fairytale. Крылья.

Комната тонула в мягком полумраке. Свечи на столе догорали, и их свет дрожал на стенах. За окном стояла ночь — глубокая, тихая, безлунная. Замок спал. Город спал. Только здесь, в этих покоях, ещё бодрствовали.

Королева сидела за столом, откинувшись на спинку кресла. Её красные волосы, уже распущенные, струились по плечам. Она казалась спокойной — так спокойна бывает вода в глубоком колодце. Ни волнения, ни спешки. Только пальцы правой руки, лежащей на подлокотнике, едва заметно постукивали по дереву.

На столе, прямо перед ней, стояла Ромария. Крошечная, золотая, с белыми крыльями, плотно сложенными за спиной. Она не сидела — стояла, выпрямившись, и смотрела на королеву снизу вверх.

— Мы не можем ждать. Зло уничтожает лес. Скоро оно начнёт уничтожать ваших людей. То, что для вас всего лишь ночь, для моего народа может обернуться полным уничтожением. Феи жили в ваших лесах множество веков, — начала Ромария. Её голос, обычно мягкий, сейчас звучал иначе — в нём появилась сталь, которой она сама в себе не знала. — Мы не строили стен, не жгли костров, не претендовали на ваши земли. Мы просто были. Как ветер. Как листва. Мы никому не угрожали. И всё же, несмотря на века добрососедства, ваш народ боялся нас. Убивал. Коллекционировал наши крылья, как трофеи.

Она замолчала на мгновение, переводя дыхание. Королева не перебивала. Её пальцы на подлокотнике замерли.

— И всё же я здесь, — продолжила Ромария. — Несмотря на всё, что люди сделали с моим народом, я пришла к вам. Не требовать. Не мстить. Просить. Потому что вы — больше нас. Вы сильнее. У вас есть сталь, армии, города. У меня же есть только народ, который с каждым днём становится всё меньше. Который прячется в камнях, как загнанный зверь. Который смотрит на меня и ждёт, что я принесу спасение.

Её голос дрогнул, но она выпрямилась ещё больше и шагнула вперёд — крошечная фигура на краю огромного стола.

— Я не воин. Я не стратег. Я не умею командовать армиями и не знаю, как выигрывать войны. Но я — всё, что у них осталось. И я прошу вас, ваше высочество: выслушайте меня без иронии. Не как забавную диковину. Не как насекомое, которое случайно залетело в тронный зал. А как равную. Как королеву — королеву. Потому что там, в лесу, я ею и была. И если мой народ погибнет, я хочу знать, что сделала всё. Даже то, что казалось невозможным. Даже — прийти к людям.

Она замолчала. Свеча на столе тихо потрескивала. Королева смотрела на неё. Молчание длилось долго. А потом пальцы на подлокотнике снова пришли в движение. Раз. Два. Три.

Королева заговорила. Её голос был ровным, но в нём больше не было той холодной отстранённости, что звучала в тронном зале. Она говорила медленно, словно каждое слово имело вес.

— Я не отношусь к вам с иронией. Вы сами сделали этот вывод. Я вас слышу. И думаю, что могу сделать.

Она чуть подалась вперёд, и свет свечей упал на её лицо — бледное, с алыми губами и тёмными глазами, в которых отражалось пламя.

— Если вы и правда упоминали моих шпионов, то вы знаете: всё это время я пытаюсь контролировать ситуацию. Ещё до вашего прихода. Ещё до того, как слухи о Слепых достигли двора. Мои люди были в лесах, в деревнях, на окраинах. Я не сидела сложа руки. Но проблема в том, что мы не знаем наверняка природу того, с чем столкнулись.

Она сделала паузу. Её пальцы на подлокотнике замерли.

— Мои рыцари убивали немало ведьм, метящих на корону. У нас есть опыт. Есть протоколы. Есть оружие, проверенное против тёмных чар. Но то, что описываете вы, и то, что докладывают мои люди... это не похоже на колдовство. Вернее, на то колдовство, которое известно мне. Это что-то другое. Что-то древнее. И я не знаю, как с ним бороться.

Ромария кивнула. Её крылья дрогнули, но голос остался твёрдым.

