fairytale. Крылья.

Земля Воров встретила их шумом.

Не тишиной леса, не плеском ручья, не шелестом ветра в кронах — а гулом. Далёким, но плотным, как рой пчёл над цветущим лугом. Он доносился снизу, с земли, и чем дальше они летели, тем громче становился.

Тёрн, пригнувшись к шее птицы, смотрел вниз. Лес, который тянулся от самого моста, постепенно редел, распадался на отдельные рощи, перелески, одинокие дубы. А между ними, насколько хватало глаз, раскинулась земля, усеянная городами. Не деревнями — городами. Маленькими, по человеческим меркам, но для фей — огромными, шумными, кишащими жизнью.

Каменные дома жались друг к другу, как овцы в загоне. Узкие улочки петляли между ними, и по ним текли реки людей. Пешие, конные, с телегами, с тюками, с оружием. Крики торговцев, ржание лошадей — всё это сливалось в единый, неумолкающий гул. Над крышами поднимались дымы — десятки, сотни дымов, и ветер разносил запах готовящейся еды, дёгтя, навоза и чего-то пряного, незнакомого.

Города сменялись полями — золотыми, зелёными, бурыми, — разрезанными извилистыми лентами дорог. По дорогам двигались обозы, всадники, одинокие путники. А между городами, в редких лесах и оврагах, прятались те, кто не хотел быть увиденным.

Воры.

Их не было видно с высоты, но Тёрн чувствовал их присутствие. Не магией — чутьём. Слишком много теней в перелесках. Слишком много костров, горящих вдали от дорог.

Земля Воров жила. Бурлила. Дышала. И в этом бурлении было что-то почти притягательное. Здесь не прятались, не ждали смерти в тишине. Здесь брали своё — хитростью, силой, наглостью. Здесь жизнь, даже самая грязная и жестокая, била ключом.

Ромария летела чуть позади Тёрна, и её глаза были широко раскрыты. Она никогда не видела столько людей сразу. Никогда не слышала такого шума. Он пугал её — и завораживал. Она смотрела на города, на поля, на дороги, и в её груди что-то сжималось. Это был не её мир. Чужой, огромный, равнодушный. Но где-то там, впереди, за этой шумной, воровской землёй, лежал замок. И ответы. И надежда.

Сирень, летевший впереди, даже не смотрел вниз. Его лицо было каменным, взгляд — устремлённым вперёд. Он не доверял этой земле. Ни её шуму, ни её жизни, ни её ворам. Он знал: за каждым деревом может прятаться стрелок. За каждым холмом — засада.

Они летели над Землёй Воров уже несколько часов. Пора было искать место для привала, что бы понять куда лететь. Но где? В лесу, где могли прятаться разбойники? На поле, где их могли заметить? В городе, среди людей, которые могли раздавить, даже не заметив?

Тёрн огляделся. Впереди, у излучины реки, виднелась старая, полуразрушенная мельница. Крылья её давно сгнили, крыша провалилась, но каменные стены ещё стояли. Вокруг — ни души. Только ветер гулял в пустых проёмах окон.

Он указал туда. Сирень, проследив за его жестом, кивнул. Ромария, всё ещё заворожённая видом человеческих городов, не сразу заметила жест, но послушно направила птицу следом.

Мельница приближалась. И вместе с ней — короткая передышка в земле, которая не прощала ошибок.

Сирень поднялся выше, сделал круг над мельницей и завис в воздухе, вглядываясь в горизонт. Его синие крылья размеренно рассекали воздух, удерживая его на месте. Сверху Земля Воров казалась ещё более хаотичной: дороги петляли, разбегались, сливались, исчезали в перелесках и снова появлялись у городов. Понять, какая из них ведёт к замку, было непросто.

Он опустился ниже, к Тёрну, который уже спешился и проверял крепления седла на уставшей птице.

— Твой рыжий друг, — произнёс Сирень, и в его голосе сквозило привычное недоверие, — он не говорил, какая дорога самая короткая? Или где меньше всего людей?

Тёрн даже не поднял головы. Его пальцы привычно подтягивали паутинные нити, проверяли, не ослабли ли узлы.

— Это не мой друг, — ответил он ровно. — И ничего такого он не говорил.

Сирень хмыкнул. Он ожидал такого ответа. Бескрылый никогда не говорил лишнего. И всё же раздражение кольнуло где-то внутри. Они были в чужой, враждебной земле, без карты, без проводника, и единственный, кто мог бы помочь, остался далеко позади.

— В таком случае, — сказал Сирень, складывая руки на груди, — нам придётся двигаться по главной дороге. Большие тракты всегда ведут к замку. Люди строят их так. Значит, и нам туда.

Ромария, сидевшая на камне у стены мельницы, подняла голову.

— Но там много людей, — сказала она тихо. — Они могут нас заметить.

— Заметить могут везде, — отрезал Сирень. — А на тракте мы хотя бы будем знать, куда лететь. Иначе будем кружить над полями, пока птица не упадёт замертво.

Тёрн молчал. Он смотрел на дорогу, что вилась вдалеке, — широкую, утоптанную, с глубокими колеями от телег. По ней двигались люди. Много людей. Но Сирень был прав: другого пути они не знали.

Он кивнул.

— Летим над трактом. Держимся высоко. Не привлекаем внимания.

Сирень удовлетворённо хмыкнул и взмыл в воздух, давая знак следовать за ним. Ромария поднялась, отряхнула крылья и посмотрела на Тёрна. В её глазах была тревога, но она ничего не сказала. Только кивнула.

Тёрн забрался в седло. Птица, отдохнувшая, но всё ещё уставшая, расправила крылья. Шмель привычно устроился на плече хозяина.

Они взлетели. Впереди лежал тракт — людская дорога.

Ромария летела чуть позади, и её голос, мягкий и задумчивый, пробился сквозь шум ветра.

— Это странно, — сказала она.

Сирень не обернулся, но его крылья чуть замедлили взмах — он слушал.

— Если в этих землях и правда много воров, — продолжила Ромария, глядя вниз, на дорогу, на поля, на далёкие крыши городов, — то почему они располагаются так близко к замку? Разве королева не должна была давно послать стражу? Разве она не видит, что творится у неё под боком?

