, которую она прятала за веками тьмы. — Я заботилось. Я давало им жизнь. Они рождались из моих бутонов, как и ты когда-то. Они были моими детьми. Моими феями.

Лес начал меняться быстрее. Снег падал с неба — мягкий, пушистый, укрывая землю белым одеялом. Древо стояло в инее, прекрасное, как ледяная скульптура. Феи — маленькие, серебристые, непохожие на народ Тёрна — летали вокруг него, и их смех звенел, как колокольчики. Они были счастливы. Они были дома.

Снег растаял. Цветы распустились — алые, золотые, синие. Феи танцевали в воздухе, и Древо цвело вместе с ними. Его серебристая кора сияла, листва шелестела на ветру, и в этом шелесте слышалась песня. Древняя. Живая. Любящая.

— Но что-то изменилось, — голос Ведьмы дрогнул. — Не помню. Не знаю. Болезнь? Война? Или просто время, которое приходит за всеми? Они начали уходить. Не в корни — not in the roots. Просто... умирать. Я не могло их удержать. Не могло спасти.

Цветы увяли. Листья пожелтели, скрутились, опали. Древо стояло голым, и его серебристая кора потускнела, пошла трещинами. Фей становилось всё меньше. Их смех стих. Их огоньки гасли один за другим.

— Я звало их. Я умоляло. Я тянулось к ним всеми корнями, но они уходили. Оставляли меня. Пока не осталось никого.

Земля вокруг Древа почернела. Трава сгнила на корню. Цветы обратились в труху. Воздух стал тяжёлым, влажным, пропитанным запахом разложения. Последний огонёк в кроне погас. Древо стояло одно — мёртвое, но не мёртвое. Пустое. Голодное.

— Я осталось одно.

Лес вокруг Тёрна снова стал чёрным. Мёртвым. Знакомым. Он стоял перед Древом Пааль — тем, что теперь называли Мёртвым Древом. Тем, что стало Ведьмой. И впервые он видел не врага. Он видел сироту. Такую же, как он сам.

Шли годы. Десятилетия. Века.

Тёрн видел, как земля вокруг Древа умирала. Не просто чернела — рассыпалась в прах. Трава исчезла первой, потом кусты, потом деревья — одно за другим, как затухающие свечи. Животные ушли. Птицы перестали петь. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной. Осталась только тишина. Глубокая. Могильная.

— Я голодало, — голос Ведьмы стал тише, глуше, словно сам воздух вокруг сгустился. — И мой голод рос вместе со мной. Мне нечего было есть. Некого было поглощать. И тогда я начало есть самоё себя.

Тёрн увидел, как корни Древа — те самые, что когда-то уходили глубоко в землю, питаясь её силой, — начали извиваться, подниматься вверх. Они оплетали ствол, ветви, крону, затягивали Древо в кокон. Не чтобы защитить. Чтобы поглотить.

— Я пожирало собственную плоть, собственные воспоминания, собственное имя. Погружалось в кошмар, которому нет конца. И из этого кошмара родился Глубинный Дол.

Корни сомкнулись над Древом, образуя огромный, уродливый купол — чёрный, блестящий, покрытый слизью. Внутри него, в вечной темноте, осталось Мёртвое Древо. Лишённое имени. Лишённое смысла. Полное голода и тьмы.

— Я умирало сотни лет. Без пищи. Без надежды. Я забыло, кем было. Забыло, как любить. Помнило только голод. Только пустоту.

Купол из корней дрогнул. Затрещал. И медленно, словно нехотя, начал распускаться — корни расходились в стороны, открывая то, что осталось внутри. И Тёрн увидел его.

Охотник.

Он стоял перед Древом — не таким, каким Тёрн знал его сейчас, а более молодым, менее израненным. Его глаза, ещё не потерявшие последнюю искру, смотрели на Мёртвое Древо с выражением, которого Тёрн никогда раньше не видел у людей. Не страх. Не отвращение. Заворожение. Как смотрят на бездну, которая смотрит в ответ.

