fairytale. Крылья.

Чёрные Камни. Прошёл день после встречи с лучником.

Еэль стояла у края каменной чаши, где за ночь собиралась роса. Вода была холодной, прозрачной, и в ней отражалось серое небо, затянутое низкими облаками. Она зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо. Капли побежали по зелёной коже, по серебристому следу на щеке, по шее. Холод взбодрил, но не прогнал тяжесть, поселившуюся внутри после той ночи.

Она выпрямилась и осторожно размяла крыло.

Оно заживало. Быстро — быстрее, чем она ожидала. Снадобья Ландыша делали своё дело: мазь из сушёных трав и речного мха, тугие повязки из паутины, настои, от которых тянуло в сон, но которые сращивали хитин и мембрану. Ещё несколько дней — и можно будет пробовать летать. Не в бой. Просто подняться в воздух, почувствовать ветер, забыть на мгновение, что она привязана к земле.

Она вздохнула.

Лагерь внизу просыпался. Кто-то разводил костёр из сухих травинок, кто-то менял повязки раненым, кто-то просто сидел, глядя в пустоту. Жизнь теплилась — хрупкая, едва заметная, но живая. Еэль смотрела на них сверху и чувствовала знакомую тяжесть. Ответственность. Сирень оставил её за главную. И она не имела права на слабость.

Она снова коснулась щеки. Метка. Серебристый узор, проступивший на месте ожога. Его видели все. Кто-то косился с тревогой, кто-то — с жалостью, кто-то, как Клён, просто молча отводил взгляд. Еэль не винила их. Она и сама не знала, что это значит. Знала только, что с каждым днём узор становится чуть заметнее, а по ночам щека холодеет, словно к ней приложили речной камень.

Она одёрнула руку и отвернулась от своего отражения.

Внизу, между камнями, мелькнула фигура. Ландыш. Он шёл к раненому стражу, прижимая к груди пучок свежих трав. Его прозрачные крылья подрагивали при каждом шаге. Проходя мимо, он поднял голову, встретился с ней взглядом и едва заметно кивнул — не как командиру, а как... кому-то, о ком думал.

Еэль не ответила на кивок. Просто проводила его взглядом и снова вздохнула. День только начинался. А она уже чувствовала что он будет непростой.

Клён подлетел к ней со стороны дальнего камня. Его тёмно-коричневые крылья, покрытые жёсткими прожилками, работали почти бесшумно — сказывалась привычка следопыта. Он опустился рядом, но не стал садиться. Встал так, чтобы видеть лагерь за её спиной, и быстрым, цепким взглядом обвёл ближайшие укрытия. Убедился, что никто не подслушивает.

— Я не хочу поднимать панику, — заговорил он тихо, почти шёпотом. — Но у нас проблема.

Еэль напряглась.

— Георгин пропала. Вчера, как она улетела после вашего разговора, так и не вернулась. Я думал — остынет, покружит над лесом и вернётся. Она своенравная, это да. Но не стала бы подводить остальных. Не в такое время.

Он замолчал, и его маленькие глаза — глаза следопыта, привыкшие подмечать каждую сломанную ветку, каждый примятый мох, — встретились с её взглядом. В них была тревога. Не показная. Настоящая.

Еэль вспомнила их последнюю встречу. Резкие слова Георгин: «Остатки народа. Не народ. Остатки». И то, как она взмахнула бледно-серыми крыльями и растворилась в сумерках за Чёрными Камнями. Тогда Еэль подумала — вернётся. Остынет. Все возвращаются.

Не вернулась.

— Куда она могла полететь? — спросила Еэль, и её голос прозвучал жёстче, чем она хотела.

Клён помедлил. Его пальцы, грубые и короткие, рассеянно погладили рукоять меча.

— Она говорила... о Древе, — произнёс он наконец. — О том, что хочет увидеть его снова. Даже мёртвое. Даже в пепле. Говорила, что не может так — сидеть в камнях и ждать неизвестно чего. Что ей нужно... попрощаться.

Он осёкся и посмотрел на Еэль.

— Я не знаю точно. Но если она полетела туда... — он не закончил. Не нужно было. Путь туда лежал через лес, где бродили Слепые.

