fairytale. Крылья.

Река была холодной. Медленной, ленивой, заросшей по берегам осокой и плакучей ивой. Вода едва доходила до колен, но здесь, на середине, где течение было чуть сильнее, она поднималась до пояса. Охотник стоял неподвижно, позволяя холоду обнимать его израненное тело.

Он был обнажён. Одежда — рваная, обгоревшая, пропитанная кровью и гарью — лежала на берегу, на плоском камне. Рядом, аккуратно сложенные, ждали лук и колчан. Стрелы он перебрал ещё до того, как войти в воду. Три сломаны. Остальные целы.

Вода касалась волдырей — тех, что вздулись на груди, на плечах, на бёдрах. Ожоги от пожара в сарае, от взрыва бочки с маслом, от пламени, которое он сам не ожидал. Кожа покраснела, кое-где слезла, открывая розовое, сочащееся сукровицей мясо. Он смотрел на это с тем же выражением, с каким смотрел бы на сломанную ветку. Факт. Не боль. Просто факт.

Он закрыл глаза.

Шелест ветра в кронах. Течение, огибающее его ноги. Где-то далеко — крик птицы. Он слушал. Не думал. Ему не о чем было думать.

А потом ветер принёс голос.

Он не был похож на человеческий. Даже на звериный не был похож. Он менялся, искажался, перетекал из низкого, утробного гула в высокий, почти детский шёпот, и обратно. Словно говорило не одно существо, а множество — или ни одно. Словно сам лес, сама земля, сама тьма обрели речь.

— Ты упустил их. Пища ушла.

Охотник не вздрогнул. Не открыл глаз. Он слышал этот голос раньше. Много раз. Он знал, кому он принадлежал. Вернее — чему. То, что дало ему цель.

Он выдохнул — медленно, ровно. Открыл глаза. Вышел из воды — не спеша, без эмоций. Вода стекала с него ручьями, капала на прибрежную гальку. Он остановился у кромки, глядя в лес.

— Твои питомцы помешали, — произнёс он ровно. — Они не слушались.

Тишина. Ветер стих. А потом голос вернулся — ближе, тише, вкрадчивее.

— Они голодны. Они не ждут. Они берут. Ты должен был привести больше. Ты привёл мало.

Охотник молчал. Он понимал. Ей было всё равно, кто именно попадёт в его нити. Феи, люди, звери — всё едино. Нужна была еда. Много еды.

— Пусть не мешают, — сказал он наконец. — Пусть ждут. Я делаю своё дело. Твои твари пусть делают своё — в другом месте.

Тишина. Долгая. Густая. А потом — шёпот, почти равнодушный:

— Хорошо. Я скажу им. Но голод не ждёт. И я не жду. Приведи пищу. Много.

Ветер вернулся. Зашелестел в кронах, погнал рябь по воде. Голос исчез, растворился, как и не было. Охотник остался один на берегу — обожжённый, израненный, пустой.

В его голове проносились отголоски памяти. Глубинный Дол. Опавшие листья, мёртвая почва, воздух, густой от запаха гнили и древности. Он видел её. Смотрел на неё.

Не было слов, чтобы описать это. Не было мыслей, чтобы вместить. Только ощущение — огромное, подавляющее, заполняющее всё. Как стоять на краю бездны и знать, что бездна смотрит в ответ. Как впервые в жизни понять, что ты не один в своей пустоте.

Его руки были в крови.

Это было лучше, чем убивать зверушек в раннем детстве. Лучше, чем охота с луком на оленей и кабанов. Лучше, чем грабежи богатеев на опасных тропах, когда стрела входила в спину, а кошелёк падал в пыль. Всё это было... пресно. Как дышать. Как ходить. Как существовать.

А там, в Глубинном Долу, глядя на неё, он впервые почувствовал что-то большее. Не радость. Не страх. Не благоговение. Что-то, чему не было названия. Словно внутри него, в той пустоте, где у других людей жили чувства, на мгновение вспыхнула искра.

Но теперь и это уходило.

Он чувствовал, как искра гаснет, как пустота снова заполняет всё. Как мир возвращается к привычной серости. Скучно. Всё было скучно. Охота на людей, убийства, кровь, крики — всё это стало таким же пресным, как и всё остальное.

Кроме одного.

Феи. Те, что сожгли сарай. Та, с серебряной меткой на щеке. И та, что вонзила ему нож в ногу. Они сопротивлялись. Не как добыча, которая бежит и кричит. А как противник. Как что-то, что можно сломать не сразу. Что можно растянуть. Что пахнет хоть чем-то забавным.

Он шёл через лес, обожжённый, израненный, пустой. И в его голове крутилась одна мысль: найти их. Выследить. Посмотреть, как они будут умирать. Может, на этот раз искра вспыхнет снова. Может, на этот раз будет не скучно.

