fairytale. Крылья.

В сарае было тихо. Только редкие, далёкие крики доносились снаружи — затихающие, словно деревня умирала медленно, нехотя, и каждый новый вопль был её последним выдохом. Свет пробивался сквозь щели в досках — серый, мутный, безрадостный. День ещё не кончился, но казалось, что само солнце отвернулось от этой земли.

Итан рылся в куче хлама у дальней стены. Его руки дрожали, пальцы натыкались на острые края, на ржавые гвозди, на осколки разбитого горшка, но он не обращал внимания. Он старался не шуметь. Старался не думать о том, что осталось там, за стенами сарая. О дедушке. О соседях. О кузнеце, который ещё утром кивал ему у колодца.

— Что ты там ищешь? — голос Георгин прозвучал резко, как треск ломающейся ветки. Она сидела в клетке, прижавшись спиной к серебряным прутьям, и её глаза — светлые, почти прозрачные — следили за каждым его движением. — Хочешь найти что-нибудь острое? Добить меня? Или просто от скуки роешься, пока твоя деревня горит?

Итан вздрогнул, но не обернулся.

— Я ищу отмычку, — сказал он тихо. Голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Для твоей клетки.

Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая. Снаружи кто-то закричал — высоко, пронзительно, — и крик оборвался, как свеча, которую задули. Георгин даже не вздрогнула. Она смотрела на мальчика, и её лицо, обычно острое и напряжённое, медленно менялось.

— Отмычку, — повторила она. Голос стал тише, но уже без прежней ярости. — И ты знаешь, как ею пользоваться?

Итан замер. Его рука, сжимавшая ржавый гвоздь, опустилась. Он медленно повернулся к клетке. В сером, мутном свете его лицо казалось старше, чем было. Веснушки, разбросанные по носу и щекам, потемнели от копоти. Он смотрел в пол.

— Я… об этом не подумал, — признался он едва слышно.

Георгин смотрела на него. На его волосы цвета древесной коры, на опущенные плечи, на пальцы, всё ещё сжимающие бесполезный гвоздь. На ребёнка, который только что потерял всё, но всё равно пытался что-то сделать. Неуклюже. Глупо. Отчаянно.

Она выдохнула — длинно, медленно, словно выпуская из себя не только воздух, но и часть той тьмы, что копилась в ней с момента плена.

— Ладно, — сказала она. Голос был усталым, но уже не злым. — Ты хотя бы попытался.

—

Еэль смотрела на деревню. Дым поднимался над крышами — чёрный, жирный, ленивый. Криков почти не осталось. Только тишина, нарушаемая редким треском горящих балок и далёким, утробным гулом Слепых.

— Нам нужно уходить, — сказала она. Голос прозвучал глухо, безжизненно. — Мы ничего не можем сделать.

Клён резко повернулся к ней. Его тёмно-коричневые крылья дрогнули, пальцы сжались в кулаки.

— Ничего не можем? — переспросил он, и в его голосе зазвенело что-то опасное. — Там Георгин. Где-то там, в этом аду. Ей нужна помощь. А ты говоришь — уходим?

Еэль встретила его взгляд. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжималось в тугой, ледяной ком. Она понимала его. Слишком хорошо понимала.

— У нас нет шансов против этих монстров, — сказала она ровно. — Мы даже до деревни не долетим — нас заметят раньше. Ты видел, сколько их там. Ты видел, что они делают. Если мы сунемся туда, мы умрём. И Георгин это не поможет.

Клён смотрел на неё. Его челюсти ходили, крылья подрагивали, но он молчал. Еэль видела, как в нём борются ярость и разум, страх и долг. Она протянула руку — открытой ладонью вверх.

— Летим обратно, — сказала она тише. — Соберёмся с силами. Придумаем план. Но не сейчас. Не так.

Клён опустил взгляд на её ладонь. Его лицо смягчилось — на мгновение. Он выдохнул, плечи опустились. Еэль почти поверила, что он согласился.

А потом он сорвался.

Резкий взмах крыльев — и он уже в воздухе, летит вниз по склону, к деревне, к дыму, к Слепым. Еэль вскрикнула, рванулась за ним, но её раненое крыло отозвалось болью, и она пошатнулась, едва удержавшись на ветке.

— Клён! — крикнула она, но он уже не слышал. Или не хотел слышать.

Его фигура становилась всё меньше, удаляясь к деревне, к смерти. Еэль смотрела ему вслед, и в её груди что-то оборвалось. Она знала: она должна лететь за ним. Должна попытаться остановить. Но крыло болело. И где-то глубоко внутри, в самой тёмной части её души, она понимала — он уже сделал свой выбор.

Еэль спрыгнула с ветки, не раздумывая. Приземлилась жёстко, на полусогнутые ноги, и сразу побежала. Корни, мох, камни — она перепрыгивала их, не глядя, не чувствуя боли в крыле, не чувствуя ничего, кроме одного: она не может его потерять. Не ещё одного.

— Клён! — крикнула она, но голос утонул в гуле далёких пожаров и утробном вое Слепых.