Еэль молчала. Внутри что-то сжалось. Георгин. Резкая, недовольная, одинокая. Та, что спорила и огрызалась. Та, что первой сказала вслух то, о чём думали многие: «Мы — остатки. Не народ». И та, что, возможно, просто не выдержала. Полетела прощаться с прошлым, из которого все они вышли, но которое потеряли навсегда.

— Никому не говори, — сказала Еэль наконец. — Сами разберемся.

Клён кивнул. Но в его глазах читалось сомнение.

Еэль ещё раз попробовала пошевелить раненым крылом. Хитин отозвался глухой, тянущей болью, мембрана натянулась и запульсировала. Еще рано. Она стиснула зубы и опустила крыло.

— Отнеси меня к Древу, — сказала она, глядя на Клёна.

Тот моргнул. Открыл рот, словно хотел возразить, но передумал. Только кивнул. Молча подхватил её — бережно, но крепко, — и взмыл в воздух.

Они полетели быстро, почти бесшумно. Клён держался выше крон, там, где ветви редели и открывалось серое, бескрайнее небо. Еэль чувствовала, как напряжены его руки, как часто бьётся его сердце — не от усталости, от тревоги. Он переживал.

Внизу, в лагере, Ландыш поднял голову. Он увидел две удаляющиеся фигуры — одну с тёмно-коричневыми крыльями, другую — зелёную, с перевязанным крылом, — и замер. Его рука, державшая пучок трав, дрогнула. Он не окликнул. Не бросился следом. Просто стоял и смотрел, пока они не скрылись за кронами. А потом медленно опустил глаза и пошёл дальше, к раненым. Потому что у него была работа. И потому что Еэль не просила его идти с ней.

Лес внизу мелькал зелёным и серым. Ветви хлестали по ногам, но Клён ловко уворачивался, нырял в просветы, снова взмывал. Он знал этот путь. Каждый из них знал. Дорога к Древу Ду была в крови у каждого феи, рождённой в его бутонах.

А потом лес расступился.

И они увидели пепелище.

Древо Ду стояло — но не живое. Чёрный, обугленный ствол, расколотый посередине, словно молния ударила изнутри. Ветви обломаны, скручены огнём, и на них ни листа, ни бутона. Только пепел. Толстый слой серого, мёртвого пепла, укрывавший землю вокруг на много метров. Кое-где из него торчали обгоревшие корни — как скрюченные пальцы, тянущиеся к небу.

Тишина. Мёртвая, звенящая. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только запах — едкий, въевшийся в саму землю. Запах горелого дерева и смерти.

Клён опустился на край пепелища, у самого корня, и отпустил Еэль. Она встала на ноги, пошатнулась, но удержалась. И замерла.

Она не была здесь с того самого дня. С того часа, когда всё горело, кричало, умирало. Она видела это во сне — снова и снова. Но сон был другим. Во сне был огонь. Был Ду. Были крики. А здесь...

Здесь была только пустота.

Её сердце сжалось. Не от страха. От тоски. Глухой, тяжёлой, как этот пепел под ногами. Она смотрела на чёрный ствол, на обломанные ветви, на корни, уходящие в мёртвую землю, и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что она берегла, прятала, не позволяла себе чувствовать, — начинает крошиться.

Клён стоял рядом и молчал. Его лицо было каменным, но глаза блестели. Он тоже был здесь впервые после трагедии.

Еэль сделала шаг. Пепел хрустнул под ногой. Потом ещё один. Она шла к стволу, к тому месту, где когда-то был вход в Хранилище Пыльцы. Где старые феи учили Ландыша. Где Ду проводил свои последние часы перед тем, как...

Она остановилась. Закрыла глаза. И стояла так, чувствуя, как пепел оседает на её зелёной коже, на серебристой метке, на перевязанном крыле.

Она пришла искать Георгин. Но нашла только то, что осталось от дома.

Клён медленно обходил пепелище, вглядываясь в каждый обгоревший корень, в каждую трещину в земле. Его глаза — маленькие, цепкие, привыкшие подмечать каждую сломанную ветку, — искали следы. Но пепел, казалось бы, был нетронут. Георгин здесь не было.

Он остановился у расколотого ствола и поднял голову. Чёрное, мёртвое дерево возвышалось над ним — то, что осталось от дома. От места, где он родился, где учился держать меч, где впервые вдохнул запах пыльцы. