fairytale. Крылья.

Тучи нависали над Чёрными Камнями тяжёлым, серым одеялом. Они ползли низко, цепляясь за острые вершины, и воздух был влажным, густым, пропитанным запахом приближающегося дождя. Лес внизу молчал — даже птицы затихли, чувствуя перемену погоды.

Феи собрались в круг. Не все — те, кто ещё не мог ходить, остались в укрытиях, под присмотром тех, кто уже начал восстанавливаться. Но большинство пришло. Бледные, осунувшиеся, с перевязанными крыльями и затравленными взглядами. Они жались друг к другу, но в их глазах, кроме страха, теплилось что-то ещё. Усталое, горькое, но живое. Надежда? Или просто упрямство выживших.

В центре стояла Еэль. Она держалась прямо, несмотря на усталость, и её взгляд был твёрдым. Серебристая метка на щеке пульсировала в такт сердцу — бледная, почти незаметная в сером свете, но живая. Она обвела взглядом собравшихся. Задержалась на мгновение на Итане.

Мальчик сидел чуть поодаль, в тени старого, искривлённого дерева, что каким-то чудом проросло между камней. Его колени были прижаты к груди, руки обхватывали их. Он робко поглядывал на фей, но не лез в разборки взрослых. Просто сидел и ждал. Чего — он и сам не знал.

Еэль выдохнула и заговорила. Голос звучал ровно, но в нём слышалась сталь.

— К сожалению, Камни не смогут скрывать нас вечно. Слепые всё агрессивнее, а человек, который с ними, — безумец. Вряд ли раны остановят его надолго.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Никто не перебивал. Только ветер шелестел в кронах да где-то далеко ворчал гром.

— Но там, в деревне, мы узнали, что эти твари смертны. Их можно убить. И мы дадим им отпор.

Тишина. Тяжёлая, густая. А потом из круга раздался голос — резкий, звенящий обидой и страхом.

— Мы уже потеряли одного. Сирень поступил крайне глупо, оставив нас на тебя.

Это был Искра. Он стоял, скрестив руки на груди, и его огненно-рыжие крылья подрагивали. Рядом с ним, чуть позади, замер Зола — его точная копия, но с погасшим, почти серым взглядом. Искра смотрел на Еэль в упор, и в его глазах не было почтения. Только боль и злость.

— Ты не справилась. Клён мёртв. Георгин едва не погибла. Мы прячемся, как крысы, и ждём, когда нас перебьют поодиночке. И ты хочешь, чтобы мы дали отпор? С тобой во главе?

Повисла тишина. Ещё более густая, чем прежде. Все взгляды устремились на Еэль. Кто-то опустил глаза, кто-то смотрел с сомнением, кто-то — с надеждой. Георгин, стоявшая у дальнего края круга, скрестила руки на груди и молчала. Её светлые глаза были устремлены на Еэль — не враждебно, но выжидающе. Итан, забывшись, подался вперёд, вцепившись пальцами в кору дерева.

Еэль встретила взгляд Искры. Не отвела глаз. И когда она заговорила, её голос был тихим, но твёрдым, как камень, на котором они стояли.

— Я понимаю ваши страхи. Я и сама напугана. И разбита.

Она сделала паузу, обводя взглядом собравшихся. Никто не перебивал. Даже Искра, всё ещё напряжённый, сжал челюсти и молчал.

— Я потеряла Клёна. Я видела, как он умирал, и не смогла его спасти. Георгин едва не погибла из-за моих решений. Я не спала с тех пор, думая, что можно было сделать иначе. Что я могла сделать иначе.

Её голос дрогнул, но она выпрямилась ещё больше, словно бросая вызов собственной слабости.

— Но сейчас мы дошли до момента, когда Слепые найдут нас. Хотим мы этого или нет. Они идут. И человек, что ведёт их, не остановится, пока не уничтожит всех до единого.

Она посмотрела на Искру, потом на Золу, на Вереска, на каждого, кто стоял в кругу.