Она попыталась взлететь. Рванулась вверх, забила крыльями — здоровое работало, но раненое отозвалось такой болью, что перед глазами вспыхнули белые круги. Она рухнула обратно на землю, едва удержавшись на ногах. Позвоночник прострелило, крыло безжизненно повисло. Рано. Слишком рано.

Она побежала дальше.

Впереди, между домами, мелькала тень Клёна. Он двигался осторожно, низко, прижимаясь к стенам, используя каждый выступ, каждую балку, каждый клочок дыма как укрытие. Его тёмно-коричневые крылья работали почти бесшумно — сказывалась привычка следопыта. Он скользил между домами, как призрак, и Еэль на мгновение позволила себе поверить, что у него получится. Что он найдёт Георгин. Что они выберутся.

Но Слепые не видели глазами.

Они чуяли.

Один из них — высокий, в грязно-бурой мантии, с чёрными бинтами, пропитанными влажной гнилью, — остановился посреди улицы. Его пустые глазницы медленно повернулись в сторону Клёна. Пальцы, длинные и вывернутые, дрогнули, и между ними зародилось серебристое свечение. Он не видел тени, не слышал шороха крыльев. Он почувствовал. Магию. Жизнь. Добычу.

Ещё один Слепой, у колодца, повернул голову. Ещё один, склонившийся над телом, выпрямился. Их было трое. Потом пятеро. Они не кричали, не бросались в погоню — просто разворачивались, медленно, неотвратимо, и их нити начинали тянуться в ту сторону, где только что мелькнула тень Клёна.

Клён заметил это. Его движения стали резче, отчаяннее. Он рванул в переулок, но там уже стоял Слепой. Метнулся к крыше — нить хлестнула по воздуху, задев край крыла, и несколько перьев, вырванных с мясом, полетели вниз. Он ушёл, но его траектория стала неровной, и теперь каждый Слепой в деревне знал, где он.

Еэль добежала до крайнего дома и прижалась спиной к обгоревшему бревну. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось где-то в горле. Она выглянула из-за угла.

Клён всё ещё летел. Уворачивался. Прятался за дымом, за падающими балками, за трупами. Но круг смыкался. Медленно, методично, как удавка. И каждый его манёвр только оттягивал неизбежное.

Еэль смотрела. Её пальцы впились в обугленное дерево. Её пока не заметили — она была на земле, в тени, неподвижна, и её магия, ослабленная болью и страхом, не привлекала внимания. Но Клён был там, в центре ада, и с каждой секундой его шансы таяли.

Она должна была что-то сделать. Но что? Без крыла, без плана, одна против десятков Слепых.

Её взгляд метался по деревне, ища хоть что-то — укрытие, оружие, чудо. Но были только дым, огонь, тела и серебряные нити, стягивающиеся вокруг её товарища.

Клён рванулся в сторону, уходя от серебряной нити, но вторая уже ждала его там. Она хлестнула по крылу, обвила основание, сжала. Он вскрикнул, попытался вырваться, но нить держала крепко, и с каждым мгновением впивалась глубже, вытягивая магию, жизнь, тепло.

Он не сдался.

Меч из лесного камня сверкнул в сером свете. Клён рубанул по нити — та дрогнула, ослабла, но не исчезла. Он ударил снова, и ещё раз, пока нить не истаяла серебристым дымом. Крыло освободилось, но было уже повреждено — мембрана порвана, хитин треснул. Он всё равно взмыл вверх, уходя от новой атаки.

Слепые наступали. Их было много — слишком много для одного. Нити тянулись со всех сторон, перекрещивались, сплетались в сеть. Клён уворачивался, рубил, отступал, снова рубил. Его движения были отчаянными, но точными — он был воином, следопытом, тем, кто никогда не сдавался. Но их было больше. Гораздо больше.

Одна нить обвила его ногу. Вторая — плечо. Он разрубил первую, но третья уже захлестнула запястье, выбив меч. Оружие упало в пыль, а Клён повис в воздухе, опутанный серебряными путами, как муха в паутине. Он ещё бился, ещё пытался вырваться, но с каждым движением нити сжимались сильнее, впивались в плоть, тянули из него жизнь.

Еэль видела это.

Она уже бежала. Ноги несли её через дым, через тела, через обломки. Крыло волочилось за спиной, причиняя боль при каждом шаге, но она не замечала. Она смотрела только на Клёна — на его искажённое лицо, на серебряные нити, оплетающие его тело, на Слепых, стягивающихся к нему со всех сторон.

Краем глаза она заметила движение. У колодца, в стороне от основной свалки, стоял Охотник. Он не участвовал в бою — просто смотрел, скрестив руки на груди, и на его лице играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. Он наблюдал за агонией Клёна, как за редким спектаклем. Потом, словно вспомнив что-то важное, развернулся и неторопливо, вразвалочку, направился к сараю на отшибе.

Еэль замерла на долю секунды. Её взгляд метался между Клёном, опутанным нитями, и удаляющейся спиной Охотника. Она не могла разорваться.

Клён закричал. Не от боли — от ярости. Его тело выгнулось в серебряных путах, крылья бились в агонии.

Еэль рванулась вперёд. К Клёну. Потому что не могла иначе. Но уже понимала — она не успеет ни к кому.

Нити сомкнулись.

Клён рухнул на землю, прижатый к утоптанной грязи серебряными путами. Он ещё пытался подняться, ещё рвал плечом, пытаясь дотянуться до меча, валявшегося в пыли в нескольких дюймах. Его пальцы скребли землю, оставляя борозды. Но нити уже впивались в основания крыльев — туда, где хитин крепился к телу.

Раздался хруст.

Не громкий, не театральный — влажный, тошнотворный звук ломающейся кости и рвущейся плоти. Клён закричал. Его тело выгнулось дугой, а крылья — его гордость, его свобода, его суть — отошли от спины с мерзким, чавкающим треском. Серебристая кровь хлынула на землю, смешиваясь с грязью и пеплом.

Одно крыло. Второе. Нити отбросили их в сторону, как ненужный мусор, и снова сомкнулись на теле — теперь уже без помех. Они впились в грудь, в горло, в живот, вытягивая остатки магии, жизни, тепла. Клён дёрнулся ещё раз. Ещё. И затих.

Его глаза, всегда такие цепкие, внимательные, глаза следопыта, застыли, глядя в серое, равнодушное небо. Рот остался приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но не успел.

С уст Еэль сорвался крик.

Он был диким, звериными, полным такой боли, что, казалось, само небо должно было треснуть. Но вокруг был хаос. Гул Слепых, треск горящих домов, далёкие, затихающие вопли тех, кто ещё не умер. Её голос утонул во всём этом, как камень в реке — без всплеска, без следа.

Она стояла, вцепившись пальцами в обгоревшее бревно, и смотрела на тело Клёна. На его пустые глаза. На оторванные крылья, валяющиеся в пыли, как сломанные игрушки. На Слепых, которые уже отступали, теряя интерес к мёртвой добыче.

А где-то там, далеко-далеко, в подвале Земли Воров, Тёрн вздрогнул во сне. Его губы шевельнулись, но не произнесли ни звука. Метка на груди пульсировала, и перед его внутренним взором на мгновение вспыхнуло чужое, страшное видение: деревня, дым, тело феи с оторванными крыльями. И крик.

Еэль опустилась на колени. Прямо в грязь, в пепел, в кровь. Она не плакала — слёз не было. Только пустота. И холод. И тихий, бесконечный гул в ушах, который, как она поняла, был тишиной.

Она не успела. Она осталась одна, в мёртвой деревне, посреди тел и пепла. Живая. И это было самым страшным наказанием.

Охотник вошёл в сарай бесшумно, несмотря на грузные сапоги. Он двигался с холодным расчётом человека, который знает каждый свой шаг наперёд. Его глаза — тёмные, ничего не выражающие — скользнули по помещению, на мгновение задержались на клетке с Георгин и двинулись дальше.

Итан замер. Он вжался в своё укрытие за старыми мешками, даже дышать перестал. Охотник прошёл в двух шагах от него, но не заметил — или сделал вид, что не заметил. Его внимание было занято другим.

Он взял сеть. Ту самую, что лежала на верстаке у стены, аккуратно сложенная, с мелкими свинцовыми грузилами по краям. Георгин, прижавшись лицом к серебряным прутьям, видела, как он провёл пальцами по верёвкам, проверяя натяжение. И тогда она заметила — сеть блестела. Не от влаги. От чего-то густого, маслянистого, с едва заметным зеленоватым отливом.

Яд.

Тот самый, которым была смазана сеть, поймавшая её саму. Она помнила этот запах — сладковатый, приторный, от которого сначала немели крылья, а потом накатывала вязкая, непреодолимая слабость. Сно-гриб, смешанный с чем-то ещё. Чем-то, что делало жертву послушной, почти парализованной.

Охотник не спешил. Он прислонился к стене рядом с дверью, скрестил руки на груди и замер. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он не выглядел как человек, который только что наблюдал за резнёй. Он выглядел как охотник, который знает, что добыча сама идёт в ловушку.

Георгин смотрела на него сквозь прутья, и её сердце колотилось где-то в горле. Он ждёт. Не просто так. Он знает, что за ним придут. Знал с самого начала. И теперь он стоял и ждал, когда страж, потерявшая товарища, ослеплённая яростью и болью, ворвётся сюда, чтобы отомстить. И попадёт в сеть, смазанную ядом.

В сарае было тихо. Только где-то снаружи догорали дома и затихали последние крики. Итан не дышал. Георгин не отводила взгляда от Охотника. А тот просто ждал. С холодным, бесконечным терпением хищника.

Еэль поднялась с колен. Грязь и пепел облепили её ноги, но она не замечала. Руки дрожали — не от страха, от ярости. Такой чистой, обжигающей, что всё остальное перестало существовать. Клён. Его пустые глаза. Оторванные крылья в пыли. Серебристая кровь, впитавшаяся в землю.

