fairytale. Крылья.

Первый этаж встретил их запахом плесени, старого дерева и прокисшего пива. Здесь воры жили. Грубый стол, заваленный объедками и грязными кружками. Две лежанки, застеленные рваными одеялами. Очаг, в котором ещё тлели угли. И повсюду — следы поспешного, неопрятного быта.

А в углу, в куче хлама, который воры не успели рассортировать, лежал свиток. Свёрнутый, перевязанный простой паутинной нитью — печать была сломана ещё тогда, в лесу, когда Еэль и Тёрн впервые открыли его. Воры, видимо, развернули, увидели рисунок углём и непонятные письмена, не нашли в нём ценности и бросили в общую кучу. Может, думали позже продать какому-нибудь любителю диковинок. А может, просто забыли.

Тёрн подошёл к куче. Наклонился, разгрёб мусор и вытащил свиток. Проверил — рисунок на месте, текст на месте. Ничего не повреждено. Он выпрямился, держа свиток обеими руками — тяжёлый, неудобный. Молча вернулся к окну, где на подоконнике ждала птица.

Он выпрямился и посмотрел в окно, на серое небо над Землёй Воров.

— Нужно найти шмеля, — сказал он ровно.

Сирень, стоявший у двери и наблюдавший за улицей, резко обернулся.

— Нет. Точно нет.

Тёрн не повернулся. Продолжал смотреть в окно.

— Он жив. Я чувствую.

— Чувствуешь? — голос Сирени зазвенел. — Ты чувствуешь? А я чувствую, что мы и так потеряли слишком много времени. У тролля. В деревне. В этом проклятом подвале. Каждая задержка — это шанс для Слепых догнать нас. Для Ведьмы — добраться до замка раньше. Для всего, что мы пытаемся предотвратить.

Он шагнул вперёд, и его чёрное лицо было жёстким, как камень.

— Шмель — это твоя забота. Не наша. Мы летим в замок. Сейчас. Без него.

Тёрн молчал. Его руки, всё ещё державшие свиток, чуть сжались.

Ромария стояла между ними. Она переводила взгляд с одного на другого, и её лицо было бледным, усталым. Она молчала. Потом, медленно, словно каждое слово давалось с трудом, заговорила.

— На этот раз я согласна с Сиренью.

Тёрн повернул голову. Их глаза встретились — его голубые, усталые, и её золотистые, полные вины.

— Я знаю, что он для тебя значит, — продолжила она тише. — Я знаю, что ты его чувствуешь. Но мы не можем больше задерживаться. Слишком многое поставлено на кон. Если мы не успеем... Ведьма может убить всех кто остался...

Она не закончила. Её голос дрогнул, и она опустила глаза.

— Мне жаль. Правда. Но мы должны лететь.

Тёрн смотрел на неё ещё мгновение. Потом отвернулся. Ничего не сказал. Только его плечи, всегда такие прямые, сейчас казались чуть ниже. Он снова проверил узлы на свитке, хотя они были в порядке. Птица, почувствовав его настроение, тихо чирикнула и прижалась клювом к его плечу.

Тёрн кивнул. Медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Но когда он заговорил, его голос был ровным.

— Вы оба правы. Время уходит. Ведьма не ждёт. Замок далеко. Свиток должен быть доставлен.

Он повернулся к Сирени. Встретил его взгляд — тёмный, напряжённый, недоверчивый.

— Я не спорю. Я не прошу вас ждать. Я только прошу... позволить мне сделать то, что я должен.

Он протянул свиток — обеими руками, бережно, но без колебаний. Сирень смотрел на него, не двигаясь. Потом, медленно, словно против воли, принял ношу. Свиток лёг в его руки — тяжёлый, неудобный, но привычный. Он держал его раньше. Держал, когда они только вылетали из Чёрных Камней.

— Я догоню вас, — сказал Тёрн. — Обещаю.