— Но разве выжидать правильно? Мы не можем ждать, пока тьма дойдёт до замка. От леса не останется ничего. А за лесом — деревни. Города. Ваш народ. Мой народ уже пострадал. Не дайте своему разделить нашу судьбу.

Королева смотрела на неё. Долго. Внимательно. Потом медленно поднялась из кресла и подошла к окну. За стеклом не было видно ни звёзд, ни луны — только темнота, густая и непроглядная.

— Если её цель — замок, — произнесла она задумчиво, не оборачиваясь, — то я могу предположить, что именно влечёт её сюда.

Королева достала шкатулку и поставила на стол — прямо перед феей. Её пальцы на мгновение задержались на крышке, словно прощаясь.

— Когда-то давно один путешественник нашёл это на окраине королевства. Там, где леса переходят в холмы, а холмы — в пустоши. Он не знал, что это. Но быстро понял: вещь не мёртвая. Она хранит в себе нечто... редкое. Он подарил её моей семье.

Она убрала руку и выпрямилась.

— С тех пор она передавалась из поколения в поколение. И все мы знаем, что внутри. Это не тайна. Тайна в другом: можно ли это разбудить? Можно ли использовать? Я пыталась. Мой отец пытался. Но оно молчало. Всегда молчало. До сегодняшнего дня.

Ромария не отрывала взгляда от шкатулки. Она не видела резьбы — только чувствовала. Тепло. Слабое, почти угасшее, но знакомое. Как эхо колыбельной, которую она никогда не слышала, но почему-то помнила.

Королева заметила это. Её губы дрогнули в слабой, почти грустной усмешке.

— Я люблю магические артефакты. Это моя слабость. При дворе говорят, что я готова выложить целое состояние за какую-нибудь побрякушку с историей. — Она покачала головой. — Но это не побрякушка. Это — последнее, что осталось от народа, который жил здесь задолго до нас. И если та тьма, что идёт сюда, ищет именно это... то я должна понять, что с этим делать.

Ромария спросила — тихо, но голос дрожал от предчувствия:

— Вы поможете открыть её?

Королева не ответила. Вместо этого она протянула руку и легко, без усилий, откинула крышку. Та поддалась сразу — не заскрипела, не сопротивлялась. Словно ждала именно этого момента.

Внутри, в углублении, обитом выцветшим бархатом, лежал Бутон.

Маленький, сморщенный, с потемневшими лепестками. Он не светился, не пах, не подавал признаков жизни. Но он был цел. И в самой его сердцевине, глубоко-глубоко, если приглядеться, ещё теплилась искра. Слабая, как последний вздох.

Ромария ахнула. Её рука сама потянулась к Бутону, но замерла в воздухе, не смея коснуться.

— Бутон... Бутон Древа фей?.. — прошептала она. — Не нашего. Чужого. Другого. Но он... он, возможно, ещё жив...

Она подняла глаза на королеву. В них читалось смятение — надежда, страх, непонимание.

— Думаете, Ведьма ищет его? Ей не хватило бутонов нашего Древа... Она выпила их все до единого... И теперь она идёт за этим?

Королева пожала плечами. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз что-то промелькнуло — не равнодушие, а скорее усталое смирение перед лицом истины, которую она только начинала осознавать.

— Она может идти за любым другим артефактом, что хранится в этом замке. У меня их десятки. Но твой рассказ о падении вашего Древа натолкнул меня на мысль, что ей нужна именно магия фей. Может быть, ваша магия ей слаще. Может быть, она чувствует этот Бутон так же, как ты. И если это правда...

Она замолчала. Её пальцы, лежащие на краю шкатулки, чуть сжались.

— ...то я не знаю, что делать. Спрятать его? Или отдать вам?

Ромария задумалась. Её пальцы, тонкие и золотистые, медленно, почти благоговейно потянулись к Бутону. Она коснулась его — легко, едва ощутимо, как прикасаются к новорождённому.

И Бутон ответил.

Не светом. Не звуком. Чем-то иным — слабой, едва уловимой пульсацией, которая прошла через пальцы Ромарии и отозвалась где-то глубоко внутри, под сердцем. Словно что-то спавшее долгие годы вдруг пошевелилось во сне и узнало её.