Тишина повисла в воздухе, нарушаемая только хлопаньем крыльев и далёким гулом человеческой жизни.

Сирень заговорил первым. Его голос был сух, как всегда, но в нём слышалась задумчивость.

— Может, видит. Может, ей выгодно, чтобы воры были здесь, а не где-то ещё. Или у неё не хватает сил, чтобы их прогнать. Люди слабы. Даже их правители.

Тёрн молчал. Он смотрел вниз, на дорогу, на тени в перелесках, на дымы над городами, и думал. Ромария задала правильный вопрос. Слишком правильный. Воры так близко к замку — это не просто беспорядок. Это либо бессилие короны, либо чей-то умысел. И ни то, ни другое не сулило ничего хорошего.

— Может, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, — замок уже не тот, что раньше. Может, королева не правит. Может, она просто... держится.

Ромария посмотрела на него. В её глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой. Если замок — не оплот силы, а осаждённая крепость, то их путь туда может оказаться не спасением, а ловушкой.

Сирень ничего не ответил. Только стиснул челюсти и ускорил полёт.

Впереди, за полями и перелесками, тракт уходил к горизонту. Где-то там, в дымке, должен был показаться замок. Но пока его не было видно.

Тёрн прищурился, вглядываясь в людской поток внизу. Тракт в этом месте расширялся, превращаясь в рыночную площадь — пёструю, шумную, заставленную телегами и лотками. Люди сновали между ними, торговались, кричали, смеялись. Обычная жизнь. Чужая. Огромная.

И вдруг он увидел.

Плащ. Синий, с серебряным шитьём по краю — выцветшим, потрёпанным, но узнаваемым. Точно такой же был на гонце. На том самом, что умирал в лесу, прижимая к груди свиток с королевской печатью.

— Не верю своим глазам, — выдохнул Тёрн, и его пальцы сами сжали поводья. — Этот плащ. Я видел такой у гонца.

Сирень, летевший впереди, резко обернулся. Его взгляд скользнул вниз, нашёл фигуру в синем плаще — невысокого человека, который пробирался через толпу к одному из лотков, — и тут же отвернулся.

— Нам некогда, — отрезал он. — Мы и так потеряли слишком много времени. У тролля. В деревне. На мосту. Каждая задержка — это шанс для Слепых догнать нас.

Ромария подлетела ближе. Её глаза тоже нашли синий плащ, и в них загорелся интерес.

— Подожди, — сказала она мягко, но настойчиво. — Если этот человек носит такой же плащ, он может быть связан с гонцом. Может, он тоже служит королеве. Или знает что-то о том, что происходит в замке.

Она посмотрела на Сирени.

— Мы можем просто подслушать. Осторожно. С высоты. Это не займёт много времени. А если узнаем что-то важное — это сэкономит нам дни пути.

Сирень сжал челюсти. Его крылья дрогнули — он боролся с собой. С одной стороны, осторожность и долг. С другой — голос Ромарии, который он не умел игнорировать.

Тёрн молчал. Он смотрел на человека в синем плаще, который уже остановился у лотка с какой-то едой и о чём-то говорил с торговцем. Обычный человек. Ни оружия, ни стражи. Просто плащ. Но именно такие детали иногда решали всё.

— Быстро, — бросил Сирень наконец, и в его голосе звенело раздражение. — Один круг. Слушаем и улетаем. Если ничего полезного — я больше не останавливаюсь.

Они незаметно опустились на крышу одного из домов, выходящих на рыночную площадь. Солома была старой, пахла пылью и дымом, но держала крепко. Птица прижалась к печной трубе, сливаясь с тенью. Шмель затих на плече Тёрна. Сирень присел у самого края, вглядываясь в толпу. Ромария — рядом, затаив дыхание.

Человек в синем плаще стоял у лотка с фруктами. Он неторопливо перебирал яблоки — красные, с глянцевыми боками, огромные, как головы фей, — и о чём-то говорил с торговкой, сухонькой старушкой в сером платке. Та кивала, улыбалась, подкладывала ему в корзину ещё одно яблоко, самое спелое.

Чуть дальше, у лотка с дешёвыми украшениями, двое детей — мальчишка и девчонка, босые, чумазые, — ловко стащили горсть блестящих побрякушек и, смеясь, бросились в толпу. Торговец, грузный мужчина с красным лицом, дёрнулся было за ними, открыл рот, чтобы крикнуть, но осёкся. Махнул рукой. Вздохнул. Привык.

Человек в синем плаще заметил это. Он расплатился со старушкой, взял корзину и, вместо того чтобы уйти, подошёл к обворованному торговцу. Наклонился, что-то сказал — негромко, почти в ухо. Торговец нахмурился, потом кивнул, потом огляделся и ответил так же тихо.

Разговор было сложно разобрать с такого расстояния. Ветер относил слова, рыночный шум поглощал обрывки фраз. Только интонации: спокойная, почти успокаивающая — у человека в плаще, и усталая, горькая — у торговца.

Сирень прищурился, пытаясь хоть что-то уловить. Ромария подалась вперёд, её белые крылья дрогнули. Тёрн не двигался. Он смотрел на человека в плаще и чувствовал, как метка на груди пульсирует — не больно, но настойчиво. Словно узнавала что-то. Или кого-то.

Человек в плаще вдруг поднял голову. Его взгляд скользнул по крышам — равнодушно, случайно, — и на мгновение задержался на той, где прятались феи. Но он не увидел. Он снова наклонился к торговцу, сказал что-то последнее, хлопнул его по плечу и пошёл прочь, растворяясь в толпе.

Сирень выдохнул.

— Ничего не слышно, — процедил он. — Пустая трата времени.

Ромария нахмурилась.

— Нет, — сказала она тихо. — Он не просто покупал яблоки.

Тёрн молчал. Он смотрел вслед синему плащу, исчезающему в толпе...

Тёрн не отрывал взгляда от синего плаща, пока тот мелькал в толпе. Человек двигался неспешно, но уверенно, лавируя между телегами и лотками, и в его движениях не было суеты — только спокойная, отработанная привычка быть незаметным.

— Он уходит, — сказал Тёрн тихо.