Сирень ничего не ответил. Только сжал челюсти и отвёл взгляд. Ромария смотрела на Тёрна, и в её глазах стояло что-то, чему она сама не могла дать имени. Она хотела что-то сказать — может, попрощаться, может, попросить его быть осторожным. Но слова не шли.

Сирень уже шагнул к окну. Приоткрыл створку — ровно настолько, чтобы выскользнуть наружу, не привлекая внимания. Серый свет хлынул в комнату, и на мгновение его синие крылья вспыхнули, как осколок неба. Ромария задержалась на секунду. Встретилась взглядом с Тёрном. Он не улыбнулся — он никогда не улыбался. Но что-то в его голубых глазах дрогнуло. Она кивнула — коротко, почти незаметно. И вылетела следом.

Окно закрылось. В комнате снова стало тихо.

Тёрн остался один. Птица на подоконнике переступила с лапы на лапу и тихо чирикнула, глядя на него круглым, блестящим глазом. Он подошёл к ней. Положил ладонь на тёплые перья.

— Прости, — сказал он тихо. — Нам придётся задержаться тут. Ради нашего общего знакомого.

Тёрн вылетел через то же окно, что и Сирень с Ромарией, но не сразу. Он дал им время уйти, раствориться в сером небе. Не хотел, чтобы они видели, куда он направится. Не хотел, чтобы ждали.

Птица поднялась над крышами, и Земля Воров раскинулась под ним, как грязный, рваный ковёр. Узкие улочки, забитые телегами и людьми. Покосившиеся дома, лепящиеся друг к другу, как пьяные собутыльники. Вывески, скрипящие на ветру. Дым из труб — чёрный, жирный, пахнущий горелым жиром и смолой. И везде — люди. Много людей. Слишком много.

Он летел низко, прижимаясь к крышам, стараясь не попадаться на глаза. Но даже с высоты он видел то, что делало Землю Воров самой собой.

Вот мальчишка, босой и чумазый, выхватил кошелёк у зазевавшегося торговца и юркнул в толпу, прежде чем жертва успела что-то понять. Вот двое мужчин, делая вид, что спорят, отвлекли лавочника, пока третий запустил руку в его корзину с товаром. Вот женщина с младенцем на руках — младенец плачет, женщина причитает, просит милостыню, а сама ловко срезает кошелёк у сердобольной старухи, наклонившейся подать монетку. Вот стражник — да, здесь были и стражники, — проходит мимо, глядя в сторону, пока у него из-за пояса тянут кинжал. Он даже не замечает. Или делает вид, что не замечает.

Гул стоял неумолчный. Крики торговцев, ржание лошадей, лай собак, звон металла, смех, ругань, плач. Всё смешалось в единый, давящий на уши шум. Тёрн чувствовал его кожей, всем своим маленьким телом. Он был чужаком здесь. Не просто феей — чужаком. Тем, кто не принадлежал этому миру, кто должен был прятаться, чтобы выжить.

Он направил птицу к знакомой крыше. Той самой, где их накрыли сетью. Где он в последний раз видел шмеля.

Птица опустилась на черепицу. Тёрн спрыгнул, огляделся. Всё было так же, как в тот день. Печная труба, за которую они прятались. Солома, в которой спали. И ничего больше. Ни шмеля. Ни следов. Ни намёка на то, что здесь кто-то был.

Он обошёл крышу, заглянул под каждый выступ, в каждую щель. Пусто. Только ветер гулял, шевеля солому, да где-то внизу, на улице, продолжал гудеть человеческий муравейник.

Тёрн выпрямился. Его лицо ничего не выражало, но внутри что-то сжалось. Шмеля здесь не было. Он улетел? Или его унесли? Или...

Он отогнал мысль, которую не хотел додумывать. Птица тихо чирикнула, и он, не глядя на неё, снова забрался в седло.

— Ищем дальше, — сказал он ровно.