Ромария улыбнулась. Не королеве — себе. Какой-то своей, тёплой мысли, которая пришла из прошлого. Из тех времён, когда Древо Ду ещё стояло, когда бутоны раскрывались в слизи и свете, когда Ду брал новорождённых на руки и передавал старшим феям. Она помнила. Она никогда не забывала.

— Так странно... — прошептала она, не отрывая взгляда от Бутона. — Мне кажется, что эта магия... она ищет себе хранителя. Того, кто будет рядом. Кто не даст угаснуть окончательно. Он одинок. Как и мы.

Королева смотрела на неё. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах, устремлённых на крошечную фею и сморщенный бутон, читалась осторожная надежда, которую она боялась назвать вслух.

— Ты можешь стать хранителем Бутона? — спросила она. Голос прозвучал тихо, но в нём не было сомнения. Только вопрос. — Возродить своё Древо через него?

Ромария убрала руку и прижала её к сердцу. Там, где только что пульсировала чужая, далёкая магия, теперь билось её собственное сердце — быстро, взволнованно.

— Не уверена, — ответила она честно. — Я никогда не делала такого.

Она подняла глаза на королеву.

— Но в любом случае, я думаю, что ваши мысли правильны. Бутон явно связан с этой тьмой. Может быть, у них единое прошлое. Я не знаю точно. Но голод, что движет Ведьмой, — он узнал этот Бутон. Я чувствую. Он ищет его. Или что-то, что в нём заключено.

Она замолчала на мгновение, подбирая слова.

— Это как... как если бы кто-то потерял часть себя и теперь не может успокоиться, пока не найдёт. Не чтобы исцелиться. Чтобы поглотить. Чтобы стать целым — но не так, как должно. Не так, как хочет Бутон.

Ромария снова посмотрела на сморщенный лепесток, и в её глазах блеснули слёзы — не горя, а какого-то странного, горького понимания.

— Я не знаю, можно ли его возродить. Но я знаю, что его нельзя отдавать тьме. Ни в коем случае. Потому что если она получит его... она станет чем-то, чего мы уже не остановим.

— Слепые, о которых вы говорите, — произнесла королева, и её голос стал жёстче, — начали меняться. Мои люди докладывают: из них растут корни. Чёрные, как гнилая кровь. Они прорастают сквозь землю, сквозь тела, сквозь всё, до чего дотягиваются. Это не просто враг, которого можно убить мечом. Это опухоль. Она растёт в моём королевстве.

Она закрыла шкатулку — мягко, почти бережно, но в этом жесте чувствовалась решимость.

— Уже поздно. Вернее, рано. Утром мы решим, что делать с новыми знаниями. А пока тебе и твоим друзьям нужно отоспаться. И готовиться.

Ромария подняла голову. Её белые крылья дрогнули.

— Готовиться к битве?

Королева не ответила.

Она опустила глаза. Бутон, спящий в шкатулке, всё ещё отзывался слабым теплом где-то на грани чувств. Живой.

Ромария взмахнула крыльями и поднялась в воздух — маленькая золотая фигура на фоне тёмного окна.

— Я вернусь к своим, — сказала она тихо. — Но утром я приду снова. И мы договорим, ваше высочество. До конца.

Королева кивнула. Ромария вылетела в щель под дверью и исчезла в темноте коридора. А королева осталась одна — перед закрытой шкатулкой, перед догорающими свечами, перед решением, которое она уже приняла.

Тёрн не хотел засыпать. Он боролся — сидя у стены в отведённой им комнате, привалившись плечом к холодному камню. Птица дремала рядом, шмель тихо гудел на его плече. Сирень стоял у окна, глядя в ночь. Ромария ещё не вернулась. Веки тяжелели, метка пульсировала, и сон подкрадывался, как хищник — медленно, неотвратимо. Тёрн сжал кулаки, пытаясь удержаться в реальности, но забвение оказалось сильнее.

Он провалился.

И оказался перед Древом Ду.

Оно горело. Не так, как в воспоминаниях — ярче, страшнее, масштабнее. Огонь ревел, пожирая кору, взбираясь по ветвям, лижа крону. Жар ударил в лицо, и Тёрн отшатнулся, хотя знал — это сон. Всего лишь сон. Но запах гари, треск лопающейся древесины, крики — всё было настоящим. Слишком настоящим.