Она вытащила меч. Пальцы сомкнулись на рукояти так, что побелели костяшки. Боль в раненом крыле вспыхнула с новой силой, когда она расправила его — мембрана натянулась, хитин затрещал, — но она даже не поморщилась. Боль стала топливом. Ярость заглушила всё.

Она оттолкнулась от земли и взлетела.

Крыло слушалось плохо, каждый взмах отдавался в позвоночнике тупой, горячей пульсацией. Её полёт был неровным, рваным, но она держалась. Впереди, за дымом и рухнувшими балками, виднелся сарай. Туда ушёл Охотник. Тот, кто стоял и смотрел, как умирает Клён. Тот, кто улыбался.

Она не думала о том, что её могут заметить. Не думала о Слепых, которые всё ещё бродили по деревне. Не думала о том, что Охотник может ждать её. Она думала только об одном: догнать. Ударить. Убить.

Сарай приближался. Её тень метнулась по серой от дыма земле. Внутри неё не осталось ничего, кроме гнева. И она летела прямо в него.

Еэль не стала влетать через дверь. Даже ослеплённая яростью, она оставалась стражем — тем, кто умел думать в бою. Дверь — это ловушка. Слишком очевидно. Слишком просто. Она заметила щель в стене сарая — узкую, между рассохшимися досками, достаточную, чтобы протиснуться фее. Она рванулась туда, вжимая крылья, целя мечом вперёд.

Охотник оказался быстрее.

Сеть метнулась ей навстречу — не от двери, от стены, куда она летела. Он знал. Он ждал именно там. Тонкие верёвки с грузилами раскрылись в воздухе, как паучья ловушка, и накрыли её целиком. Еэль рухнула вниз, в пыль, опутанная сетью, но меч из лесного камня остался в её руке. Она сжала его так, что побелели костяшки.

Яд начал действовать почти сразу. Сладковатый, приторный запах ударил в ноздри. Крылья онемели первыми — она чувствовала, как они перестают слушаться, как мембрана теряет чувствительность. Потом руки. Ноги. Тело становилось чужим, ватным, непослушным. Но она ещё могла двигать правой рукой — той, что сжимала меч.

Она рубанула по сети. Раз. Другой. Верёвки, ослабленные ядом, поддались — одна лопнула, вторая. Сеть расползлась, и Еэль, шатаясь, поднялась на ноги. Меч всё ещё был в её руке. Она смотрела на Охотника, и в её фиолетовых глазах горела не только ярость, но и боль. Дикая, обжигающая.

И тогда метка на её щеке откликнулась.

Она вспыхнула — не светом, а холодом. Таким глубоким, что Еэль пошатнулась. Словно сама тьма внутри неё проснулась и потянулась к яду, к слабости, к тому, что делало её уязвимой. Метка пульсировала в такт сердцу, и с каждым ударом холод растекался по телу, сковывая, парализуя. Она пыталась сделать шаг — нога не слушалась. Поднять меч — рука дрожала.

Охотник увидел это. Его глаза блеснули — не любопытством, а холодным, хищным расчётом. Он шагнул вперёд, замахиваясь. В его руке уже был нож — короткий, широкий, с зазубренным лезвием, которым он, вероятно, свежевал дичь.

— Жаль, — бросил он. — Ты была интересным экземпляром.

Лезвие пошло вниз. Еэль видела его — видела, как оно рассекает воздух, как блестит в сером свете. Она не могла увернуться. Не могла поднять меч. Тело не слушалось, метка выпивала последние силы. Она просто смотрела, как смерть приближается к ней.

Из тени сарая, с другой стороны, куда не падал свет из щелей, вылетел Ландыш.

Охотник не ждал этого. Его внимание было приковано к Еэль — к её дрожащему телу, к мечу, который она всё ещё сжимала, к её метке, пульсирующей холодом. Он не слышал, как Ландыш пробирался вдоль стены, как заходил со спины, как выбирал момент.

Меч из лесного камня — не такой искусный, как у Сирени, но острый, заточенный руками самого Ландыша долгими ночами в Чёрных Камнях, — вонзился в плечо Охотника. Тот взревел, дёрнулся, развернулся всем телом, и его глаза, тёмные, до этого момента спокойные, вспыхнули яростью и удивлением.

Ландыш не дал ему опомниться. Он рванулся вперёд, прямо к лицу врага. Его прозрачные крылья работали отчаянно, неровно — он не был боевым стражем, он был целителем, он никогда не сражался так близко, так страшно. Но он не думал. Он просто бил.

Меч описал короткую дугу и полоснул по щеке Охотника. Кожа лопнула, открывая красное мясо, кровь хлынула по челюсти, по шее. Лезвие задело губу, рассекая её до самых зубов. Охотник пошатнулся, зажимая лицо ладонью, но нож остался в его второй руке. Он не выронил его. Он просто на мгновение потерял инициативу.