И они взлетели. Над крышами, над улицами, над городом, который жил своей жизнью и не замечал крошечную фигуру на птице, ищущую крошечного шмеля в огромном, равнодушном мире.

Он спустился ниже. Опасно низко — так, что крылья птицы едва не задевали головы прохожих. Но для людей внизу это была просто птица, каких много. Никто не поднимал головы. Никто не вглядывался в крошечную фигуру всадника на её спине.

Тёрн летел над самой толпой, лавируя между телегами и вывесками, и слушал. Обрывки фраз долетали до него, как клочья тумана.

— ...товар пришёл гнилой, я сказал — не возьму, а он мне — ты взял, теперь плати...

— ...слышал про старуху у восточных ворот? Говорят, она варит зелье, от которого муж навеки верным становится. Или навеки мёртвым, смотря сколько налить...

— ...дождь будет к вечеру, зуб ноет, всегда к дождю ноет...

— ...пираты в порту опять диковины привезли. Вроде как меч из стекла, режет даже камень. Врут наверное.

— ...а ещё у них ракушки, которые поют голосами сирен. Врут, конечно. Но народ покупает...

Тёрн отвлёкся. Зубочистки для великанов. Его мечи. Те самые, что теперь висели у него за поясом. Пираты. Порт. Сказочник купил мечи у пиратов. Может, они знают что-то ещё? Может, у них есть другие диковины? Может...

Он тряхнул головой. Нет. Не сейчас. Сначала — шмель. Всё остальное — потом.

Птица нырнула в переулок, уходя от телеги, гружённой бочками. Тёрн снова вслушался в гул голосов.

— ...пропала девчонка у мельника, третий день ищут, а она, говорят, просто сбежала с бродячим циркачом...

— ...в северном квартале опять кого-то зарезали, стража даже не пошла, сказали — сами разберутся...

— ...а я тебе говорю, это не просто птица. Ты видел, как она летит? Слишком ровно. Слишком... по-хозяйски...

Тёрн похолодел. Он резко натянул поводья, и птица взмыла вверх, к крышам. Последний голос — молодой, звонкий, мальчишеский — остался внизу. Он не стал оглядываться. Не стал проверять, кто это сказал и заметил ли его на самом деле. Просто ушёл выше, в серое небо, подальше от людских глаз.

Сердце колотилось. Но он продолжал лететь. Шмель где-то здесь. Он чувствовал это. Чувствовал, несмотря на страх, несмотря на опасность, несмотря на всё. Шмель был жив. И он найдёт его.

Тёрн летел над городом, но не видел его. Серые крыши, дымы, крики торговцев — всё это отступало, становилось фоном, шумом без смысла. Перед глазами вставало другое.

Древо Ду. Живое, огромное, пахнущее смолой и цветущими бутонами. Он стоял у корней, отскребая застывшую грязь с порога Хранилища, когда сверху спустились двое. Молодые стражи, из тех, кто только получил крылья и уже мнил себя избранными. Их имена он забыл — или не хотел помнить.

— Эй, Бескрылый, — окликнул один, и в его голосе была та особенная, ленивая издёвка, которую Тёрн научился распознавать сразу. — Тут такое дело. Ромарии нужны дикие ягоды. Для какого-то важного отвара. Слетай, а?

Тёрн выпрямился. Посмотрел на них. На их лица — молодые, самодовольные, с ухмылками, которые они даже не пытались скрыть. Он знал, что Ромария не просила ягод. Знал, что они просто хотят посмотреть, как он пойдёт пешком через лес, пока они будут летать, смеяться и забывать о нём через мгновение. Знал, что это унижение — ещё одно в бесконечной череде.

И он пошёл.

Не потому что был слаб. Не потому что не мог отказать. А потому что... какая разница? Работа есть работа. Унижение — это просто слова. Он давно перестал на них отвечать.