Он стоял у корней, там, где когда-то работал, где отскребал грязь, где прятался от чужих взглядов. Теперь здесь бушевало пламя. Он видел, как падают ветви, как рушатся переходы, как гибнут те, кто не успел улететь. И он не мог пошевелиться. Не мог помочь. Просто смотрел.

А потом из дыма — не только от Древа, но и откуда-то ещё, из какого-то другого, чужого тумана, — появилась фигура.

Высокая. Неясная. Она не шла — плыла, как клочья тумана, собираясь в очертания. Платье из теней. Волосы, сплетённые с костями мелких существ. Глаза — два зелёных огня, горящих в пустоте. Она встала рядом с Тёрном, плечом к плечу, и уставилась на горящее Древо.

Тёрн не мог дышать. Не мог двигаться. Он чувствовал её присутствие каждой клеткой тела, каждой линией метки. Холод. Не ледяной — могильный. Глубокий, как сама земля.

Ведьма смотрела на огонь. На падающие ветви. На умирающий народ. Её лицо, если это можно было назвать лицом, ничего не выражало. Но голос — тот самый, многоликий, искажённый, — прозвучал так близко, что Тёрн почувствовал его внутри себя.

— Что ты чувствуешь, когда теряешь то, что любил?

— Зачем тебе всё это? — выдохнул Тёрн. Голос прозвучал хрипло, едва слышно сквозь рёв пламени. — Чего ты хочешь?

Ведьма повернула голову. Медленно. Неестественно плавно, словно её шея была лишена костей. И улыбнулась.

Улыбка разорвала её лицо — в буквальном смысле. Кожа натянулась до предела, треснула в уголках губ, и из разрывов потекла не кровь — что-то чёрное, густое, маслянистое. Зубы — не человеческие, даже не звериные. Острые, как осколки стекла, разной длины, растущие в несколько рядов, они блестели в отблесках пламени, и из-под них, из самой глотки, вырвался звук — не смех, не вой, а нечто среднее. Булькающий, клокочущий, полный такого голода, что у Тёрна подкосились ноги.

— Крови! — прошипела она, и голос ударил по ушам, как битое стекло. — Магии! Смерти!

Она шагнула к нему — не шла, а скользила, не касаясь земли. Её тень, отбрасываемая пламенем, была больше, чем она сама, и шевелилась отдельно, как живое существо.

— Я хочу есть... — прошептала она, и шёпот этот проник Тёрну под кожу, в кости, в самую душу. — Я голодна!

Последнее слово она не произнесла — выплюнула, выбросила из себя, и вместе с ним из её рта вырвался рой серебряных нитей. Они заметались в воздухе, слепые, голодные, ищущие. Одна из них хлестнула по лицу Тёрна — не больно, но холодно. Так холодно, что он почувствовал, как его собственная магия, его жизнь, его тепло начали утекать сквозь неё.

Он отшатнулся, но Ведьма уже стояла вплотную. Её глаза — два зелёных огня — горели так близко, что он видел в них своё отражение. Маленькое. Серое. Беспомощное.

— Ты спрашиваешь, чего я хочу? — прошелестела она. — Я хочу того же, чего хочет пламя. Того же, чего хочет голод. Того же, чего хочет пустота. Заполнить себя. Хотя бы на миг. Хотя бы на глоток.

Она положила руку ему на грудь — туда, где пульсировала метка. Пальцы были длинными, неестественно тонкими, с суставами, вывернутыми под неправильными углами. Они не давили — просто лежали. И метка отозвалась. Вспыхнула. Заголосила.

Тёрн закричал. Но его крик утонул в рёве пламени и в хохоте Ведьмы — том самом, многоликом, который звучал одновременно из её глотки, из теней, из самого огня.

Древо Ду рушилось. Искры взлетали к небу. А Тёрн стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как голод, древний и бесконечный, тянется к нему сквозь метку — узнавая. Принимая. Требуя.

Ведьма открыла рот — неестественно широко, до хруста челюсти, до разрыва щёк. Тьма внутри неё клубилась, как живая, и Тёрн почувствовал, как его тянет вперёд — не физически, а чем-то более глубоким, сквозь метку, сквозь саму душу. Он не успел закричать. Его втянуло внутрь.