— Вы можете потратить время и выбрать другого лидера, если считаете это нужным. Я не держусь за власть. Я держусь за вас. За всех, кто выжил. Но сейчас дело не в том, кто вступит в бой. Дело в том, как сделать это правильно. Как не повторить ошибок. Как выжить.

Она замолчала. Ветер прошелестел в кронах, и где-то далеко, за пеленой туч, глухо заворчал гром. Никто не говорил. Даже Искра опустил глаза, и его огненные крылья перестали подрагивать.

Тишина стала другой. Не враждебной. Задумчивой. Тяжёлой, но не давящей.

Ландыш смотрел на неё. Он стоял чуть в стороне, за спинами других, и его прозрачные крылья едва заметно подрагивали. Ему хотелось выйти вперёд, сказать, что она справляется, что она — лучший лидер, который у них есть, что они все обязаны ей жизнью. Но он промолчал. Потому что знал: она хочет сделать это сама. заслужить их доверие, а не получить его по праву назначения.

Еэль заговорила вновь. Голос стал твёрже, в нём прорезалась та самая сталь, что когда-то сделала её первой женщиной-стражем Древа Ду.

— Нас меньше, но у нас есть лес. Его дары. Мы можем использовать свою незаметность и хитрость для атаки. Возможно, Ромария уже сейчас идёт к нам с армией людей.

По кругу пробежал ропот. Кто-то недоверчиво хмыкнул, кто-то переглянулся с соседом. Люди. Армия. Это звучало как сказка. Но Еэль не дала им времени на сомнения.

— И если это так, то нам нужно нанести как можно больший урон по врагу до их прихода.

Тишина. Потом голос — на этот раз не враждебный, а усталый, но цепкий. Мшир, молодой страж с мутно-зелёными крыльями, выступил чуть вперёд.

— И в чём твой план?

Еэль подняла голову и посмотрела на небо. Тучи висели низко, тяжёлые, набухшие влагой. Первые капли уже начинали срываться вниз, разбиваясь о камни и листву.

— Для начала нам нужно переждать дождь. Под ним мы ничего не сделаем. Но после мы заманим Охотника в лес и убьём его. Вместе. Человеческие стрелы летят быстро, рассекая воздух со свистом. Но крылья фей — это ветер, ставший плотью. А ветер всегда быстрее стали.

Георгин, всё это время молчавшая, вдруг шагнула вперёд. Её светлые глаза встретились с глазами Еэль, и в них не было прежней вражды. Только усталое, горькое принятие.

— Я с тобой, — сказала она коротко. — Убьём ублюдка.

Искра, стоявший рядом, медленно кивнул. Зола, его тень, повторил жест. Вереск, опиравшийся на посох, хмыкнул и расправил израненные крылья.

— Ну, раз даже Георгин согласна... — пробормотал он. — Значит, дело стоящее.

По кругу пробежал смешок — нервный, короткий, но живой. Еэль не улыбнулась. Только кивнула и посмотрела на Ландыша. Тот встретил её взгляд и едва заметно улыбнулся — одними глазами. Она не ответила, но что-то в её лице смягчилось.

— Тогда слушайте, — сказала она, и её голос стал ниже, тише. — Вот как мы это сделаем.

Дождь усиливался, капли застучали по камням, по листве, по крыльям фей, но никто не двинулся с места. Еэль говорила — негромко, быстро, чётко. Феи слушали, склонив головы, изредка перебивая вопросами. Искра хмурился, Георгин кивала, Ландыш сжимал и разжимал пальцы.

Когда Еэль закончила, повисла тишина. Потом Вереск, опиравшийся на посох, подал голос:

— А как мы заманим его? Он не дурак. Он не пойдёт в лес просто так.

Еэль ничего не ответила. Она медленно повернула голову и посмотрела на край круга. Туда, где в тени старого, искривлённого дерева сидел Итан.

Все взгляды устремились за ней.

Мальчик, почувствовав это, вжался в ствол. Он не понимал, что происходит, но от этого взгляда — спокойного, холодного, оценивающего — ему стало не по себе.

Георгин нахмурилась. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но Еэль опередила её.