Сирень уже поднялся.

— Тем лучше. Летим дальше.

— Нет, — Ромария встала рядом. — Мы должны посмотреть. Хотя бы куда он идёт. Тёрн останься здесь, птица привлечёт внимание.

Сирень сжал челюсти, но спорить не стал. Они взлетели, держась низко над крышами, скользя в тенях печных труб и голубятен. Синий плащ мелькнул в последний раз у старого, покосившегося дома на краю площади — и исчез за углом.

Они ускорились. Обогнули трубу, пролетели над узким переулком, заставленным бочками и старыми ящиками, и зависли у края крыши, вглядываясь вниз.

Никого.

Только доска на стене дома — старая, рассохшаяся — лениво покачивалась на одном гвозде, поскрипывая в такт ветру. Словно её только что задели. Или сдвинули.

Сирень спустился ниже. Приблизился к доске, вгляделся. За ней, в тени, угадывался проход. Узкий, тёмный, скрытый от посторонних глаз. Вход, которого не должно было быть в обычном доме.

— Там, — шепнул он.

Ромария опустилвсь рядом. Птица осталась на крыше с Тёрном, шмель притаился у неё под крылом.

Проход вёл в небольшую комнату без окон. Единственный свет падал из щели в потолке — узкий, пыльный луч, в котором кружились пылинки. Внутри стояли двое.

Человек в синем плаще. И другой — в таком же, только темнее, почти чёрном. Они говорили тихо, но в замкнутом пространстве каждое слово звучало отчётливо.

— В окрестных городах всё как обычно, — докладывал первый, тот, что покупал яблоки. — Люди напуганы, но держатся. Воры — как всегда. Никаких признаков бунта. Никаких следов Ведьмы.

Второй кивнул, делая пометки в маленькой книжечке.

— Королева будет довольна. Она хочет знать всё. Каждую мелочь. Особенно о чужаках. Кто приходит, кто уходит, что говорят.

— Чужаков мало, — ответил первый. — Торговцы, бродяги. Никого подозрительного.

Они замолчали, обмениваясь какими-то бумагами. Сирень и Ромария замерли в тени у входа, боясь дышать.

Шпионы. Люди королевы. Она не просто сидела в замке — она следила. Знала, что творится в её землях. Знала о Ведьме? Возможно. Но что она сделает, когда к ней явятся три феи с королевским свитком и вестью о гибели королевства?

Ромария чуть сжала руку Сирени. В её глазах читалось облегчение, смешанное с тревогой. Королева искала правду. 

Гонец в синем плаще уже развернулся к выходу, поправил корзину с яблоками, собираясь уходить, но второй — тот, что в тёмном плаще, — вдруг поднял руку, останавливая его.

— Постой, — сказал он тихо, и в его голосе появилась новая, тяжёлая интонация. — От Александра давно не было вестей.

Первый замер. Его спина напряглась.

— Он ушёл в деревню за лесом и с тех пор — ничего. Ни донесения, ни знака. Похоже, он пополнил список наших мертвых товарищей.

В комнате повисла тишина. Пылинки кружились в луче света, и в этой тишине каждое слово падало тяжело, как камень в воду.

— Тех, кто сгинул в расследовании.

— Но в отличие от остальных, которые шпионили на окраинах, он искал информацию в деревне за лесом. Ты знаешь, что это значит.

Первый медленно кивнул.

— Значит, дело совсем плохо. Если даже там...

Он не закончил. Второй мрачно кивнул.

— Королева должна знать.

Они замолчали. Первый поправил корзину, и в этом жесте было что-то потерянное, почти скорбное.

— Иди. И будь осторожен. Что бы там ни было, оно приближается.

Первый кивнул и вышел через ту же потайную доску, что и вошёл. Второй остался, склонившись над своей книжечкой, но писать не спешил. Просто стоял, глядя в пустоту.

Сирень и Ромария замерли в тени. Александр. Гонец. Тот самый, которого Тёрн и Еэль нашли умирающим в лесу, со стрелой в боку и свитком в руках. Он был шпионом королевы. Он искал правду о Ведьме. И погиб, не дойдя до замка.

Но его дело — его свиток, его правда — ещё жило. И теперь оно было в руках трёх фей, которые прятались, слушая, как шпионы королевы поминают павшего товарища.

Сирень и Ромария выскользнули из потайного прохода и взмыли вверх, к крыше, где ждал Тёрн. Он сидел в седле, держа поводья, и смотрел на них — спокойно, выжидающе. Птица под ним переступала с лапы на лапу, шмель гудел над плечом.

— Что узнали? — спросил Тёрн.

Сирень опустился на край печной трубы, сложил крылья и, не глядя на Тёрна, пересказал услышанное.

— Нужно отдать свиток им, — произнёс Тёрн. — Шпионам. Они доберутся до замка быстрее, чем мы. Они знают дороги. Знают, как не привлекать внимания. Если правда должна дойти до королевы, пусть её несут те, кто создан для этого.

Сирень резко вскинул голову.

— У людей этот свиток проще украсть. Ты видел, что творится в этих землях. Воры на каждом углу. Дети воруют побрякушки среди бела дня. Торговцы даже не кричат им вслед — привыкли. И ты хочешь отдать самое важное, что у нас есть, в руки людей, которые ходят по этим улицам в ярких плащах, как мишени?

Он не дал Тёрну ответить.

— А их расследование? Ты слышал, что я рассказал. Они тянут. Собирают слухи, записывают в книжечки, докладывают. А Ведьма не ждёт. Слепые не ждут. Если мы отдадим свиток им, он пролежит в чьей-то сумке ещё девять лун, пока королева соизволит его прочесть. А к тому времени, может, и замка уже не будет.

Ромария, слушавшая молча, наконец заговорила. Её голос был мягким, но в нём звучала твёрдость.

— Сирень прав. Мы не можем отдать свиток. Это наша ноша. И мы должны донести её сами.

Сирень бросил на неё быстрый взгляд — не благодарный, но признательный. Тёрн молчал. Он смотрел вниз, на рыночную площадь, на людей, на шпиона в синем плаще, который уже растворился в толпе. И медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Летим дальше.

Птица расправила крылья.