Он чувствовал себя внутри неё. Не в желудке, не в пасти — в самой сути. Вокруг была боль — не его, чужая, накопленная за века. Боль тех, кого она поглотила. Их крики, их страх, их последние мысли — всё это плавало в вязкой, холодной пустоте, как обрывки снов. И смрад — не гнили, не разложения, а чего-то более древнего. Смрад самого голода.

А потом он очутился в другом месте.

Лес. Но не тот, что он знал. Этот лес был чёрным. Деревья стояли голые, скрюченные, их кора потрескалась и сочилась чем-то тёмным, густым. Земля под ногами была мягкой, пропитанной влагой и гнилью. Ни пения птиц, ни шороха листвы — только тишина, глубокая и мёртвая.

Тёрн пошёл вперёд. Его босые ноги ступали по чёрной траве, и каждый шаг отдавался глухим эхом, словно земля была полой. Он не знал, куда идёт. Не знал, зачем. Но что-то вело его — возможно, метка, возможно, сам этот мёртвый лес.

Он набрёл на скелет.

Дикая собака. Крупная. Кости были разбросаны, но не растащены падальщиками — просто лежали так, словно зверь умер на бегу и рассыпался. Пустые глазницы смотрели в никуда. Тёрн остановился. Узнал эти кости своим нутром. Та самая собака. Та, что оторвала ему крылья. Здесь. В этом лесу. Но как?

Смех разорвал тишину. Жуткий, многоликий, искажённый — он пронёсся между чёрных стволов, отразился от мёртвой земли, ударил со всех сторон одновременно. Тёрн резко обернулся.

Между деревьями, вдали, мелькнула фигура. Высокая. Тёмная. Платье из теней волочилось по земле. Она не шла — скользила, исчезала за одним стволом и появлялась из-за другого, играя с ним, как кошка с мышью. Её смех всё звучал — то близко, то далеко, то справа, то слева. Тёрн крутился на месте, пытаясь уследить, но она была быстрее. Всегда быстрее.

— Ты помнишь это место? — прошелестел голос у самого уха. Тёрн дёрнулся, но там никого не было. — Ты помнишь эту боль? Эта собака — она была первой. Но не последней. Ты терял всю жизнь. Терял и терпел. А я... я тоже теряла. Только не стала терпеть.

Фигура появилась прямо перед ним — так близко, что он мог бы коснуться её, если бы осмелился. Её зелёные глаза горели, как два болотных огня. Улыбка разрезала лицо.

— Убей того самовлюблённого стража, — прошептала она ему в самое ухо, и голос её был сладким, как гниющий мёд. — Ты же хочешь этого. Он унижал тебя. Всю жизнь. Он избил тебя, помнишь? Поднял в воздух и бил, пока ты не перестал дышать. А теперь ты должен терпеть его рядом? Смотреть, как он смотрит на неё?

Тёрн сжал кулаки. Метка горела.

— Присвой себе эту шлюху, — продолжила Ведьма, и её улыбка стала шире, ещё более жуткой, ещё более острой. — Она ведь даже не знает, чего хочет. Любит вас обоих — какая ложь. Она просто боится выбрать. Боится остаться одна. Возьми её. Она будет твоей. Ты заслужил. Ты столько раз спасал её, а она даже не поцеловала тебя. Ни разу. Ты умирал за неё — а она? Она гладила тебя по щеке и говорила «прости». Прости! Ты хочешь прощения или хочешь её?

Тёрн зажмурился. Голос звучал внутри, под черепом, в самой глубине метки. Он не мог закрыть уши. Не мог не слышать.

— Убей всех, — прошипела Ведьма, и в её голосе смешались десятки чужих голосов — мужских, женских, детских, звериных. — Докажи им, что ты сильнее, чем они думают. Ты всю жизнь был никем. Изгоем. Калекой. Тенью. Но это не ты слаб — это они боялись. Боялись того, кем ты можешь стать. Так стань. Стань тем, кого они будут бояться. Стань мной.

Она протянула руку — длинные, вывернутые пальцы почти коснулись его щеки. От них веяло холодом, могильной землёй и бесконечным, неутолимым голодом.

— Мы — одно, — прошептала она. — Ты уже это знаешь. Метка — это не рана. Это приглашение. Скажи «да». И ты никогда больше не будешь слабым.