— У нас есть приманка, — произнесла она ровно. — Охотник знает мальчика. Он видел его в деревне. Он знает, что Итан выжил. И он захочет закончить то, что начал.

Тишина стала густой, как дождевая вода. Итан смотрел на Еэль, и в его глазах медленно проступало понимание. И страх.

— Ты хочешь использовать меня? — прошептал он. — Как наживку?

Еэль встретила его взгляд. Не отвела глаз.

— Я хочу, чтобы ты помог нам. Как мы помогли тебе.

Дождь шумел, заглушая все остальные звуки. Никто не говорил. Только вода стекала по камням, по крыльям, по лицу мальчика, на котором застыло выражение ужаса и чего-то ещё — чего-то, похожего на горькое, недетское понимание.

—

Дождь усилился, превратившись в сплошную серую стену. Феи скрылись в укрытиях — под нависающими камнями, в расщелинах, под корнями деревьев. Лагерь опустел, только вода стучала по листве и камням, заглушая все остальные звуки.

Итан сидел, прижавшись спиной к стволу старого, искривлённого дерева. Его рваная рубаха промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, по лицу стекали капли. Он дрожал от холода, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту перед собой. Думал о дедушке. О деревне. О том, что будет дальше.

Он почувствовал, как рядом кто-то сел. Лёгкое движение воздуха, едва уловимое в шуме дождя. Скосил глаза.

Георгин. Она опустилась на корень рядом с ним, сложила свои бледно-серые крылья и теперь смотрела на него снизу вверх. Её светлые глаза, почти прозрачные, были спокойны, но в них читалось что-то ещё — усталое, горькое, но не злое.

— Надеюсь, ты не умрёшь от дождя, человеческий ребёнок, — сказала она. Голос прозвучал резковато, но без прежней вражды.

Итан ничего не ответил. Просто смотрел на неё и дрожал. Потом, после долгой паузы, заговорил. Тихо, почти шёпотом, словно слова давались с трудом.

— Перед смертью дедушка сказал, что я должен быть смелым. Но я никогда не был смелым на самом деле. Совсем чуть-чуть.

Георгин усмехнулась. Не весело. Скорее печально. Отвела взгляд, посмотрела на стену дождя перед ними.

— Слышал, что сказала та фея-стражница? Еэль. Даже она напугана. А я не видела никого смелее её.

Она помолчала, подбирая слова. Капли дождя разбивались о камень рядом, и их ритм был единственным звуком в тишине.

— Дело ведь совсем не в страхе, Итан. Страх — это не слабость. Это... Направление. Он говорит тебе, что ты живой. Что тебе не всё равно. А смелость — это не отсутствие страха. Смелость — это когда ты боишься, но всё равно делаешь шаг вперёд. Потому что то, что ждёт тебя там, важнее того, что держит здесь.

Она снова посмотрела на него. Её глаза блеснули в сером свете.

— Твой дедушка не просил тебя быть бесстрашным. Он просил быть смелым. Это разное.

Итан молчал. Дождь шумел. Где-то далеко, за пеленой воды, ворчал гром. Мальчик опустил голову, и капли стекали по его лицу — не разобрать, дождь или слёзы.

Георгин не стала спрашивать. Просто сидела рядом. Маленькая фея с бледно-серыми крыльями и продрогший человеческий ребёнок. Вместе. Под дождём.

—

Следующий день встретил лес тишиной. Дождь кончился, но воздух оставался влажным, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой коры и прелой листвы. Тучи всё ещё висели низко, серые и недовольные, но сквозь них уже пробивались робкие полосы света.

Итан шёл один.

Его босые ноги ступали по мху, по опавшим листьям, по холодной, влажной земле. Он ёжился, втягивая голову в плечи, и его глаза, широко раскрытые, испуганно озирались по сторонам. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял его вздрагивать. Лес был чужим. Огромным. Равнодушным.

Он наступил на что-то мягкое, скользкое. Вздрогнул, отдёрнул ногу, посмотрел вниз. Улитка. Раздавленная, с хрустнувшей раковиной, из которой сочилась слизь. Мерзость. Он брезгливо вытер ногу о мох и пошёл дальше.