Лес встретил его привычной влажной прохладой. Мох пружинил под ногами, папоротники щекотали плечи, где-то высоко, в кронах, перекликались птицы. Он шёл, глядя под ноги, и думал не о ягодах — о том, что сегодня нужно закончить с порогом Хранилища, потом проверить крепления у старых корней, потом, если хватит времени, собрать смолу для факелов.

Он остановился. Ягодная поляна была впереди — он знал это место, знал, где искать. Но сейчас он просто стоял и смотрел на лес. На огромные стволы, уходящие в небо. На пятна света, пробивающиеся сквозь листву. На муравья, тащившего хвоинку втрое длиннее себя.

Он наклонился, сорвал первую ягоду. Для него она была размером с доброе яблоко — тяжёлая, алая, с глянцевой кожицей, на которой блестели капли утренней росы. Он уложил её в плетёную из тонких травинок корзину, что висела у него за спиной — не просто корзина, а целый рюкзак, сплетённый так, чтобы не мешать движениям, но вмещать достаточно. Лямки из паутины перекрещивали грудь, держали крепко, привычно.

Вторая ягода. Третья. Он работал молча, методично, выбирая самые спелые, самые целые. Пальцы, грубые от постоянной работы с корой и смолой, двигались осторожно — он не хотел раздавить, не хотел испортить. Ягода за ягодой уходили в корзину, и та тяжелела, давила на плечи. Но он привык. Он всегда носил тяжести. Всегда тащил то, что другие не хотели.

Корзина наполнилась. Он выпрямился, поправил лямки, чувствуя, как груз привычно ложится на спину. Хорошо. Достаточно. Можно возвращаться.

На обратном пути, с корзиной-рюкзаком за спиной, полной спелых ягод, Тёрн услышал жужжание. Не обычное — тревожное, надрывное, какое-то... отчаянное. Он хотел пройти мимо. Мало ли кто жужжит в лесу. У него работа. Ягоды нужно отнести, потом вернуться к корням, потом...

Жужжание повторилось. Ближе. Громче.

Он остановился. Выдохнул — длинно, устало, словно уже знал, что пожалеет. Снял корзину-рюкзак, аккуратно прислонил к стволу. Поднял голову.

Шмель висел на ветке, прилипший к ней брюшком и лапками. Липкая ловушка — может, смола, может, сок какого-то растения, — держала его крепко. Он бил крыльями, но они тоже были в липком, и каждое движение только ухудшало дело. Жужжание становилось всё более паническим.

Тёрн полез.

Кора была грубой, привычной. Руки и ноги сами находили выступы, цеплялись за трещины. Он не летал, но лазал хорошо — сказывались годы работы у корней. Добравшись до ветки, он осторожно, чтобы не напугать, протянул руку. Шмель замер, его фасеточные глаза уставились на Тёрна.

— Тихо, — сказал Тёрн. — Не дёргайся.

Он начал отлеплять лапки. Одна за другой — медленно, осторожно, чтобы не повредить. Смола была густой, липкой, тянулась нитями. Шмель терпел, только изредка вздрагивал и тихо гудел. Наконец последняя лапка освободилась. Шмель, не удержавшись, рухнул вниз.

Тёрн замер. Посмотрел вниз, свесившись с ветки.

Шмель упал на траву — мягко, удачно. Лежал на боку, тяжело дыша, его тельце вздымалось. Крылья всё ещё блестели от смолы, слипшиеся, бесполезные. Но живой.

Тёрн выдохнул и начал спускаться. Спрыгнул на землю рядом со шмелём, присел на корточки. Тот смотрел на него — благодарно? испуганно? Трудно было понять.

Тёрн молча принялся за работу. Пальцы, привыкшие к грубой коре и смоле, теперь осторожно, почти нежно, очищали крылья шмеля. Тонкие мембраны, мохнатое тельце, лапки — он убирал остатки смолы травинкой, сдувал, где мог.

— Ты аккуратнее будь, — сказал он, не глядя на шмеля. — Где твои сородичи?