— Этот человек был так же пуст, — прошелестела Ведьма, и в её голосе не было ни благодарности, ни презрения — только холодная, древняя констатация. — Он не боялся. Он искал. Искал игру, которая стоила бы свеч. Искал возможность утолить свой голод — не тот, что у меня, но похожий. Его голод был в пустоте. Ему было скучно. Ему было всё равно. И тогда я предложило ему сделку.

Охотник в видении шагнул вперёд. Протянул руку. Коснулся чёрной коры.

— Я дало ему возможность упиваться смертью. Дало ему цель. А он... он обещал накормить меня. Привести пищу. Много пищи. И он сдержал слово.

Первая жертва.

Тёрн видел это глазами Древа — сквозь пелену голода, сквозь толщу пустоты. Он чувствовал то, что чувствовало оно: слабый, едва уловимый запах магии. Живой. Тёплой. Такой, какой здесь не было сотни лет.

Охотник вышел из-за чёрных стволов, ведя за руку мальчика-фавна. Крохотного, светлого, с едва пробивающимися рожками и большими, влажными глазами. Он смотрел на мужчину с любопытством — не со страхом, не с подозрением, а с тем детским доверием, которое ещё не знало предательства. Его копытца бесшумно ступали по чёрной траве, и он всё вертел головой, разглядывая странный, мёртвый лес.

— Мы почти пришли, — сказал Охотник. Голос был мягким, почти ласковым. — Здесь есть кое-что удивительное. Ты увидишь. Не бойся.

Фавн перевёл взгляд на Мёртвое Древо. Его огромные корни, сплетённые в купол, блестели в тусклом свете. От них веяло холодом и чем-то ещё — чем-то, что заставило мальчика замедлить шаг. Он дёрнулся, попытался отступить, но Охотник держал его за руку крепко. Очень крепко.

— Тихо, — прошептал он. — Тихо. Всё хорошо. Ты же смелый, правда?

Фавн неуверенно кивнул. Он хотел быть смелым. Он доверял этому человеку. Этот человек обещал показать ему чудо.

Охотник вывел его чуть вперёд, на открытое пространство перед корнями. Фавн стоял, глядя на Древо, и его рожки дрожали. Он не понимал, что происходит, но уже чувствовал — что-то не так. Что-то очень, очень не так.

Охотник отпустил его руку. Мальчик облегчённо выдохнул, подумал, что всё закончилось. И тогда Охотник выхватил нож.

Одним движением. Без замаха. Без предупреждения. Лезвие вошло в горло фавна — глубоко, точно, перерезая и кожу, и мышцы, и трахею. Кровь хлынула сразу — алая, горячая, живая. Мальчик не успел даже вскрикнуть. Только захрипел, вскинул руки, попытался закрыть рану, но Охотник уже схватил его за рожки, запрокинул голову назад и наклонил над корнями.

Кровь брызнула на мёртвую кору. И корни вздрогнули.

Тёрн почувствовал это. Древо почувствовало это. Первый глоток за сотни лет. Магия — слабая, детская, но такая тёплая, такая вкусная — потекла по нитям, впитываясь в корни, поднимаясь вверх, к стволу, к самой сердцевине. Голод, что спал веками, проснулся. И закричал.

— Я поняло, — голос Ведьмы теперь звучал иначе. В нём не было печали. Только уверенность. Холодная. Голодная. — Голод — единственное, что имеет смысл. Единственное, что никогда не предаёт. Я жадно ело магию этого существа и вновь крепло.

Тёрн видел, как тело фавна падает на землю — пустое, обескровленное, ненужное. Видел, как Охотник вытирает нож и смотрит на Древо с тем же завороженным выражением. Видел, как корни, напившиеся крови, начинают светиться изнутри — слабо, едва заметно, но светом. Живым светом.