Он не знал, где они. Но он найдёт. Всегда находил.

Мимо прошли твари. Слепые. Трое. Их грязно-бурые мантии волочились по земле, чёрные бинты, пропитанные влажной гнилью, слабо шевелились от дыхания — если у них вообще было дыхание. Они двигались медленно, но неотвратимо, как сама смерть, и в их длинных, вывернутых пальцах, обмотанных теми же бинтами, были зажаты тела.

Двое. Мужчина и женщина. Может, из деревни, которую он помог уничтожить. Может, случайные путники, попавшиеся на пути. Это было неважно. Их лица были пусты, глаза остекленели, но в них ещё теплилась жизнь — слабая, угасающая, вытягиваемая серебряными нитями, что обвивали их грудь и горло.

Слепые прошли мимо, не заметив его. Или заметив, но не посчитав добычей. Он был пуст. Просто предмет.

Он проводил их взглядом. Они шли в сторону Глубинного Дола. Туда, где земля была мёртвой, а воздух — густым от запаха гнили и древности. Туда, где ждала она.

Скоро эти трупы перестанут быть трупами. Они поднимутся — не живые, не мёртвые, — и пополнят ряды Слепых. Взамен тех, что сгорели.

Охотник смотрел им вслед, и в его груди не шевелилось ничего. Ни злости, ни удовлетворения, ни сожаления. Просто факт. Одних тварей станет больше. Других — меньше. Всё возвращалось на круги своя.

Он никогда не считал себя её слугой. Он пришёл к ней сам — не на поклон, а с предложением. Дал ей то, чего она жаждала больше всего: жертву. Кровь. Магию. Он пробудил её от долгого, голодного сна, в котором она угасала, забытая миром. Он вложил в её тьму первую пищу, и она приняла её.

Взамен она обещала ему власть.

Не над собой — над этим миром. Над королевством, которое он презирал. Над людьми, которые были лишь скотом. Над всем, что дышало и ползало под серым небом. Он утолит её голод, а она даст ему силу. Они были партнёрами. Равными.

Он вышел из леса к деревне. Той самой, которую они уничтожили. Вернее, её останкам. Чёрные остовы домов, пепел на ветру, трупы, которые Слепые ещё не унесли. Тишина. Только вороны, уже начавшие пир.

Его босые ноги ступали по пеплу и грязи, по обгоревшим доскам, по тому, что когда-то было чьей-то жизнью. Остановился у колодца. Того самого, где ещё утром играли дети. Зачерпнул ведро — вода была холодной, чистой. Напился.

Потом сел на край колодца, достал нож и начал точить стрелу. Медленно. Методично. Лезвие ножа скользило по древку, снимая тонкую стружку. Он был частью этого места — таким же мёртвым, как и всё вокруг.

Из завала раздался стон.

Слабый, едва слышный. Человеческий. Охотник поднял голову. Его руки не дрогнули, нож замер на полпути. Он прислушался. Стон повторился — тише, жалобнее.

Он встал. Отложил нож и стрелу на край колодца. Пошёл на звук — не спеша, без эмоций. Завал из обгоревших балок и рухнувшей крыши лежал у одного из домов. Чёрное дерево, пепел, осколки глиняной посуды. И среди всего этого — рука. Маленькая, детская, торчащая из-под балки, вся в пепле и крови.

Охотник наклонился. Ухватился за балку и, напрягшись, отвалил её в сторону. Потом ещё одну. И ещё. Он работал молча, размеренно, как делал всё в жизни.

Под завалом лежала девочка. Лет семи, не больше. Светлые волосы, перемазанные сажей и кровью. Лицо — бледное, с разбитой губой и огромными, полными ужаса глазами. Она смотрела на него, и в её взгляде смешалось всё: боль, страх, непонимание, крошечная, угасающая надежда.

Он протянул руки. Поднял её — осторожно, почти бережно. Она вскрикнула, когда его пальцы коснулись сломанного ребра, и затихла, прижавшись к его груди. Он держал её, как держат раненого зверька — не из жалости, а потому что так было нужно.

— Тихо, — сказал он. Голос прозвучал мягко, почти ласково. — Всё в порядке. Я помогу тебе.

Девочка смотрела на него. На его обожжённое лицо, на волдыри, на пустые, ничего не выражающие глаза. Она дрожала — от боли, от холода, от ужаса. Но в её взгляде, кроме страха, теплилась детская, глупая, необъяснимая вера. Вера в то, что взрослый, который держит её на руках и говорит «всё в порядке», действительно поможет.