Ромария открыла рот, чтобы что-то добавить, но вдруг Тёрн напрягся. Метка на груди вспыхнула — не болью, а холодом, предупреждением. Он резко обернулся, но было поздно.

Сверху, с соседней крыши, что-то метнулось. Сеть. Тонкая, блестящая в солнечном свете, с маленькими тёмными грузилами по краям. Она раскрылась в воздухе, как хищный цветок, и рухнула на них.

Птица вскрикнула, забилась, запутываясь крыльями в ячейках. Сирень рванулся вверх, но грузила уже тянули края вниз, смыкая ловушку. Ромария вскрикнула, придавленная к черепице. Тёрн попытался выхватить меч, но сеть опутала руки, прижала к телу.

Шмель успел выскользнуть. Он взвился в воздух с яростным, пронзительным жужжанием и бросился на нападавшего — смуглого мужчину с хитрым взглядом, который уже перепрыгивал на их крышу, ухмыляясь.

— Ах ты, мохнатый!

Мужчина с размаху ударил шмеля ладонью. Тот отлетел, ударился о печную трубу и упал на черепицу, оглушённый, слабо шевеля лапками.

— Мелкая дрянь, — прошипел вор, потирая укушенное место. Но ухмылка быстро вернулась. Он присел над сетью, оглядел добычу — трёх фей и птицу, — и его глаза алчно блеснули.

— Редкий товар, — пробормотал он. — Очень редкий. Господин оценит.

Он ловко, не тратя лишних движений, сгрёб сеть вместе с пленниками, перевалил через край крыши и сбросил вниз, где уже стоял раскрытый мешок. Тёмный, грубый, пахнущий пылью и луком. Феи упали в него кучей, птица забилась рядом, и горловина тут же затянулась.

Темнота. Теснота. Тряска — вор взвалил мешок на плечо и куда-то понёс. Снаружи доносились только его шаги, рыночный шум и далёкий, затихающий гул города.

Тёрн лежал, придавленный сетью и телами спутников, и смотрел в темноту. Метка на груди пульсировала. Шмель остался там, на крыше. Оглушённый. Один.

Сирень, извиваясь в тесноте мешка, всё же сумел подтянуть руку к поясу. Пальцы сомкнулись на рукояти меча из рыбьей чешуи. Он потянул, высвобождая лезвие — трудное, медленное движение в опутавшей их сети. Ещё немного — и он разрежет ловушку, а потом и мешок. Они выберутся. Они…

Снаружи раздался голос вора — будничный, почти рассеянный.

— Чуть не забыл.

Горловина мешка развязалась, и внутрь хлынул свет. Феи зажмурились. Над ними нависло лицо смуглого мужчины — он заглядывал внутрь, оценивая добычу. Его рука нырнула в карман и извлекла что-то круглое, сморщенное, похожее на высохший гриб.

— Спите спокойно, крылатые, — усмехнулся он. — Господин любит, чтобы товар был целым.

Он сжал гриб в пальцах. Тот хрустнул, рассыпаясь, и в мешок полетела мелкая фиолетовая пыль. Она мерцала в луче света, кружилась, оседала на лицах, на крыльях, на сети.

Сно-гриб. Тёрн слышал о таком — редкая дрянь, которую использовали охотники за диковинными тварями. Достаточно одного вдоха.

Он попытался задержать дыхание, но пыль уже попала в нос, в рот, в лёгкие. Фиолетовое мерцание заполнило всё. Веки налились свинцом. Руки ослабли. Меч Сирени выпал из пальцев, на дно мешка.

Ромария успела только слабо всхлипнуть, прежде чем провалиться в темноту. Птица затихла.

Тёрн боролся ещё мгновение. Метка на груди вспыхнула — словно пыталась разбудить его, выжечь сон, — но фиолетовая тьма оказалась сильнее. Он почувствовал, как мешок снова затянули, как вор взвалил его на плечо и куда-то понёс. А потом не стало ничего.

Только темнота. Глубокая. Сонная.

А потом — свет. Резкий, режущий, чужой. Тёрн бежал. Нет, не бежал — его тело двигалось, но он не управлял им. Он смотрел чужими глазами. Чувствовал чужие мышцы. Лес вокруг был не таким, как всегда. Слишком низкий. Слишком тесный. Ветви цеплялись за плечи, но существо, чьими глазами он смотрел, не замечало их.

Метка на груди обожгла. Даже сквозь сон, сквозь фиолетовую муть сно-гриба, Тёрн почувствовал, как серебряный узор вспыхнул, пульсируя в такт чужому сердцу. Он хотел закричать, но не мог. Это был не его рот.

Существо остановилось. Впереди, между низкими стволами, мелькнула фигура. Женщина. В сером платке, с корзиной в руках. Она наклонялась, срывала грибы, не замечая ничего вокруг. Существо смотрело на неё. Тёрн чувствовал его голод — не физический, другой. Глубже. Страшнее.

Рука существа вытянулась вперёд. Длинная, неестественно тонкая, с пальцами, вывернутыми под неправильными углами. Между ними уже зарождалось серебристое свечение. Нити.

Женщина подняла голову. Её лицо — простое, усталое, с морщинами у глаз — исказилось. Рот открылся в беззвучном крике. Глаза расширились, заполнились ужасом. Она увидела. Увидела то, чьими глазами смотрел Тёрн.

Вспышка. Боль. Метка загорелась так, что Тёрн почувствовал, как его собственная кожа плавится. Он попытался закричать — и не смог.

Темнота.

А потом — снова свет. Другой. Тусклый, серый. Он был где-то ещё. Не в лесу. В пустоте. Вокруг — ничего, только серая мгла и далёкий, надрывный лай пса. И голоса. Много голосов. Они звучали со всех сторон, наслаивались друг на друга, шипели, плевались словами.

— Урод. — Бескрылый. — Ты никто. — Зачем Хранитель оставил тебя? — Ты не должен был выжить. — Тень. — Грязь. — Ничтожество.

Тёрн попытался закрыть уши, но у него не было рук. Не было тела. Только сознание, запертое в этой серой, воющей пустоте. Он пытался проснуться. Рванулся изо всех сил, цепляясь за боль в метке, за остатки себя. Вырваться. Вырваться. ВЫРВАТЬСЯ.