Тёрн смотрел на неё. Он больше не пытался отвернуться, не пытался закрыть глаза. Её слова звучали в нём, как яд. Метка пульсировала — уже не болью, а чем-то тёмным. Она росла. Он чувствовал, как серебряные линии расползаются по груди, по плечам, по шее, поднимаются к лицу, проникают глубже — в кровь, в кости, в душу. И с каждым новым ростком он чувствовал себя... сильнее. Не физически. Иначе. Словно та пустота, что жила в нём с детства, наконец начала заполняться. Не светом. Но это было хоть что-то.

Ведьма улыбалась. Её зелёные глаза горели всё ярче, и в них он видел себя — не прежнего, а нового. Того, кем он мог стать. Того, кого никто больше не посмеет назвать калекой.

Где-то далеко, за гранью этого чёрного леса, за гранью самого сна, раздался голос. Не ведьмин. Другой. Грубый, резкий, знакомый до боли.

— Бескрылый! Ты слышишь меня? Очнись!

Сирень. Он был где-то там, в реальности, и его голос пробивался сквозь толщу тьмы, как свет сквозь мутную воду. Тёрн чувствовал, как его трясут — грубо, сильно, без нежности. Чувствовал, как реальность и сон рвут его на части. И где-то там, в реальности, Сирень видел, как метка на его теле растёт — прямо на глазах. Серебряные линии ползли по серой коже, как корни, как змеи, как живое существо. Сирень никогда не видел ничего подобного. Никогда не боялся — но сейчас, глядя на это, он почувствовал холод в груди.

Тёрн слышал оба голоса. Ведьма шептала: «Скажи это. Скажи — и ты свободен». Сирень кричал: «Очнись, идиот! Что с тобой происходит?»

И Тёрн сделал выбор.

— Да, — прошептал он.

Сон разорвался. Тёрн открыл глаза и успел увидеть, как ладонь Сирени летит к его лицу. Звонкая пощёчина обожгла щёку, и он дёрнулся, вскинул руку, готовый ударить в ответ. Но Сирень уже схватил его за плечи, вглядываясь в лицо с выражением, которого Тёрн никогда раньше не видел. Страх? Нет. Скорее, ярость, смешанная с растерянностью.

— Что с тобой происходит, бескрылый?

Тёрн тяжело дышал. Метка всё ещё пульсировала, но уже не росла — замерла, затаилась, словно зверь, готовый к прыжку. Он провёл рукой по груди, чувствуя под пальцами горячие, чуть выпуклые линии. Они были больше, чем раньше. Гораздо больше.

— Я... — начал он и осёкся. Что он мог сказать? Что Ведьма говорила с ним? Что предлагала убить Сирени и забрать Ромарию? Что он ответил ей?

Он посмотрел на Сирени. На его чёрное лицо, на сжатые челюсти, на руку, всё ещё лежащую на его плече.

Ночь близилась к рассвету. Ромария спала, свернувшись калачиком. Её белые крылья были плотно сложены, дыхание ровное, спокойное. Даже во сне она казалась светом — единственным, что осталось у них.

Тёрн и Сирень не смогли сомкнуть глаз.

Они сидели по разные стороны окна — серый и чёрный, бескрылый и крылатый, — и молчали. Небо за окном медленно серело. Ночь уходила, уступая место робкому, ещё не родившемуся рассвету. Звёзды гасли одна за другой. Луна, ещё недавно яркая, теперь висела у самого горизонта — бледная, полупрозрачная, словно последний обрывок сна.

Сирень заговорил первым.

— Знаешь... всё-таки мне легче, что ты здесь.

Тёрн повернул голову. Его голубые глаза, в которых отражался лунный свет, смотрели на стража вопросительно.

Сирень не обернулся. Он смотрел в окно, на светлеющее небо, на тёмные крыши замка, которые начинали проступать из предрассветного тумана.

— Иногда я бываю не прав, — продолжил он, и слова давались ему с трудом, словно каждое из них имело вес. — На твой счёт. Но не зазнавайся.

Тёрн ничего не ответил. Он отвёл взгляд, и они снова замолчали. Тишина в комнате была густой, но не давящей — скорее, задумчивой.