Ландыш завис в воздухе, тяжело дыша. Его меч дрожал в руке, с лезвия капала чужая кровь. Он смотрел на Охотника, и в его глазах, обычно мягких и тревожных, сейчас горело одно: «Не трогай её. Никогда не трогай её».

Еэль, всё ещё на коленях, смотрела на него. Её губы шевельнулись, но не произнесли ни звука. Она не верила своим глазам. Ландыш. Тихий, робкий Ландыш, который боялся дозоров и лечил раненых. Он пришёл за ней. Он ударил. Он спас её.

Итан, всё это время сжавшийся в своём укрытии, увидел момент. Охотник отвлёкся — его лицо было залито кровью, одна рука прижата к рассечённой щеке, вторая сжимала нож. Он не смотрел на клетку.

Мальчик рванулся. Босые ноги зашлёпали по земляному полу, пальцы вцепились в серебряные прутья. Клетка была тяжёлой, неудобной, но он не думал об этом. Он просто бежал — к дому, к задней двери, прочь из сарая, прочь от этого человека.

Охотник заметил. Его голова резко повернулась, глаза вспыхнули. Он что-то бросил вслед — короткое, резкое движение кистью. Не нож. Что-то другое, блеснувшее в сером свете. Может, дротик. Может, камень. Оно ударилось в косяк рядом с головой Итана, выбив щепу. Мальчик вскрикнул, пригнулся, но не остановился. Он исчез за дверью, в доме, унося клетку с Георгин.

Ландыш увидел это. Увидел, что Охотник отвлёкся, и рванулся вперёд, целя мечом в горло. Он хотел ударить точно, метко, как учили. Но он не был воином. Его движение было чуть медленнее, чем нужно.

Охотник перехватил его в полёте. Огромная ладонь сомкнулась вокруг тела Ландыша, сжала, ломая крылья, выдавливая воздух из лёгких. Ландыш закричал — тонко, сдавленно, — и его меч выпал из пальцев.

И тогда Еэль закричала.

Не от страха. От ярости. От той самой ярости, что гнала её сюда, через дым, через боль, через собственную слабость. Она рванулась вперёд, преодолевая холод метки, преодолевая яд, преодолевая всё. Её ноги подкосились, но она упала не на землю — она упала вперёд, вкладывая в удар весь свой вес, всю свою боль, всю свою душу.

Меч из лесного камня вошёл в ногу Охотника. Глубоко. По самую рукоять. Он пробил кожу, мышцы, может, даже кость. Охотник взревел — на этот раз по-настоящему, от боли, — и его хватка разжалась.

Ландыш вылетел из его ладони, ударился о землю, перекатился. Он был жив. Помят, с помятыми крыльями, но жив.

Охотник пошатнулся, глядя на меч, торчащий из его бедра. Кровь текла по штанине, капала на земляной пол. Он перевёл взгляд на Еэль — она лежала у его ног, тяжело дыша, без оружия, без сил. Но в её глазах не было мольбы.

Ландыш поднялся, шатаясь. Итан уже скрылся в доме. Георгин была с ним. Охотник стоял, раненый, но всё ещё опасный. А Еэль лежала у его ног и смотрела на него снизу вверх, не отводя взгляда.

Ландыш не дал себе времени на страх. Он увидел, как Охотник пошатнулся, как его лицо исказилось от боли, как рука потянулась к мечу, торчащему из бедра. И он рванулся вперёд.

Удар. Меч вспорол предплечье Охотника, когда тот попытался закрыться. Ещё удар. По рёбрам, по боку, по плечу. Ландыш не целился — он просто бил, снова и снова, вкладывая в каждый взмах всю свою нерастраченную ярость, весь свой страх, всю свою любовь к той, что лежала у ног врага. Его прозрачные крылья работали отчаянно, удерживая его в воздухе, а лезвие меча окрасилось алым.

Охотник отступал, прикрываясь руками, и в его глазах, поверх боли, мелькнуло что-то новое. Не страх. Раздражение. Он не привык, чтобы добыча кусалась так больно.

А снаружи, за стенами сарая, уже слышался гул. Низкий, утробный, приближающийся. Слепые. Они шли сюда, ведомые запахом магии, крови, страха. Их серебряные нити уже тянулись к щелям в досках, ощупывая воздух.

Ландыш не слышал. Он продолжал бить.

—

Итан вбежал в дом, не разбирая дороги. Его ноги запутались в чём-то мягком, тяжёлом, и он рухнул вперёд, выпуская клетку из рук. Она ударилась о пол, стальные прутья звякнули, дверца, ослабленная падением, распахнулась.

Георгин вылетела наружу — оглушённая, но свободная. Её крылья, помятые и потускневшие, всё же удержали её в воздухе. Она огляделась. Дом. Чужой, тёмный, пропахший смертью. Где-то снаружи гудели Слепые. Где-то рядом звенели мечи. У неё был шанс. Она могла улететь. Прямо сейчас. В щель под крышей, в окно, куда угодно. Прочь из этого ада.