Его фигура — маленькая, сутулая, в рваной рубахе — казалась совершенно беззащитной посреди этого огромного, тёмного леса. Ребёнок. Один. Без оружия. Без защиты. Идущий неизвестно куда.

Свист.

Стрела ударила в ствол дерева в нескольких дюймах от его головы. Щепа брызнула в сторону, и Итан замер, не в силах пошевелиться. Сердце рухнуло куда-то в живот, дыхание перехватило. Он медленно, очень медленно повернул голову и увидел стрелу — чёрное оперение, древко, глубоко ушедшее в кору.

Вторая стрела просвистела с другой стороны, вонзилась в землю у его ног. Намеренно мимо. Слишком точно, чтобы быть случайностью.

Охотник играл.

Итан побежал. Не разбирая дороги, не думая, просто бросился вперёд, ломая ветки, спотыкаясь о корни. Его дыхание рвалось из груди, слёзы — не от страха, от ужаса — текли по щекам. Он бежал, как зверёк, за которым гонится хищник. Беспомощно. Отчаянно. Безнадёжно.

Из-за деревьев, не спеша, вышел Охотник. Его обожжённое лицо было спокойно, на губах играла та самая мягкая, ласковая улыбка. Лук висел в руке, стрела уже лежала на тетиве. Он не целился. Просто смотрел, как мальчишка убегает, и ждал.

— Не убежишь, мальчишка, — произнёс он негромко, но в тишине леса каждое слово прозвучало отчётливо. — Ты слишком разозлил меня. И если ты думал, что феи помогут тебе, ты ошибся.

Он поднял лук. Натянул тетиву — медленно, почти лениво. Прицелился. Не в голову, не в сердце. В ногу. Чтобы замедлить. Чтобы продлить.

Итан бежал, не оглядываясь. Впереди, за деревьями, мелькнули очертания Чёрных Камней. Он не знал, успеет ли. Не знал, поможет ли это. Просто бежал. Потому что больше ничего не оставалось.

А за его спиной, улыбаясь, Охотник отпустил тетиву.

Стрела вошла в ногу. Не глубоко — скользнула по внешней стороне бедра, разрезая кожу и мышцу, но не задев кость. Кровь хлынула сразу, тёплая, алая, пропитывая рваную штанину и стекая по голени. Итан вскрикнул, споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах и побежал дальше.

Охотник раздосадованно хмыкнул, глядя, как мальчишка скрывается за кустами. Он целился точнее. Хотел пробить икру, чтобы тот упал и не смог подняться. Но рана вышла слабее, чем он ожидал. Мальчишка всё ещё бежал.

— Ничего, — пробормотал он себе под нос и, не спеша, двинулся следом.

Его шаги были широкими, уверенными. Он не бежал — шёл быстро, но без суеты. Зачем торопиться? Добыча ранена. Кровь оставляет след. И он всё равно быстрее.

Итан чувствовал, как кровь стекает по ноге. Тёплая, липкая, она пропитала штанину, и каждый шаг отдавался болью — острой, пульсирующей, разрывающей. Хотелось упасть, закричать, заплакать. Хотелось, чтобы всё это закончилось. Чтобы пришёл кто-то большой и сильный, поднял его на руки и унёс отсюда. Но никто не придёт. Дедушка мёртв. Феи далеко. Он один.

Он должен быть быстрее. Должен.

Он бежал, хромая, цепляясь за ветки, перепрыгивая через корни. Лёгкие горели, в боку кололо, нога ныла, и каждый удар сердца отдавался в ране новой волной боли. Сзади слышались шаги. Не торопливые, не суетливые — уверенные, размеренные, неумолимые. Охотник приближался.

Итан слышал, как трещат ветки под его сапогами, как он отводит рукой кусты, как его дыхание остаётся ровным, спокойным. Словно он не гнался за раненым ребёнком, а прогуливался по лесу. Это было страшнее всего — это спокойствие. Оно говорило: тебе не убежать. Я не спешу, потому что знаю, чем всё кончится.