Потом Тёрн заговорил. Его голос прозвучал тихо, почти безразлично. Но в нём было что-то, от чего у Сирени дрогнули крылья.

— Надеюсь, в следующий раз у тебя хватит смелости добить меня.

Сирень резко повернулся. Его чёрное лицо напряглось, бровь поднялась, и в глазах мелькнула знакомая искра — та самая, что предшествовала каждой их ссоре.

— Это ты к чему сейчас?

Тёрн не ответил сразу. Он смотрел на луну, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось почти спокойным. Почти умиротворённым. Он улыбнулся — мрачно, одними уголками губ, — и в этой улыбке было больше темной пустоты, чем тепла.

Сирень смотрел на Тёрна — на его метку, что пульсировала под лохмотьями, на его усталую, мрачную улыбку, — и не знал, что сказать. Потому что в глубине души он понимал: это не угроза. И не шутка.

Он ничего не ответил. Просто отвернулся к окну, за которым разгорался рассвет. И они снова замолчали. День наступал, а вместе с ним — то, чего ни один из них не мог избежать.

Ромария проснулась, когда первые лучи солнца коснулись её лица. Она открыла глаза, села, расправила белые крылья и оглядела комнату. Тёрн сидел у окна, опираясь спиной о камень. Сирень стоял у двери, скрестив руки. Оба выглядели помято.

— Нам нужно лететь к королеве, — сказала Ромария. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась та особая твёрдость, которая появлялась у неё только перед важными решениями. — Сегодня всё должно решиться. Скорее всего, она передаст нам Бутон. Или выделит людей для отпора. А может — и то, и другое.

Она поднялась и направилась к двери. У самого порога остановилась и обернулась.

— Мы проделали слишком долгий путь, пришло время действий.

Тёрн поднялся молча. Сирень кивнул. Птица встрепенулась, шмель зажужжал на её спине. Трое фей, не сговариваясь, вылетели в коридор — в новый день, который должен был принести ответы.

Королева ждала их в тронном зале. Она стояла у подножия трона, не сидела — словно не хотела возвышаться над ними сегодня. Её красные волосы были заплетены заново, платье осталось прежним.

Рыцарей в зале не было. Только она, сэр Годрик стоял чуть позади, у стены. И ещё несколько фигур в тени, у колонн. Шпионы. Они не двигались, не говорили — просто присутствовали, как безмолвные свидетели.

Феи влетели в зал и остановились в воздухе перед королевой. Птица опустилась на мраморный пол, шмель притих на её спине. Тёрн, Ромария и Сирень смотрели на женщину, от которой теперь зависело всё.

Королева начала говорить. Её голос был спокойным — слишком спокойным для того, что должно было произойти.

— Я знаю, что вы пришли ко мне за помощью. Я уже сказала своим рыцарям, чтобы те готовились к бою. Часть я отправила в ближайшие деревни — защищать их от напасти. Но после нашего ночного разговора...

Она посмотрела на Ромарию. Долго. Внимательно.

— Я поняла, что её цель может быть внутри замка. И в таком случае мой долг — защитить своих людей. Остановить её на половине пути. Не дать ей дойти.

Она перевела взгляд на сэра Годрика. Старый рыцарь шагнул вперёд, держа в руках шкатулку. Бутон лежал внутри — сморщенный, спящий, но всё ещё хранящий в себе искру. Тёрн почувствовал его сразу. Не увидел — ощутил. Метка на груди отозвалась глухой, тянущей болью, и сквозь эту боль он почувствовал другое — голод. Не свой. Чужой. Голод, который шёл откуда-то извне, но узнавал этот Бутон, тянулся к нему, требовал.

Ромария увидела лицо Тёрна. Увидела, как его рука сама легла на грудь. И всё поняла раньше, чем королева сделала следующий шаг.

— Нет! — выдохнула она, но было поздно.

Королева достала Бутон из шкатулки. Сжала его в кулаке. Хруст. Слабый, почти неслышный — но в тишине тронного зала он прозвучал, как удар грома. Бутон рассыпался в её пальцах. Лепестки, сухие и тёмные, упали на мраморный пол. Искра, что теплилась внутри, погасла. Навсегда.

— Если это то, что ей нужно, — произнесла она, и её голос дрогнул лишь на самом дне, — я должна уничтожить это сейчас. Пока не стало слишком поздно.

Тёрн пошатнулся. Метка взорвалась болью — дикой, ослепляющей, — и на мгновение он услышал вой. Вой Ведьмы. Где-то далеко, в Глубинном Долу. Она почувствовала это. Она поняла. И теперь её голод, её ярость, её тьма больше не имели цели — кроме одной. Поглотить всё.

Ромария подлетела и упала на колени перед рассыпанными лепестками. Её плечи дрожали, но она не плакала. Не могла. Её надежда, её мечта — возродить утраченное, дать своему народу новый дом, — лежала на холодном мраморе, как мёртвая бабочка.

Королева смотрела на неё сверху вниз. Её лицо было бледным, но твёрдым. Она сделала то, что считала правильным.

Сирень взлетел прежде, чем осознал, что делает. Его синие крылья рассекли воздух, меч из рыбьей чешуи сверкнул в утреннем свете — и он понёсся прямо на королеву. Глаза горели, челюсти сжаты, в голове не было ни одной мысли, кроме ярости.

Сэр Годрик шагнул вперёд, заслоняя королеву своей грузной фигурой. Меч Сирени ударил в нагрудник — сталь встретилась со сталью, высекла искры и оставила на доспехе длинную, но неглубокую царапину. Рыцарь даже не покачнулся. Его рука легла на рукоять собственного меча, но он не обнажил его. Просто стоял, как стена.

— Сирень!

Голос Ромарии прозвучал негромко, но в нём было что-то, что заставило его замереть. Он обернулся. Она стояла на мраморном полу — маленькая, золотая, — и подняла руку. Всего лишь жест. Но в нём было больше власти, чем в любом королевском указе.

— Остановись, — сказала она. — Хватит.

Сирень тяжело дышал. Его пальцы сжимали рукоять меча, костяшки побелели. Он смотрел то на королеву, то на Ромарию, и внутри него боролись ярость и повиновение. Повиновение победило. Он опустил меч и медленно, нехотя, отлетел назад.

Ромария взмахнула крыльями и поднялась в воздух. Её лицо было бледным, но спокойным. Она посмотрела на королеву — та стояла за спиной Годрика, прямая, неподвижная.

— Эта женщина больше не в силах нам помочь, — произнесла Ромария. Голос её звучал ровно, но в нём, на самом дне, что-то оборвалось. — Нам нужно возвращаться. Срочно.

Она развернулась и полетела к выходу. Тёрн молча последовал за ней, птица поднялась с пола, шмель зажужжал на её спине. Сирень задержался на мгновение, бросил последний взгляд на королеву — взгляд, полный презрения, — и устремился за ними.

Королева не двигалась. Она стояла над рассыпанными лепестками и смотрела на них. Сухие, сморщенные, мёртвые — они лежали на холодном мраморе, как обрывки чьей-то забытой истории. Её пальцы всё ещё были сжаты в кулак, хотя Бутона в них уже не было.

Она защищала свой народ.

Это было единственное, что имело значение. Единственное, что оправдывало всё. Тьма шла к замку, и эта тьма была голодна. Она искала магию — ту самую, что теплилась в Бутоне. Королева уничтожила приманку. И теперь, лишённая цели, Ведьма, возможно, развернётся. Возможно, уйдёт в другие земли. Возможно, её голод угаснет — или найдёт себе другую жертву.

Без мяса зверь не пойдёт дальше. Он будет искать новую цель. А время — это то, что нужно её людям, чтобы подготовиться. Время — это единственное, чего у них не было, и теперь она его купила.

И пускай это мясо — феи. Пускай это их последняя надежда, их древняя магия, их Бутон. Главное — чтобы её люди остались в безопасности. Она — королева. Она давала клятву. Не лесу. Не феям. Своему народу.

Она опустилась на колени — не перед лепестками, не перед памятью Мёртвого Древа. Просто ноги больше не держали. Сэр Годрик шагнул было к ней, но она подняла руку — не надо.

Она сидела на холодном мраморе, среди рассыпанных лепестков, и смотрела на дверь, за которой исчезли феи. Её лицо было спокойным. Решение было принято. И она верила — искренне, отчаянно, — что оно было правильным.