Вспышка.

Деревня. Он видел её сверху, с высоты, которая не принадлежала ему. Дома, улочки, колодец. И тела. Много тел. Они лежали в пыли, на порогах, у заборов — сломанные куклы с пустыми лицами. А он... существо, чьими глазами он смотрел, склонялось над одним из них.

Кузнец лежал на земле, грудь ещё вздымалась, но глаза уже остекленели. Из его рта, из глаз, из ушей сочился серебристый свет. Он поднимался тонкими струйками и втягивался в пальцы существа. В его нити.

Вокруг был хаос. Горели дома. Кричали люди — те, кто ещё мог кричать. Слепые в мантиях двигались между телами, и их нити тянулись к новым жертвам. А существо, чьими глазами смотрел Тёрн, стояло в центре этого и пило. Просто пило.

Метка горела. Он не знал, что это было. Сон? Видение? Чужая память? Но он знал одно: то существо, чьими глазами он смотрел, было голодно. И оно было связано с ним. Крепче, чем он думал.

Темнота не отпускала. Она сжималась, пульсировала, рождала образы — и Тёрн не мог закрыться от них, не мог отвернуться.

Слепые в грязно-бурых мантиях двигались между телами, и их серебряные нити тянулись к тем, кто ещё дышал.

Оно не спешило. Оно искало.

И нашло.

Фея. Маленькая фигурка, прижатая к земле серебряной нитью. Крылья бились в отчаянной попытке вырваться. Тёрн не видел лица. Образ заплывал кровью. Только тело, содрогающееся в агонии.

Хруст. Хитин треснул, мембрана лопнула, и серебристая кровь брызнула на утоптанную землю.

И тогда Тёрн услышал крик.

— НЕТ!

Голос Еэль. Её голос — полный боли, ужаса, отчаяния. Тёрн рванулся всем своим существом, всей своей волей. Она была здесь. Слепой убил её.

Фея обмякла. Крылья безжизненно распластались по земле. Существо отбросило её, как пустую оболочку, и выпрямилось, ища следующую жертву.

Он рванулся. Всем своим существом, всей своей волей, всей болью, которую несла метка. Только не она. Не Еэль.

Темнота разорвалась.

Тёрн открыл глаза.

Мягкий свет. Не солнечный — от масляных ламп, развешанных по стенам. Он был в подвале. Низкий каменный потолок, покрытый паутиной и копотью. Земляной пол, утоптанный, с лужицами пролитого пива и воска. Пахло плесенью, старым деревом, кислым элем и чем-то сладковатым — может, остатками сно-гриба.

Где-то наверху, за дощатым потолком, слышались голоса. Мужские. Грубые, оживлённые, с хриплым смехом. Звенели кружки, стучали по столу. Они говорили о чём-то — о цене, о товаре, о глупом купце, которого обвели вокруг пальца. Обычный разговор воров, делящих добычу.

Тёрн попытался пошевелиться и не смог. Он был в банке. Стеклянной, круглой, с широким горлом, заткнутым грубой тряпкой, пропитанной чем-то едким — чтобы фея не очнулась раньше времени или не смогла дышать полной грудью. Стекло было мутным, в разводах, с царапинами, но он видел сквозь него.

Рядом стояли другие банки.

В одной — Ромария. Она лежала на боку, её золотые волосы рассыпались по дну, белые крылья-лепестки были примяты стеклом. Грудь едва заметно вздымалась. Жива. Спит.

В другой — Сирень. Он сидел, привалившись спиной к стенке, и его чёрное лицо было искажено — не сном, а бессильной яростью. Одна рука сжимала пустоту там, где должен был быть меч. Тоже жив. Тоже в ловушке.

Птица была в клетке. Грубой, деревянной, сбитой наспех, но крепкой. Прутья были слишком тесными, чтобы расправить крылья. Она сидела, нахохлившись, вжав голову в плечи, и смотрела на Тёрна круглым, блестящим глазом. Клюв был приоткрыт, но она молчала — то ли охрипла, то ли поняла, что кричать бесполезно.

Шмеля не было.

Тёрн перевёл взгляд дальше. Подвал был заставлен вещами. Украденными. Он понял это сразу — слишком много всего, слишком разного, без порядка, без смысла. Серебряные подсвечники, потемневшие от времени, стояли рядом с грубыми глиняными кружками. Шёлковый платок, расшитый золотой нитью, был небрежно брошен на ржавый меч с треснувшей рукоятью. Книги в кожаных переплётах, с разбухшими от влаги страницами, валялись в углу, как ненужный хлам. Сундуки, шкатулки, карманные часы, тряпичные куклы, монеты разных королевств — всё, что можно было унести, спрятать, перепродать.

И ещё одна банка. В углу, чуть поодаль.

В ней сидела фея. Тёрн не знал её. Не из Древа Ду — другие крылья, другая кожа, другое лицо. Чужая. Из другого народа. Из другого Древа, которое, может быть, уже пало, а может, ещё держалось, потеряв своих детей.

Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Тёрна. В её глазах не было ни надежды, ни страха — только пустота. Словно она уже смирилась. Словно ждала, когда всё закончится.

Тёрн отвёл взгляд. Метка на груди всё ещё пульсировала, но уже не жгла — просто напоминала о себе. О том, что он видел. О деревне. О кузнеце. О фее, которую убили у него на глазах. О крике Еэль.

Он не знал, что из этого было правдой, а что — порождением сно-гриба и связи с существом. Но он знал одно: они в ловушке. И где-то там, наверху, сидят те, кто их поймал. Смеются. Пьют. Делят добычу.

Сирень пошевелился. Его чёрное лицо было прижато к стеклу, и сквозь мутные разводы Тёрн видел его глаза — злые, усталые, но живые.

Голос донёсся приглушённо, словно через толщу воды, но слова были разборчивы.

— Я пытался столкнуть банку. Но это опасно. Стекло может треснуть, поранить. Мы не знаем, насколько оно крепкое.

Он замолчал, переводя дыхание. Его крылья, примятые теснотой, дрогнули, но он сдержался.