Охотник слышал её шёпот. Ведьма. Её голос, искажённый, многоликий, звучал в его голове, требуя, настаивая.

— Жди. Слепые близко. Они возьмут мальчишку. Ты не должен рисковать.

Он огрызнулся — вслух, не заботясь, услышит ли кто.

— Я справлюсь с ребёнком сам. Не мешай.

Голос замолчал. Обиженно? Или просто потерял интерес. Охотнику было всё равно. Он шёл по кровавому следу, и его улыбка становилась шире. Мальчишка был близко. Совсем близко.

Он раздвинул последние ветки и вышел на поляну.

Цветы. Алые, как кровь, они устилали землю сплошным ковром. Крупные, с мясистыми лепестками и тёмными сердцевинами, они покачивались на тонких стеблях, хотя ветра не было. Красиво. Слишком красиво для этого леса.

А в центре поляны, поджав раненую ногу и зажимая её руками, сидел Итан. Его лицо было мокрым от слёз, плечи тряслись, из горла вырывались тихие, сдавленные всхлипы. Кровь текла по его пальцам, капала на алые лепестки, и невозможно было отличить, где заканчивается цветок и начинается рана.

Охотник улыбнулся. Натянул тетиву. Прицелился — на этот раз точно, в грудь, чтобы закончить быстро. Или не быстро. Он ещё не решил.

Сделал шаг.

Нога опустилась на цветок. Тот лопнул под сапогом с влажным звуком, и в воздух вырвалось облако красного дыма — густого, едкого, пахнущего яблоком и чем-то сладковатым. Охотник закашлялся, отдёрнул ногу, но было поздно — дым уже обжёг глаза, заставив их слезиться. Стрела сорвалась с тетивы и ушла вверх, в кроны, бесполезная.

Он промазал.

И в этот момент со всех сторон вылетели феи.

Их были десятки. Все, кто мог летать, все, кто мог держать оружие. Мечи из лесного камня, заточенные палки, самодельные копья, ножи — всё, что удалось найти в лагере. Они вырвались из-за деревьев, из кустов, из-под листьев, и их крылья — прозрачные, цветные, израненные, но живые — рассекали воздух с яростным, воинственным гулом.

Впереди летела Еэль. Её лицо было сосредоточенным, холодным, а в руке блестел меч из лесного камня. Рядом с ней — Георгин, бледно-серые крылья работали бесшумно, но в глазах горел тот самый огонь, что бывает только перед боем. Ландыш, чуть позади, сжимал своё оружие так, что побелели костяшки.

Искра и Зола, близнецы, заходили с флангов. Вереск, превозмогая боль в израненных крыльях, летел вместе со всеми. Мшир, молодой страж, держался рядом с Еэль. Даже те, кто ещё вчера не мог стоять, сегодня были в воздухе.

Охотник стоял посреди алой поляны, окружённый красным дымом, и смотрел, как со всех сторон к нему приближается крылатая смерть. Его глаза всё ещё слезились, лук дрожал в руке. Он не успевал. Слишком много. Слишком быстро.

А Итан, всё ещё сидевший в центре поляны, поднял голову. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь страх он смотрел, как феи — маленькие, хрупкие, но яростные — летят на его врага. И впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то, похожее на надежду.

Феи не пытались атаковать в лоб. Они знали: человек слишком силён, слишком быстр, и его нож — смерть для любого, кто подлетит слишком близко. Вместо этого они били по цветам.

Один за другим алые бутоны лопались под ударами крыльев и мечей, выбрасывая в воздух облака красного дыма. Поляна превращалась в туманную арену, где видимость падала с каждым мгновением. Охотник, высокий и широкий, оставался заметным даже в этом мареве — тёмный силуэт в алом тумане. А феи, крошечные и быстрые, стали почти невидимыми. Они мелькали на границе зрения, исчезали, появлялись с другой стороны, и их крылья рассекали дым, оставляя за собой завихрения.

Охотник выхватил нож. Широкий, с зазубренным лезвием, тот, которым он убивал не раз. И начал яростно махать им вокруг себя.