Шмель не ответил. Да Тёрн и не ждал ответа. Но когда он поднял глаза, шмель смотрел не на него — на его спину. На пустоту, где у других фей были крылья. На уродливые обломки хитина, торчащие из лохмотьев. Его жужжание стало тише, вопросительнее, словно он спрашивал: «А у тебя? Где твои?»

Тёрн ничего не сказал. Отвёл взгляд. Поднялся, отряхнул руки от смолы, подошёл к корзине-рюкзаку. Закинул её за спину, поправил лямки.

Шмель всё ещё сидел на траве, глядя на него.

— Лети, — бросил Тёрн через плечо. — Крылья чистые.

И пошёл к Древу. Не оглядываясь.

Но шмель полетел за ним. Не сразу — сначала неуверенно, проверяя крылья, делая короткие перелёты. Потом смелее. И к тому времени, как Тёрн добрался до корней, мохнатый спутник уже кружил над его головой, жужжа — теперь уже не тревожно, а... довольно? Тёрн не знал, как звучит довольное жужжание. Но это было похоже.

Он поставил корзину у входа в Хранилище. Шмель сел на край, глядя на него.

— Я не твой сородич, — сказал Тёрн тихо. — У меня нет крыльев.

Шмель зажужжал — коротко, утвердительно. Словно говорил: «Мне всё равно».

Тёрн отвернулся и пошёл к корням. У него была работа. Шмель остался сидеть на корзине. Но когда Тёрн оглянулся через плечо, он всё ещё был там. Ждал.

Птица под ним качнула крыльями, возвращая его в настоящее. Тёрн моргнул. Город снова стал городом. А он всё летел и искал. Потому что шмель ждал его тогда. И он не мог не ждать сейчас.

Птица вдруг дёрнула головой, уставилась куда-то вниз и вправо, и её круглый глаз блеснул. Тёрн проследил за её взглядом.

Дом. Не такой, как другие, — старый, увитый плющом и диким виноградом, с просевшей крышей и покосившейся трубой. Но дело было не в доме. Дело было в цветах.

Они росли повсюду. На подоконниках, в трещинах стен, на крыше, свешивались с балок — живые, яркие, невероятные среди серости и грязи Земли Воров. Красные, жёлтые, синие, фиолетовые — они цвели буйно, почти безумно, словно вложили в это цветение всю свою короткую жизнь. И над ними, в тёплом воздухе, кружили шмели.

Десятки. Может, сотни. Они гудели — не тревожно, не панически, а ровно, умиротворённо, как гудят только дома. Улий был где-то под крышей — Тёрн не видел его, но чувствовал по тому, как шмели влетали и вылетали из-под карниза, как собирались группками у самых пышных цветов.

Он направил птицу ниже, на крышу соседнего дома. Они опустились на черепицу — тихо, незаметно. Отсюда было видно всё.

Шмели работали. Собирали пыльцу, переносили с цветка на цветок, сталкивались в воздухе, разлетались, снова собирались. Их мохнатые тельца блестели в сером свете, крылья работали быстро-быстро, создавая тот самый ровный, убаюкивающий гул. Это было красиво. По-настоящему красиво. Тёрн смотрел, не отрываясь, и чувствовал, как что-то внутри него — то, что было сжато, сдавлено, заперто, — чуть-чуть отпускает.

А потом он увидел его.

Шмель. Его шмель. Он кружил над большим алым цветком, в самой гуще сородичей. Его мохнатое тельце, его крылья — те самые, которые Тёрн когда-то лечил, смазывал смолой, перевязывал паутиной, — работали ровно, уверенно. Он был здоров. Он был... счастлив? Тёрн не знал, как выглядит счастливый шмель. Но этот летал легко, свободно, и его жужжание сливалось с общим гулом, как ручей вливается в реку.

Он не замечал Тёрна. Не замечал птицу. Он был занят — цветком, пыльцой, жизнью. Своей жизнью. Среди своих.