— Эти воры обсуждали нас, пока ты спал. У них есть покупатель. Делает из крыльев фей броши. Дорогие, говорят. Знатные дамы носят.

Он посмотрел на Тёрна, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мрачную усмешку.

— Так что ты в безопасности, бескрылый. Твои обломки ему не нужны.

Тёрн ничего не ответил. Он смотрел на Сирени сквозь мутное стекло, и где-то внутри, под слоями усталости и боли, шевельнулось что-то странное. Не обида. Не злость. Он давно привык к таким словам. Но сейчас, в этой банке, в этом подвале, в окружении украденных вещей и пленённых фей, они прозвучали иначе.

Сирень не хотел его задеть. Он просто сказал правду. И в этой правде, как ни странно, было что-то почти... утешительное. Его не убьют ради броши. У него есть время.

Он перевёл взгляд на Ромарию. Она всё ещё спала, и её золотые волосы светились даже в тусклом свете масляных ламп. Её крылья — белые, прекрасные, — были примяты стеклом. Если покупатель делает броши из крыльев, то она — самая ценная добыча.

Тёрн сжал кулаки. Стекло было холодным. Но он уже думал.

В этот момент наверху хлопнула дверь, и по лестнице загрохотали тяжёлые шаги. В подвал спустился мужчина — тот самый, что схватил их на крыше.

Он прошёл мимо банок, даже не взглянув на пленников, и остановился у стола, заваленного украденным добром. Его пальцы, грубые и ловкие, пробежались по серебряным подсвечникам, отодвинули шёлковый платок, наткнулись на небольшую шкатулку. Он открыл её, и в тусклом свете ламп блеснули зелёные камни.

Вор хмыкнул, вытащил одно украшение — тонкую цепочку с изумрудной подвеской, — и поднёс к свету. Камень заиграл, рассыпая зелёные искры.

— Эй, Жирный! — крикнул он, не оборачиваясь, куда-то вверх, к открытому люку. — Глянь, какая штука. Думаю, жене подарить. Она у меня любительница изумруда. Оценит.

Сверху донёсся неразборчивый ответ и грубый смех. Вор хмыкнул, сунул цепочку в карман и уже развернулся, чтобы уходить, как вдруг его взгляд упал на банки.

Он остановился. Приблизился. Наклонился, разглядывая Ромарию. Её золотые волосы, белые крылья, мирно спящее лицо.

— А эта... — протянул он задумчиво, — хороша. Очень хороша. Покупатель озолотит.

Он выпрямился, хлопнул ладонью по стеклу банки Сирени — так, что тот отдёрнулся, — и расхохотался.

— Сидите тихо, крылатые. Скоро за вами придут.

И, насвистывая что-то весёлое, поднялся по лестнице. Люк захлопнулся. В подвале снова стало тихо. Только масляные лампы потрескивали, да где-то в углу тихо всхлипывала чужая фея.

Тёрн даже не проводил его взглядом. Его глаза были прикованы к столу — туда, где среди груды украденного добра, между серебряным подсвечником и шёлковым платком, лежали они.

Два чёрных меча. С зазубренными лезвиями, с рукоятями, обмотанными потёртой кожей. Подарок рыжего человека. Рядом, чуть поодаль, тускло поблёскивал меч из рыбьей чешуи — оружие Сирени. Воры сняли с них всё, что можно было снять, и бросили в общую кучу, как безделушки.

Тёрн вслушался в голоса наверху. Воры всё ещё смеялись, звенели кружками, обсуждали что-то — кажется, цену за партию краденого сукна. Они были расслаблены. Уверены. Не ждали угрозы от крошечных существ, запертых в стеклянных банках.

— Что ты задумал?

Голос Сирени прозвучал приглушённо, но твёрдо. Тёрн перевёл взгляд. Сирень смотрел на него сквозь мутное стекло, и в его чёрных глазах читалось напряжение. Он тоже заметил мечи. И понял, куда смотрит Тёрн.

— Что бы ты ни задумал, помни: любая ошибка может стать последней. Мы в стекле. Одно неверное движение — и мы порежемся раньше, чем доберёмся до оружия. А Ромария...

Она пошевелилась. Её ресницы дрогнули, и она медленно, сонно открыла глаза. Золотистые, ещё затуманенные сном, они не сразу сфокусировались. Она приподнялась на локте, коснулась лбом холодного стекла и замерла, оглядываясь.

— Где мы? — прошептала она, и её голос дрогнул.

Ей никто не ответил.

Ромария упёрлась ладонями в грубую ткань и надавила. Тряпка не поддалась. Она была вбита в горло банки плотно, как пробка в бочку, и пропитана чем-то едким — запах ударил в нос, острый, химический, от которого сразу закружилась голова. Ромария закашлялась, отдёрнула руки и прижалась спиной к противоположной стенке банки, часто дыша.

— Не получается, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Слишком плотно. И запах... я не могу.

Она посмотрела на свои ладони — золотистую кожу уже начало щипать, словно от крапивы. Она вытерла их о край своей накидки и снова подняла глаза. На Тёрна. На Сирени. На чужую фею в углу, которая даже не смотрела в их сторону.

Голос Сирени, приглушённый, но твёрдый, донёсся до неё сквозь мутную преграду.

— Всё будет хорошо. Я что-нибудь придумаю.

Ромария посмотрела на него. На его чёрное лицо, искажённое бессильной яростью. На синие крылья, примятые теснотой. На руку, всё ещё сжимающую пустоту там, где должен был быть меч. Он был заперт, как и она. Беспомощен, как и она. Но он всё равно говорил эти слова. И она, вопреки всему, хотела им верить.

Тёрн уже всё решил.

Он качнулся — всем телом, вкладывая вес в движение. Банка дрогнула, но устояла. Он ударил снова. Плечом. Ещё раз. Ромария что-то крикнула — он не разобрал слов, только видел, как её губы шевелятся за мутным стеклом. Сирень смотрел на него, расширив глаза.

Тёрн ударил ещё раз. Банка накренилась. Потеряла равновесие. И полетела вниз.

Звон разбитого стекла разорвал тишину подвала. Осколки брызнули в стороны, сверкнув в свете масляных ламп. Тёрн упал на земляной пол, перекатился. По ладони текла кровь — тонкий порез от осколка, — но он даже не заметил.