— После него были многие. Люди. Феи. Гномы. Все, кого он мог найти. Все, кого он мог привести. Шли годы. Десятилетия. Он кормил меня снова и снова, и с каждой жертвой я становилось сильнее. С каждой жертвой я вспоминало, как дышать. Как думать. Как желать.

Корни на глазах у Тёрна росли, расползались, тянулись во все стороны. Они проникали в землю, обвивали деревья, высасывали жизнь из всего, до чего могли дотянуться.

— Когда он накормил меня достаточно, я смогло вновь отойти ото сна. Я создало Слепых — чтобы они искали пищу там, куда не дотянутся корни. Я создало Ведьму — чтобы говорить с ним напрямую, чтобы вести его, чтобы обещать. Но голод — он не уходит. Он растёт. С каждым глотком мне хочется всё больше. С каждой жертвой — всё меньше насыщения.

Ведьма повернулась к Тёрну, и её зелёные глаза горели так ярко, что он чувствовал их жар на своём лице.

— Теперь ты понимаешь? Это не зло. Это не месть. Это голод. И он никогда не кончается. Никогда.

Тёрн протянул руку и коснулся коры Мёртвого Древа. Холод. Не ледяной — древний, как сама земля. Но под этим холодом, где-то глубоко, пульсировало тепло. Слабое. Голодное. Живое.

Метка на его груди отозвалась. И Древо почувствовало это.

Он ощутил, как что-то дрогнуло в глубине ствола — не страх, не гнев, а странное, почти забытое чувство. Удивление. Древо было удивлено не меньше него. Их связь, зародившаяся от случайного удара нити, теперь крепла, сплеталась, становилась чем-то большим. Чем-то, чего ни один из них не ожидал.

— Тот Бутон, — спросил Тёрн тихо, не убирая руки. — Он был твоим?

— Последнее, что осталось от моего народа, — голос Древа прозвучал без злобы. Устало. — Но поверь: я не хотело возрождения. Я бы съело его, как съело фавна. Как съело твоих мучителей. Та фея-хранительница... она бы не смогла остановить меня им. Ничего не смогла бы сделать со своим умирающим древом. Всё умирает. Всё становится пищей.

Тёрн кивнул. Он не осуждал. Не спорил. Он понимал — так, как не понимал никто другой. Он сам сказал «да». Он сам впустил тьму. И теперь они стояли вдвоём — два существа, связанные голодом и пустотой.

— И что теперь? — спросил он. — Что мы будем делать дальше?

Смех Ведьмы разорвал тишину. Не злой. Не безумный. Голодный. Предвкушающий. Он звучал отовсюду — из корней, из ветвей, из самой земли.

— Пировать, Тёрн. Мы будем пировать.

Тьма сомкнулась вокруг него, и он закрыл глаза. А когда открыл — он был уже не в Глубинном Долу. Он смотрел чужими глазами.

Чёрные Камни. Он видел их не с высоты птичьего полёта — изнутри, с земли. Животные бежали мимо. Олени, зайцы, лисы, белки, лягушки — все, кто мог двигаться, все, кто чувствовал приближение тьмы. Они неслись сквозь лес единым потоком, не нападая друг на друга, забыв о хищниках и жертвах. Страх объединил их. Страх гнал их прочь.

Феи смотрели на это с ужасом. Кто-то вжимался в камни. Кто-то взлетел повыше, пытаясь понять, что происходит. Человеческий мальчишка — Итан — прижимался к стволу старого дерева и спрашивал дрожащим голосом:

— Что происходит? Почему они бегут?

Искра и Зола подлетели к той, чьими глазами смотрел Тёрн.

— Весь лес, — выдохнул Искра, и его голос срывался. — Они бегут. Спасаются от чего-то. Еэль, что нам делать?

Еэль. Теперь Тёрн знал, чьими глазами он смотрит. Её метка — та, что на щеке, та, что всегда была слабее его собственной, — сейчас обжигала холодом. Он чувствовал это. Чувствовал её страх.