Тёрн стоял на черепице соседней крыши и смотрел. Птица рядом тихо чирикнула, но он не ответил. Он просто смотрел, как шмель, которого он спас когда-то, теперь кружит над цветком в окружении сородичей, и не нуждается в нём. Больше не нуждается.

В груди что-то сжалось — и отпустило. Странное чувство. Облегчение. И печаль. Они смешались, переплелись, и он не мог отделить одно от другого. Шмель был жив. Он нашёл дом. Нашёл своих. Это было... правильно. Хорошо. Так и должно быть.

И всё же.

Тёрн стоял и смотрел, как его единственный друг — его молчаливый, мохнатый, верный друг — летает над цветком, счастливый и свободный. И не мог заставить себя улететь. Не сейчас. Ещё минуту. Ещё немного.

Тёрн сел на птицу. Та встрепенулась, готовая взлететь. Он бросил последний взгляд на старый, увитый цветами дом, на шмелей, кружащих над алыми лепестками, на одного среди них — того, кто когда-то прилип к ветке и ждал помощи. Того, кто теперь не нуждался в нём.

— Нам пора, — сказал он тихо, не зная, к кому обращается — к птице или к себе. — Нужно искать остальных.

Птица оттолкнулась от черепицы, взмыла в серое небо. Ветер ударил в лицо, привычно холодный, привычно чужой. Тёрн не оглядывался. Не хотел. Боялся, что если оглянется, то не сможет улететь.

А потом он услышал жужжание.

Сначала далёкое, почти неразличимое в гуле города. Потом ближе. Громче. Знакомое до боли, до дрожи в пальцах. Он обернулся.

Шмель летел за ним.

Его шмель. Тот самый. Он оторвался от цветка, от сородичей, от нового дома и летел — быстро, отчаянно, словно боялся не успеть. Его мохнатое тельце блестело в сером свете, крылья работали на пределе, и в их гуле Тёрн слышал то, чего не могло быть в простом жужжании: «Подожди. Не улетай. Я с тобой».

Тёрн натянул поводья. Птица, почувствовав его движение, замедлилась, зависла в воздухе, хлопая крыльями. Он смотрел, как шмель приближается, и не мог пошевелиться.

Шмель догнал их. Подлетел вплотную, завис перед лицом Тёрна, заглядывая в глаза своими фасеточными, ничего не выражающими, но такими родными глазами. А потом уткнулся ему в грудь. В то самое место, где под лохмотьями пульсировала серебряная метка. Прижался мохнатым тельцем, замер, и его жужжание стало тихим, успокаивающим, почти мурлыкающим.

Тёрн сидел неподвижно. Его руки, державшие поводья, дрожали. Он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Он просто чувствовал тепло маленького тельца, прижавшегося к его груди, и это тепло растекалось внутри, заполняя пустоту, о которой он даже не подозревал.

Шмель выбрал его. Не цветы. Не сородичей. Не новый дом. Его. Бескрылого. Изгоя. Того, кто никогда не был нужен никому, кроме...

Кроме него.

Тёрн медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, поднял руку и накрыл ладонью мохнатую спинку. Шмель зажужжал громче — не тревожно, а... радостно? — и прижался ещё крепче.

Птица под ними тихо чирикнула, и Тёрн, всё ещё не веря, всё ещё боясь, что это сон, сжал поводья.

— Летим, — сказал он хрипло. — Нас ждут.

Шмель отстранился, сделал круг над его головой и пристроился рядом — как всегда, как раньше, как будто и не было этого расставания. Птица взмахнула крыльями, и они полетели вперёд. Втроём. Как всегда.

Впереди был долгий путь. И где-то там, далеко, их ждали Сирень и Ромария. И свиток. И Ведьма. И всё остальное. Но сейчас это было неважно. Сейчас было важно только одно: шмель, летящий рядом, и его тихое, родное жужжание.

Шмель выбрал Тёрна. И Тёрн выбрал его. Это и есть дружба.