Вжик — лезвие рассекло воздух. Мимо. Вжик — ещё один взмах, и фея едва успела увернуться, почувствовав, как холодная сталь проходит в волоске от крыла. Вжик — и на этот раз он попал.

Короткий, пронзительный писк раздался где-то слева. Фея — кажется, Мшир — отлетела в сторону, зажимая рассечённое плечо, и скрылась в дыму. Кровь — серебристая, светящаяся — брызнула на алые лепестки и тут же растворилась в красном мареве.

Охотник усмехнулся. Он признал: план был умным. Цветы, дым, мальчишка как приманка — всё это было хорошо продумано. Но он был ловок. Очень ловок. Он двигался в тумане, как зверь, полагаясь не только на зрение, но и на слух, на инстинкт. Уклонялся от ударов, пригибался, разворачивался, и его нож мелькал, как продолжение руки.

Феи налетали со всех сторон. Еэль заходила сверху, целя мечом в шею, — он пригнулся, и лезвие прошло над головой. Георгин атаковала сзади, метя в подколенную ямку, — он резко развернулся, и она едва успела отпрянуть. Искра и Зола нападали с флангов, пытаясь запутать, отвлечь, — он отмахивался от них, как от назойливых мух, и один раз едва не задел Золу, разрезав край его крыла.

Он был быстр. Слишком быстр. И каждый его промах делал его только злее, а каждое попадание — увереннее. В этом аду из цвета и стали человек с ножом стоял, как скала, отбиваясь от крылатой смерти.

А где-то в центре поляны, прижавшись к земле и зажимая раненую ногу, Итан смотрел на это сквозь слёзы и дым. Он не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Только молился — кому, он и сам не знал, — чтобы феи победили.

Охотник пошёл прямо. Не вслепую — по памяти. Он помнил, где сидел мальчишка, когда он вышел на поляну. Помнил, в какой стороне раздавались его всхлипы. И теперь, в красном тумане, он двигался туда, не обращая внимания на фей, что продолжали кружить вокруг.

Итан услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся. Он перестал сжимать раненую ногу и начал отползать. Медленно, превозмогая боль, цепляясь руками за землю, за стебли цветов, за что угодно. Каждое движение отдавалось в бедре новой волной боли, но он полз. Потому что шаги становились ближе. Потому что красный дым не мог скрыть его навсегда.

И вдруг Охотник замер.

Он стоял посреди поляны, окружённый клубящимся алым маревом, и прислушивался. Что-то изменилось. Он уже какое-то время не отбивался. Не уворачивался. Не слышал свиста крыльев и звона мечей. Феи перестали нападать?

Тишина. Только его собственное дыхание и далёкий шум ветра в кронах.

А потом из дыма вылетела Георгин.

Она появилась прямо перед его лицом — бледно-серые крылья работали бесшумно, а в руках была зажата острая палка, заточенная, как копьё. Охотник успел увидеть её светлые, горящие яростью глаза, прежде чем она вонзила остриё ему в левую глазницу.

Боль была чудовищной. Не той, к которой он привык, — ожоги, порезы, ушибы. Настоящая, ослепляющая, разрывающая сознание на куски. Охотник взревел, его рука метнулась вперёд и сомкнулась на теле Георгин. Он сжал её — грубо, жестоко, выдавливая воздух из лёгких. Она закричала, забилась, но вырваться не могла.

И в этот момент из дыма с другой стороны вылетела Еэль.

Её меч из лесного камня сверкнул в алом мареве. Она не целилась в горло, не в сердце — она знала, что не пробьёт. Вместо этого лезвие полоснуло по запястью Охотника, по тому самому месту, где под тонкой кожей проходили вены. Глубоко. Точно. Кровь хлынула сразу — алая, человеческая, горячая. Пальцы, сжимавшие Георгин, разжались.

Фея выпала из его хватки и рухнула вниз, в красные цветы. Ландыш, ждавший внизу, подхватил её, не дав удариться о землю. Она была жива. Помята, с помятыми крыльями, но жива.