Она взлетела высоко, над лесом, и он увидел вместе с ней. Сотни птиц поднимались в воздух, закрывая небо. Они летели прочь — прочь от того, что надвигалось из глубины леса. Глубинный Дол больше не таился. Он шёл. Он рос. Он заражал лес, и тот умирал на глазах.

Рядом с Еэль кто-то возник. Тёрн почувствовал, как она обернулась. Ландыш. Его прозрачные крылья дрожали, а глаза — обычно мягкие и тёплые — были полны страха. Но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо.

— Я соберу тех, кто не может сражаться, и найду им укрытие.

Еэль ничего не ответила. Она просто смотрела на него — и Тёрн чувствовал, как её сердце колотится где-то в горле. Она была напугана. Она, первая женщина-страж, лидер выживших, та, кто вела их через ад, — она была напугана до дрожи. Но она не показала этого. Только метка на её щеке пульсировала холодом — тем же холодом, что и у него.

Тёрн проснулся. Ветер ласкал его серую кожу — холодный, но живой. Настоящий. Он открыл глаза и увидел небо. Бескрайнее, бледно-голубое, с редкими полосами облаков. Мир плыл под ним, и он чувствовал, как усталая птица несёт его, преодолевая порывы ветра.

Он осмотрелся. Рядом летели Сирень и Ромария. Их крылья работали тяжело, размеренно — они тоже устали. Они тоже были здесь. Они не бросили его.

Сирень заметил его взгляд и повернул голову. Его чёрное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в голосе, когда он заговорил, проскользнуло что-то похожее на облегчение.

— Очнулся? Ты проспал два дня, бескрылый.

Тёрн моргнул. Два дня. Он пропал на два дня, пока его тело летело, а сознание блуждало в кошмарах Ведьмы. Два дня, пока Ромария и Сирень несли его через леса и поля.

— Два дня? — переспросил он хрипло.

Ромария покачала головой. Её голос прозвучал устало, но твёрдо:

— Это не важно. Мы уже рядом. Чёрные Камни близко.

И тут они увидели.

Птицы. Сотни, тысячи птиц. Они летели навстречу сплошным потоком — вороны, голуби, скворцы, ястребы, все смешались в единой обезумевшей стае. Их крылья били воздух, создавая оглушительный шум, их крики сливались в сплошной гомон. Они неслись прямо на фей, не разбирая дороги, не сворачивая, словно сам мир позади них обратился в ад.

— В сторону! — крикнул Сирень и рванулся вверх, уходя от столкновения.

Ромария метнулась за ним. Тёрн дёрнул поводья, пытаясь увести птицу вбок, но та уже поддалась страху. Её сердце колотилось под ним, как бешеное, и он чувствовал, как мышцы напрягаются, готовые подчиниться инстинкту — бежать, спасаться, падать. Он сжал поводья сильнее, вдавил колени в её бока.

— Тихо, — прошептал он, сам едва удерживаясь от паники. — Тихо. Я здесь. Я держу.

Птица всхлипнула, но выровнялась. Поток пернатых пронёсся мимо — одни пролетали в волоске от фей, другие врезались в них, сбивая с курса. Шмель на плече Тёрна жужжал так громко, как никогда раньше. А впереди, за обезумевшей стаей, уже виднелись Чёрные Камни. Их острые вершины вонзались в небо, но сегодня они не выглядели, как убежище. Сегодня они выглядели, как последний рубеж.

Сквозь поток птиц они летели в Чёрные Камни. Перья били в лицо, крылья хлестали по плечам, крики оглушали. Но они не сворачивали. Тёрн, пригнувшись к шее птицы, вёл её сквозь этот живой шторм. Ромария и Сирень летели рядом, уворачиваясь, подныривая, но держась курса.

Чёрные Камни приближались. Мрачные, угловатые, молчаливые — они стояли, как и прежде, но теперь вокруг них кипела жизнь. Вернее, бегство. А где-то там, в расщелинах, ждали выжившие феи. Ждали их возвращения.