— Ты с дуба рухнул? — голос Сирени, приглушённый стеклом, но полный ярости и изумления. — Что ты творишь?

Тёрн не ответил. Он уже бежал к столу. Босые ноги хрустели по осколкам, но он не замедлялся. Мечи. Чёрные мечи. Они лежали там, среди украденного хлама, и он должен был добраться до них раньше, чем воры спустятся вниз.

Наверху стихли голоса. Смех оборвался. Повисла тишина — тяжёлая, звенящая. А потом раздался звук отодвигаемого засова.

Тёрн схватил мечи. Пальцы сомкнулись на знакомых рукоятях. Холодная сталь. Зазубренное лезвие. Он выдернул их из кучи хлама и обернулся к лестнице.

Люк распахнулся, и в подвал ввалился вор. Тот самый — смуглый, с хитрым лицом и быстрыми глазами. В одной руке он держал масляную лампу, в другой — короткий нож, которым, видимо, резал хлеб наверху. Он был в расстёгнутой рубахе, и от него разило пивом и потом.

— Что за...

Он осёкся, увидев разбитую банку. Осколки стекла блестели на земляном полу. Феи внутри не было. Он поднял лампу выше, оглядываясь, и сделал шаг вперёд, к столу.

В этот момент Тёрн прыгнул.

Он вылетел из тени, куда забился, пока вор оглядывал подвал. Два чёрных меча сверкнули в свете лампы, описав короткую, точную дугу. Лезвия полоснули по щеке вора — две ровные, параллельные линии, из которых тут же хлынула кровь.

Вор взревел, отшатнулся, выронил лампу. Она упала на пол, но не разбилась — только покатилась, бросая пляшущие тени на стены. Нож выпал из его пальцев и звякнул о камень. Он схватился за щёку, и его глаза, полные боли и изумления, уставились на крошечную фигуру, стоящую на краю стола.

Тёрн смотрел на него. В одной руке — меч, в другой — второй. Кровь вора капала с лезвий на стол, оставляя тёмные дорожки.

— Ты... — выдохнул мужчина. — Мелкая тварь...

В этот момент сверху загрохотали шаги, и в подвал ввалился второй вор — тот, кого первый называл Жирным. Крупный, плечистый, с густой бородой и маленькими, заплывшими глазками. В руке он сжимал дубину — тяжёлую, окованную железом, явно прихваченную на бегу.

Он замер на последней ступени, оценивая сцену: напарник, кровь на щеке, лампа валяется, банка разбита. А на столе — крошечная фигура с двумя чёрными мечами.

— Какого... — начал он, но Тёрн уже двигался.

Он прыгнул не на второго вора — на первого. Тот всё ещё сидел на полу, прижимая ладонь к рассечённой щеке, и не успел среагировать. Тёрн вцепился в его рубаху, рванул ворот и забрался под одежду — в темноту, в тепло, в тесноту, где его не могли достать.

Вор заорал, попытался сбросить его, но Тёрн уже работал мечами. Короткие, злые взмахи — не чтобы убить, чтобы ранить, чтобы посеять панику. Лезвия вспарывали ткань и кожу, оставляя неглубокие, но болезненные порезы на груди, на животе, на боках. Кровь текла ручьями, пропитывала рубаху, капала на пол.

— Сними его! СНИМИ ЕГО! — орал первый вор, катаясь по полу и молотя руками по собственной груди.

Жирный бросился к напарнику, попытался ухватить Тёрна сквозь ткань, но тот был слишком быстр, слишком мал, слишком зол. Он перемещался под рубахой, как зверь в норе, и каждый раз, когда Жирный почти нащупывал его, отвечал новым порезом — по пальцам, по ладони, по запястью.

— Да стой ты! — рычал Жирный, отдёргивая окровавленную руку.

Но Тёрн не останавливался. Он не мог остановиться. Пока он двигался, он был жив. Пока он резал, он был опасен. Пока они боялись, у него был шанс.

Сирень смотрел на всё это сквозь мутное стекло. Тёрн, забравшийся под рубаху вора и кромсающий его изнутри. Жирный, орущий и пытающийся ухватить невидимого врага. Кровь на полу, лампа, катающаяся по земле, тени, пляшущие по стенам. Хаос. И в этом хаосе — шанс.

Он качнулся. Банка дрогнула. Он ударил плечом — раз, другой. Стекло было толстым, но он был воином. Он знал, куда бить. Знал, что падение будет жёстким. Знал, что может не успеть.

Банка накренилась. Полетела вниз.

Удар. Звон стекла. Боль — острая, вспыхнувшая в затылке, когда он ударился головой о край собственной ловушки. Перед глазами поплыли круги, но он уже двигался. Вскочил, пошатнулся, удержался на ногах. Кровь текла по шее из небольшого пореза за ухом, но он не чувствовал её.

Воры не заметили. Они были слишком заняты Тёрном — тот всё ещё кромсал первого изнутри, а Жирный пытался его достать, матерясь и размазывая кровь по рубахе напарника.

Сирень не стал ждать. Он рванулся вверх, к столу. Крылья, примятые долгим пленом, слушались плохо, но ему не нужно было лететь далеко. Всего несколько взмахов — и он у цели.

Меч из рыбьей чешуи лежал там же, где и прежде, — среди украденного хлама, между серебряным подсвечником и шёлковым платком. Сирень схватил его. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти. Холодная чешуя. Острое лезвие. Он выдернул меч из кучи и обернулся.

Воры всё ещё не видели его. Тёрн всё ещё рвал первого изнутри. Жирный всё ещё пытался помочь, бестолково молотя по напарнику.

Сирень расправил крылья. Теперь у него был меч. Теперь он был не пленником. Теперь он был тем, кем родился, — стражем.

Сирень не колебался. Он выставил меч вперёд, прижал крылья к телу и рванулся в воздух — быстро, как стрела, выпущенная из лука. Жирный стоял к нему спиной, всё ещё пытаясь ухватить Тёрна сквозь окровавленную рубаху напарника. Он не видел опасности. Не слышал свиста крыльев.