Охотник пошатнулся. Из его глазницы торчала палка, и кровь заливала лицо, смешиваясь с красным дымом. Из рассечённого запястья хлестала кровь, капая на алые лепестки. Он всё ещё стоял, всё ещё сжимал нож в другой руке, но его движения стали медленнее, неувереннее.

Он был ранен. Сильно ранен. Но не мёртв. И его единственный оставшийся глаз, полный ярости и боли, искал в дыму тех, кто это сделал.

Он поднял руку, ухватился за оружие феи, торчащее из глазницы, и рванул. Влажный, тошнотворный звук — и остриё вышло наружу. На конце его, насаженный, как жуткий трофей, висел его собственный глаз. Сморщенный, окровавленный, с оборванным зрительным нервом, свисающим, как червь.

Охотник посмотрел на него. Единственным оставшимся глазом. И засмеялся.

Смех был безумным. Хриплым, лающим, полным не боли, а какого-то дикого, первобытного восторга. Словно он наконец почувствовал что-то. Словно искра, которую он искал всю жизнь, вспыхнула в нём сейчас — в окружении врагов, с вырванным глазом в руке.

Он отбросил палку. Глаз упал в красные цветы и исчез в дыму. И снова начал махать ножом.

Вжик. Вжик. Вжик. Лезвие рассекало алый туман, и феи едва успевали уворачиваться. Он был слеп на один глаз, но всё ещё быстр, всё ещё опасен. И его ярость только возросла.

Мшир слишком близко подлетел к его лицу, целя в щёку. Лезвие его меча чиркнуло по обожжённой коже, оставляя неглубокий порез. Но он не успел отпрянуть. Охотник схватил его — быстрее, чем в прошлый раз. Его пальцы сомкнулись на теле Мшира, и он не стал медлить. Одно резкое движение — хруст. Шея сломалась, как сухая ветка. Мшир обмяк в его руке, крылья безжизненно повисли. Он отбросил тело, и оно упало в цветы, невидимое в дыму.

Охотник вытянул руку и схватил следующую фею. Искра, огненно-рыжие крылья, яростный взгляд. Он сжал пальцы, готовясь повторить, но в этот момент из дыма вынырнула Еэль.

Она летела прямо на него, и её меч был нацелен точно. Охотник повернулся, но не успел — лезвие из лесного камня вошло в его правый глаз. Второй. Последний. Мир для него погас.

Он взревел — не от боли, от ярости. Теперь он был совершенно слеп. Его пальцы разжались, и Искра выпал, рухнул в цветы, хватая ртом воздух.

Зола, его тень, не упустил момент. Он рубанул по второй руке Охотника — по запястью, туда, где проходили сухожилия. Лезвие вошло глубоко, и пальцы, державшие нож, разжались. Оружие упало в цветы.

Теперь Охотник стоял посреди поляны — слепой, окровавленный, безоружный. Его руки висели плетьми, кровь текла из пустых глазниц, из рассечённых запястий, из десятков ран. Он всё ещё был жив. Всё ещё дышал. Но больше не был угрозой.

И тогда феи налетели уверенно.

Они вылетали из дыма со всех сторон — с мечами, с палками, с ножами. Делали порезы, тычки, уколы и снова исчезали в алом мареве. Плечо. Бедро. Бок. Спина. Каждая рана была неглубокой, но их были десятки. Они не убивали его — они казнили. Как рой пчёл, жалящих врага, пока тот не перестанет двигаться.

Охотник шатался. Его колени подогнулись, но он ещё стоял. Кровь пропитала его одежду, стекала по ногам, капала на алые цветы, и невозможно было отличить, где заканчивается его кровь и начинаются лепестки.

Он не кричал. Не молил о пощаде. Просто стоял, слепой и израненный, а вокруг него, в красном дыму, кружила крылатая смерть.

Когда дым начал оседать, Итан увидел труп Охотника. Тот стоял, раскинув руки, в позе триумфа — словно даже мёртвый, он всё ещё бросал вызов небу. А потом рухнул. На поле, которое теперь было лишено цветов.