Он понёс её к колодцу. Опустил на землю, прислонив спиной к каменному основанию. Зачерпнул воды, смыл кровь и пепел с её лица. Она не плакала — просто смотрела на него широко раскрытыми глазами и молчала.

Он не чувствовал ничего. Ни жалости, ни сострадания, ни удовольствия от её боли. Просто делал то, что делал. Как починить сломанную ветку. Как наточить стрелу.

— Как тебя зовут? — спросил он ровно.

Охотник провёл мокрой рукой по её щеке — медленно, почти нежно. Вода смешалась с сажей, оставляя чистую дорожку на бледной коже. Девочка вздрогнула, но не отстранилась. Её глаза, огромные и испуганные, смотрели на него, и в них, сквозь ужас, пробивалось что-то ещё. Робкое, глупое, детское доверие.

И в его памяти всплыл образ.

Мальчик-фавн. Крохотный, светлый, с едва пробивающимися рожками и большими, влажными глазами. Он шёл рядом, держась за его руку — маленькая ладошка в грубой, мозолистой ладони. Ничего не подозревая. Полностью доверяя. Он смотрел на Охотника снизу вверх, и в его взгляде была та же глупая, слепая вера.

И Охотник улыбался ему в ответ.

Так же, как сейчас — этой девочке. Мягко. Ласково. Лживо.

Он помнил, чем закончилась та прогулка. Помнил, как фавн смотрел на него в последний раз — уже не с верой, а с непониманием. С вопросом, на который не было ответа. Помнил, как легко было перерезать ему горло. Как быстро вера сменилась пустотой.

Эта улыбка была у него и сейчас. Такая же. Словно он снова держал за руку доверчивое существо, которое даже не подозревало, что идёт на смерть.

— Меня зовут... — начала девочка, и её голос дрогнул. Она сглотнула, облизала разбитую губу. — Меня зовут Лира.

Охотник кивнул. Медленно. Его рука всё ещё лежала на её щеке, тёплая и мокрая.

— Лира, — повторил он. — Хорошее имя.

И улыбка не исчезала. Мягкая. Тёплая. Лживая.

— Твой папа кузнец, да? — спросил он мягко, всё ещё держа ладонь на её щеке. Голос звучал тепло, почти по-отечески. — Я знаю, где он. Пойдём. Я покажу тебе. Он спрятался.

Лира посмотрела на него. В её глазах, огромных и заплаканных, мелькнула искра — не надежда даже, а её тень. Жалкая, цепляющаяся за последнее. Папа. Он жив. Он спрятался. Этот человек знает где.

Она кивнула. Медленно, неуверенно, но кивнула.

Охотник поднялся. Протянул ей руку — широкую, грубую, с обожжённой кожей и вздувшимися волдырями. Она вложила свою ладошку — маленькую, чумазую, дрожащую. Он сжал её бережно, почти нежно.

Они пошли.

Деревня лежала в руинах. Чёрные остовы домов, обугленные балки, пепел под ногами. Тишина. Только ветер гулял между развалин, завывая в пустых проёмах окон. Небо над головой было серым, тяжёлым, словно само солнце отвернулось от этого места.

Он вёл её к уцелевшому дому. Крыша просела, стены закоптились, но он стоял. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло холодом и гарью.

— Здесь, — сказал Охотник мягко. — Он здесь. Иди. Я рядом.

Лира посмотрела на него. На его улыбку — тёплую, ласковую, лживую. На его глаза — пустые, ничего не выражающие.

Она вошла. Он вошёл следом. Дверь закрылась.

Из дома не доносилось ни звука. Ни крика, ни плача, ни шороха. Только тишина. Гнетущая, тяжёлая, как само небо над мёртвой деревней. Вороны, сидевшие на обугленных балках, замолкли. Даже ветер стих, словно и он не хотел знать, что происходит за этими стенами.

Охотник вышел один. Его лицо было спокойным, пустым, как всегда. С губ не сходила та же мягкая, почти ласковая улыбка. Он закрыл дверь за собой — аккуратно, без стука. И пошёл обратно к колодцу.

С его рук капала кровь. Густая, тёмная, она стекала по пальцам, срывалась в пыль, оставляя дорожку. Он не вытирал их. Просто шёл — не спеша, размеренно, как делал всё в жизни.

У колодца он опустился на край. Зачерпнул ведро. Вода была холодной, чистой. Он погрузил в неё руки и смотрел, как кровь расплывается алыми облаками, как вода мутнеет, темнеет. Тёр ладонь о ладонь — смывая остатки.

И выдохнул — длинно, медленно, облегчённо. Словно сбросил с плеч невидимый груз. Словно сделал то, что должен был сделать, и теперь мог идти дальше.

Вороны снова закричали. Ветер вернулся. Охотник поднялся, поправил лук на плече и пошёл прочь из деревни. Один.