Она уже развернулась к окну. Уже сделала первый взмах крыльями.

И замерла.

Мальчик лежал на полу, приподнявшись на локтях, и смотрел на тело старика. Его дедушки. Его единственного родного человека. Он не плакал. Не кричал. Просто смотрел, и его глаза были такими пустыми, что Георгин почувствовала, как внутри неё что-то сжалось.

Она выдохнула — длинно, тяжело, словно выпуская из себя всю свою злость, весь свой страх, всё своё желание выжить любой ценой. И медленно, словно против воли, подлетела к нему.

Опустилась рядом. Положила руку на его плечо — маленькую, серую, с обломанными коготками. Итан вздрогнул, но не отстранился.

Георгин ничего не сказала. Она просто сидела рядом, чувствуя, как дрожит его худое тело, и смотрела на мёртвого старика, которого никогда не знала, но который, как и она сама, стал жертвой этого дня.

Снаружи приближался гул Слепых. В сарае звенели мечи. А здесь, в тёмном доме, двое — ребёнок и фея — сидели на полу и молчали. Потому что слов не было.

—

Еэль лежала на земляном полу, тяжело дыша. Метка на щеке всё ещё пульсировала холодом, яд сковывал тело, но она заставляла себя думать. Смотреть. Искать.

И она увидела.

В углу сарая, у дальней стены, стояла старая, рассохшаяся бочка. Из неё торчала солома, пропитанная чем-то тёмным, маслянистым. Масло для ламп. Или дёготь. Или что-то ещё, что хорошо горит. Рядом, на земле, валялся ржавый гвоздь — большой, с широкой шляпкой.

В голове Еэль вспыхнул план. Безумный. Отчаянный. Но другого не было.

Она сжала меч, поднялась — сначала на колени, потом, шатаясь, на ноги. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но она шла. К бочке. К гвоздю. К своему единственному шансу.

Охотник заметил её движение, но не успел — Ландыш снова бросился на него, целя мечом в лицо. На этот раз Охотник не стал уворачиваться. Его рука, тяжёлая и быстрая, как удар молота, врезалась в Ландыша, отбрасывая его в сторону. Тот ударился о стену сарая, доски затрещали, и Ландыш рухнул вниз, в пыль, оглушённый, но живой.

Охотник развернулся к Еэль, но не успел сделать и шага.

Слепые вошли в сарай.

Их было трое. Высокие, в грязно-бурых мантиях, с лицами, скрытыми чёрными бинтами, пропитанными влажной гнилью. Пустые глазницы смотрели в никуда, но они чуяли всё: магию, кровь, страх. Их пальцы, длинные и вывернутые, уже тянулись вперёд, и между ними зарождались серебряные нити.

— Прочь, — бросил Охотник, даже не обернувшись. — Это моя добыча.

Слепые не остановились. Они даже не взглянули на него. Их нити потянулись мимо, к Ландышу, к Еэль, к тому, что ещё дышало и несло в себе магию. Они не нападали на Охотника — он был пуст, в нём не было той магии, которую они чуяли. Он был просто... предметом. Препятствием. Не добычей.

Охотник выругался. Его лицо, залитое кровью, исказилось. Он привык, что эти твари слушаются его — или хотя бы не мешают. Но сейчас они игнорировали его приказ, и это было хуже, чем неповиновение. Это было... неуважение.

А Еэль уже была у бочки. Она не стала тратить время на огниво — слишком большое, слишком неудобное для её дрожащих пальцев. Вместо этого она схватила меч обеими руками, замахнулась и ударила лезвием по ржавому гвоздю, торчащему из камня.

Искры брызнули в стороны. Одна, другая, третья. Одна из них упала на пропитанную маслом солому.

Серебряные нити пролетели рядом — одна, вторая. Еэль едва успела пригнуться, и холодный воздух от пролетевшей нити обжёг щёку. Она отшатнулась, прижалась спиной к бочке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она заметила, как Ландыш зашевелился в пыли. Приподнялся на локтях, помотал головой, приходя в себя. Его глаза, ещё мутные после удара, сфокусировались на ней. А потом — на нитях, которые тянулись к нему со всех сторон. Слишком близко. Слишком много.

Охотник уже бежал. Его тяжёлые шаги сотрясали земляной пол, нож блестел в руке. Он не обращал внимания на Слепых, на нити, на всё остальное. Он видел только её. Еэль. Ту, что посмела ранить его, унизить, сопротивляться.

Времени не осталось.

Еэль рванулась вперёд. Не к Охотнику — к Ландышу. Её крыло вспыхнуло болью, но она заставила его работать. Один мощный взмах — и она оказалась рядом с ним, схватила его за руку, рванула вверх.

— Держись! — крикнула она.

Ландыш, ещё не до конца пришедший в себя, вцепился в неё. Его прозрачные крылья заработали, помогая, и они взмыли в воздух.