Еэль опустилась на его тело. Вся в крови и красной пыли. Она смотрела на труп, а после подняла глаза вверх, где летали выжившие.

Они смотрели на них.

Еэль молча подняла окровавленный меч над головой. Её рука дрожала — от усталости, от напряжения, от всего, что случилось. Но она держала его высоко. И закричала.

Крик был диким, яростным, полным боли и торжества. Он разорвал тишину, повис над поляной, над оседающим красным дымом, над телом поверженного врага.

И феи ответили.

Они поднимали своё оружие — мечи, палки, ножи, всё, что у них было, — и кричали в ответ. Их голоса, тонкие и высокие, сливались в единый, пронзительный хор. В нём была боль потерь. И радость выживших. И память о павших. И надежда.

Это была победа.

Первая победа с падения Древа Ду.

Георгин, помятая, с израненными крыльями, сидела на земле и смотрела вверх, на Еэль. Её светлые глаза блестели — не от слёз, от чего-то другого. Ландыш, прижимая к груди раненую руку, улыбался — устало, но искренне. Искра и Зола, близнецы, стояли плечом к плечу, и их крылья — огненно-рыжие и погасшие — соприкасались. Вереск, опиравшийся на посох, молча кивал, глядя на мёртвого Охотника.

А Итан, всё ещё сидевший на краю поляны, смотрел на них. На этих маленьких, крылатых существ, которые только что убили человека. Которые спасли его. Которые не сдались, даже когда всё было против них.

Он не кричал вместе с ними. Не поднимал оружия — у него его не было. Но в его груди, где-то глубоко, тоже что-то кричало. Что-то, чему он не знал названия.

Еэль опустила меч. Её лицо, покрытое кровью и красной пылью, было спокойным. Она посмотрела вниз, на тело Охотника, потом снова вверх, на своих. И кивнула.

Они победили. Сегодня. А что будет завтра — покажет время.

—

Лучи заката окрашивали камни в багровые и оранжевые тона, и казалось, что сама земля скорбит вместе с ними.

Перед ними, в неглубоких могилах, выдолбленных в каменной почве, лежали трое. Их павшие товарищи. Те, кто утром ещё был жив, кто сражался, кто верил. Теперь они спали вечным сном.

Мшир, а рядом лежали двое других — их имена Еэль тоже знала, знала каждого, и каждое имя сейчас отдавалось в её груди тупой, тяжёлой болью. Старый страж, переживший падение Древа, но не переживший эту битву. И молодая фея, одна из тех, кто вызвался добровольцем, хотя едва оправилась от ран.

Народ стоял у могил. Все, кто мог стоять. Все, кто выжил. Их лица были бледными, осунувшимися, но в глазах не было пустоты. Только скорбь. И что-то ещё. Гордость? Память? Трудно было сказать.

Итан стоял чуть поодаль. Его раненая нога была перевязана грубой тканью, и он опирался на палку, но держался прямо. В руках он сжимал нож Охотника.

Он подошёл к большому камню, что лежал у изголовья братской могилы. Опустился на колени, превозмогая боль в ноге. Поднял нож. И начал вырезать.

Медленно. Неумело. Его рука дрожала, и линии выходили неровными, но он продолжал. Крылья. Два крыла, расправленных в полёте. Такие, какие он видел у фей, когда они летели в бой. Такие, какие он запомнил навсегда.

Он вырезал долго. Никто не торопил его. Все просто стояли и смотрели, как человеческий ребёнок, раненый и измученный, вырезает на камне память о тех, кого он едва знал.  Итан поставил камень у изголовья могилы — так, чтобы крылья смотрели в небо. Он бы написал что-то. Имена. Слова. Что угодно. Если бы умел. Но он не умел. Поэтому просто стоял и смотрел на свою работу.

Георгин подошла и встала рядом. Ничего не сказала. Просто была. Потом подошёл Ландыш. Потом Еэль. Потом все остальные. Они стояли вокруг камня с вырезанными крыльями, и тишина была густой, как вода.

Слова были не нужны. Крылья говорили сами за себя. Они летят. Всегда летят. Даже когда падают.