Лезвие из рыбьей чешуи вошло ему в горло — точно, глубоко, по самую рукоять. Сирень пролетел дальше, вырывая меч из раны, и замер в воздухе, оборачиваясь.

Жирный замер. Его руки медленно поднялись к горлу, пальцы наткнулись на горячую, хлещущую кровь. Он попытался вдохнуть — и не смог. Только странный, булькающий стон вырвался из его груди. Глаза закатились. Он пошатнулся, сделал шаг к лестнице, цепляясь за ступени окровавленными пальцами. Подтянулся. Ещё шаг. Кровь заливала его грудь, плечи, капала на деревянные ступени. Он хотел выбраться, хотел спастись, но тело уже не слушалось. На полпути к люку он обмяк и рухнул вниз, скатившись обратно в подвал. Глухой удар. Тишина.

Первый вор всё ещё мучился на полу. Он больше не кричал — только хрипел, сжимая живот, и его ноги скребли по земляному полу. Его рубаха была изорвана в клочья, кожа под ней — сплошное месиво из порезов и крови. А потом он вдруг замер. Его тело выгнулось дугой, из горла вырвался последний, сдавленный хрип, и он обмяк.

Из его живота, из длинного, рваного надреза, показалось лезвие. Чёрное, зазубренное, блестящее от крови. Оно двинулось вверх, расширяя рану, и из неё, весь в крови, выбрался Тёрн.

Он был страшен. Серое лицо залито алым, волосы слиплись, в глазах — ни торжества, ни ужаса. Только пустота. Усталая, мрачная пустота. Он встал на колени на теле мёртвого вора, держа в каждой руке по мечу, и кровь капала с лезвий на пол, смешиваясь с той, что уже пропитала землю.

Сирень завис в воздухе, глядя на него. Его собственный меч был в крови. Горло Жирного — разорвано. Два мёртвых вора. Четыре освобождённых феи. И Тёрн, стоящий посреди этого, как воплощение самой тьмы.

Ромария в своей банке замерла, прижав ладони к стеклу. Её глаза были широко раскрыты, губы дрожали. Она видела всё. И не могла отвести взгляд.

Тёрн медленно поднялся. Вытер один меч о рубаху мёртвого вора, потом второй. И посмотрел на Сирени.

— Открой её, — сказал он хрипло. — И птицу.

Сирень ничего не ответил. Только кивнул.

Сирень подлетел к банке Ромарии. Один точный взмах — и меч из рыбьей чешуи рассёк тугую тряпку, пропитанную едким составом. Та лопнула, и Ромария, оттолкнувшись от стеклянных стенок, вылетела наружу. Её белые крылья дрожали, но она уже двигалась — к клетке с птицей.

— Открой, — сказала она, и Сирень, не говоря ни слова, перерубил верёвку, удерживавшую дверцу. Птица выбралась наружу, встряхнулась, расправила крылья и тут же прижалась к Ромарии, ища защиты.

Ромария уже смотрела в угол. Туда, где в своей банке сидела чужая фея. Та самая, с пустыми глазами, которая, казалось, уже смирилась со всем. Ромария подлетела к стеклу и прижала ладонь к холодной поверхности.

— Ей тоже нужно помочь, — сказала она, оборачиваясь.

Сирень посмотрел на неё, потом на чужую фею. Его лицо ничего не выражало, но он подлетел и одним движением рассёк тряпку на её банке.

Фея выбралась наружу медленно, неуверенно, словно не веря, что свободна. Она была старше их — крылья, похожие на сухие листья, потускнели от времени и плена, а в глазах стояла вековая усталость. Она зависла в воздухе, переводя взгляд с Сирени на Ромарию.

— Спасибо, — прошептала она. Голос был тихим, надтреснутым, но искренним.

Её взгляд на мгновение задержался на Тёрне — на его окровавленном лице, на чёрных мечах в руках, на пустоте в глазах. Она ничего не сказала. Только быстро отвернулась и, взмахнув крыльями, устремилась к люку. Ещё мгновение — и она исчезла в темноте проёма, растворилась в ночи.

Тёрн не смотрел ей вслед. Он шёл по полу, покачиваясь, ступая по осколкам стекла и лужам крови. Его босые ноги оставляли красные следы. Он прошёл мимо изумрудного украшения — того самого, что вор хотел подарить жене. Оно выпало из кармана во время боя и теперь лежало в пыли, тускло поблёскивая зелёными искрами. Тёрн даже не взглянул на него.

Он добрался до ножки стола и тяжело опустился на пол, привалившись спиной к дереву. Мечи положил рядом, на землю. Потом стянул с себя край лохмотьев, оторвал кусок и начал медленно, устало оттирать кровь с лица. Она была повсюду — на щеках, на лбу, на шее, в волосах. Чужая кровь. Кровь врага.

Он тёр и тёр, но она не отмывалась до конца. Только размазывалась, въедаясь в серую кожу, оставляя тёмные разводы.

Ромария подлетела к нему. Опустилась рядом, прямо на холодный, залитый кровью пол, не заботясь о своих белых крыльях. Её золотые волосы, испачканные пылью и копотью, рассыпались по плечам. Она протянула руки и мягко, но настойчиво перехватила его ладони — те самые, что яростно, до боли тёрли серую кожу, пытаясь стереть с неё чужую кровь.

— Эй, — сказала она тихо, и её голос был как тёплая вода. — Тише. Ты всех спас.

Тёрн замер. Его руки дрожали в её ладонях. Он поднял на неё глаза — голубые, усталые, полные чего-то, чему он сам не знал имени. И заплакал.

Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы потекли по его серым щекам, смешиваясь с разводами крови, оставляя чистые дорожки. Он не отворачивался. Не прятал лица. Просто смотрел на неё и плакал.

Ромария ничего не сказала. Она не стала утешать его словами, не стала гладить по голове, не стала обещать, что всё будет хорошо. Она просто держала его руки в своих и была рядом. Этого было достаточно.

Сирень стоял поодаль, сжимая меч. Он смотрел на них — на Ромарию, сидящую на коленях перед Тёрном, на их соединённые руки, на слёзы, текущие по серому лицу. Он отвернулся. Подошёл к птице и молча проверил, не ранена ли она. Цела. Значит путь еще не окончен.