Сарай превратился в паутину из серебряных нитей и теней. Еэль лавировала между ними, уворачиваясь, ныряя, уходя от захватов. Одна нить хлестнула по её раненому крылу — она вскрикнула, но не остановилась. Вторая прошла в волоске от лица Ландыша. Охотник, рыча, метнул нож — лезвие просвистело мимо, вонзилось в балку.

Они прорвались.

Вылетели через щель в стене, в серый, дымный свет умирающей деревни. Позади, в сарае, что-то громко треснуло — может, балка, может, бочка. А потом мир взорвался.

Пламя рванулось наружу, выбивая доски, поднимая облако искр и пепла. Крыша сарая обрушилась внутрь с оглушительным грохотом. Слепые, Охотник — всё осталось там, в огне. Еэль и Ландыш, оглушённые, опалённые, но живые, рухнули на землю в нескольких десятках метров от пожарища.

Еэль лежала на спине, тяжело дыша, и смотрела в серое небо. Ландыш рядом с ней кашлял, пытаясь отдышаться. Его рука всё ещё сжимала её ладонь.

Они выбрались. Они выжили.

Сарай взорвался.

Пламя рванулось наружу, выбивая доски, поднимая облако искр и пепла. Крыша обрушилась внутрь с оглушительным грохотом, и в небо взметнулся столб чёрного, жирного дыма.

А потом раздался вой.

Не человеческий. Не звериный. Жуткий, утробный, полный такой боли, что Еэль, лежащая на земле, вздрогнула всем телом. Слепые выбегали из огня — их грязно-бурые мантии горели, чёрные бинты, пропитанные гнилью, вспыхивали, как трут. Они метались, спотыкались, падали, и их серебряные нити, вырываясь из пальцев, бессильно хлестали воздух, прежде чем истаять дымом.

Один рухнул почти сразу — пламя охватило его целиком, и он замер, скорчившись, как сгорающий паук. Второй пробежал несколько шагов, воя и размахивая руками, прежде чем упасть лицом в пыль и затихнуть. Третий пытался сорвать с себя горящую мантию, но бинты уже занялись, и он повалился на колени, а потом на бок, и больше не двигался.

И тогда из огня вышел Охотник.

Он не выл. Он хрипел — низко, сдавленно, сквозь стиснутые зубы. Его одежда дымилась, волосы обгорели, кожа на руках и лице вздулась волдырями. Он сделал несколько шагов, пошатываясь, и рухнул на землю, перекатываясь, вжимаясь в пыль, сбивая с себя пламя. Его движения были отчаянными, почти животными — он тушил себя, как зверь, выбравшийся из лесного пожара.

Наконец он замер. Лежал на боку, тяжело дыша, и его обожжённое лицо было обращено к небу. Глаза, окружённые вздувшейся кожей, смотрели в пустоту. Он был жив. Искалечен, обожжён, но жив.

Еэль смотрела на него с земли, не в силах пошевелиться. Ландыш рядом с ней замер, прижавшись к её плечу. Они выжили. Они выбрались. Но Охотник тоже выжил.

Георгин появилась из дыма, как призрак. Её бледно-серые крылья, помятые и потускневшие, всё ещё держали её в воздухе. Рядом, спотыкаясь о камни и обломки, бежал Итан. Его лицо было бледным, глаза опухшими, но сухими — он не плакал больше. Просто бежал, прижимая к груди что-то, чего Еэль не могла разглядеть.

Георгин опустилась рядом с Еэль и Ландышем, схватила Еэль за плечо, помогая подняться.

— Вставайте, — сказала она резко, но в голосе не было прежней злости. Только усталость и тревога. — Нужно уходить. Сейчас.

Она кивнула в сторону, и Еэль, превозмогая боль, повернула голову.

Из-за догорающих домов, из дыма, из теней, появлялись новые Слепые. Их было много — десятки. Они двигались медленно, но неотвратимо, и их пустые глазницы были обращены к пожарищу. Взрыв привлёк их. Они шли сюда.

— Проклятье, — выдохнула Еэль. Она посмотрела на Ландыша — тот уже поднялся, шатаясь, но стоял. Его глаза встретились с её, и он кивнул: готов.

Потом её взгляд упал на Итана. Мальчик стоял в стороне, прижимая к груди свёрток — может, рисунок деда, может, просто тряпку, — и смотрел на неё. В его глазах не было мольбы. Только пустота. Такая же, как у неё самой.

— Мы забираем его, — сказала Георгин твёрдо.

Еэль перевела взгляд на неё. Георгин смотрела в ответ — прямо, без колебаний. В её светлых глазах горело что-то новое. Не ярость. Не страх. Решимость.

— Он не выживет один, — добавила она тише. — Ты это знаешь.

Еэль молчала. Потом медленно, неохотно кивнула.

— Хорошо. Но он идёт с нами только до лагеря. Дальше — пусть решает сам.

Георгин кивнула и повернулась к Итану.

— Ты слышал? Бежим. Быстро.

Итан не ответил. Просто шагнул к ним, и они побежали — прочь от пожарища, прочь от Слепых, прочь от мёртвой деревни. Еэль хромала, опираясь на Ландыша. Георгин летела впереди, указывая путь. Итан бежал за ними, прижимая к груди свой свёрток, и не оглядывался.

Позади остались руины, трупы и Охотник, лежащий в пыли. Впереди был лес. И надежда — хрупкая, почти невидимая, но живая.

Феи летели через лес. Еэль впереди, стиснув зубы от боли в раненом крыле, но не сбавляя скорости. Ландыш рядом, то и дело бросая на неё тревожные взгляды, но молча. Георгин чуть позади, постоянно оглядываясь — на Итана, на лес, на тени между стволами.

Итан бежал за ними. Его босые ноги ступали по мху, по корням, по опавшей листве. Он задыхался, но не просил остановиться. Не жаловался. Просто бежал, прижимая к груди свёрток со свитком, и его лицо, бледное и осунувшееся, было сосредоточенным.

— Быстрее! — бросила Георгин, оборачиваясь. — Ты можешь быстрее!

Итан не ответил. Только ускорился, насколько мог, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от низких веток. Его дыхание стало хриплым, в боку кололо, но он бежал.

Сзади, за деревьями, слышался гул. Низкий, утробный, неумолимый. Слепые шли следом. Они не торопились — им некуда было спешить. Они знали, что добыча устанет рано или поздно.

Лес начал меняться. Воздух стал влажным, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и стоячей воды. Деревья расступились, открывая обширную низину, затянутую зелёной ряской и пузырящейся трясиной. Болото. Огромное, древнее, дышащее.

Георгин вылетела вперёд, зависла над краем топи, вглядываясь.

— Сюда! — крикнула она. — Быстрее!

Итан остановился у кромки, глядя на трясину. Его грудь вздымалась, по лицу тёк пот.

— Там же трясина, — выдохнул он.

— Именно, — отрезала Георгин. — Слепые не пройдут. А ты пройдёшь, если будешь ступать, куда я скажу. Давай!

Она рванулась вперёд, летя низко над водой, указывая путь — с кочки на кочку, по полузатопленным корням, по островкам мха, которые выдерживали вес человека. Итан сглотнул и шагнул в болото. Нога ушла по щиколотку в холодную, чавкающую жижу. Он поёжился, но пошёл дальше, следуя за Георгин. Еэль и Ландыш летели рядом, готовые подхватить его, если оступится.

Позади, у кромки болота, появились первые Слепые. Они остановились. Их пустые глазницы смотрели вперёд, но они не шли. Их нити тянулись над трясиной, ощупывая воздух, и бессильно опадали. Болото пахло смертью, гнилью, разложением — всем тем, из чего состояли они сами. Они не видели добычу. Не чуяли. Терялись в этом запахе, как в тумане.

Один из них шагнул в трясину и тут же увяз. Его нога ушла глубоко, пузыри газа лопнули на поверхности, и он отступил, вернулся на твёрдую землю. Слепые остались стоять на краю — безмолвные, неподвижные, слепые. Они ждали. Но болото не пускало их.

Феи и мальчик уходили всё дальше, в самое сердце топи, где воздух был густым и влажным, а свет — зеленоватым, призрачным. Итан спотыкался, но Георгин каждый раз резко окрикивала его, заставляя идти дальше. Он шёл. Молча. Упрямо.

Впереди, за болотом, уже угадывались очертания Чёрных Камней — мрачные, угловатые, молчаливые. Их убежище. Их дом. Слепые остались позади, потерянные в трясине собственной слепоты. Они вырвались. Они выжили.

Феи в лагере встретили их напряжённо. Едва Еэль, Ландыш, Георгин и Итан показались из-за ближайшего камня, как работа замерла. Раненые, лежавшие у костров, приподнялись на локтях. Стражи, точившие оружие, застыли. Близнецы Искра и Зола переглянулись и одновременно подались вперёд, но не решились подойти.

Итан стоял, опустив плечи, и смотрел в землю. Его босые ноги были в грязи, одежда порвана, лицо осунувшееся и бледное. Феи смотрели на него — кто с любопытством, кто с плохо скрытой враждой. Человек. Ребёнок. В их убежище.

— Что произошло? — спросил один из стражей, выступая вперёд. Его голос был резким, требовательным. — Почему вы вернулись не одни? Где Клён?

Еэль замерла. Её лицо, и без того бледное, стало совсем серым. Она медленно повернулась к Георгин. Та стояла чуть поодаль, расправляя помятые крылья, и её светлые глаза были устремлены на Еэль. Она ещё не знала. Не понимала, почему Еэль смотрит на неё так — с болью, с виной, с тем, что словами не передать.

Пауза затянулась. Ландыш опустил голову. Итан, почувствовав напряжение, поднял глаза и переводил взгляд с одной феи на другую, не понимая, что происходит, но чувствуя — что-то страшное.

Георгин нахмурилась.

— Еэль? — её голос дрогнул. — Где Клён?

Еэль открыла рот, но не произнесла ни звука. Только смотрела на Георгин, и в её фиолетовых глазах было всё.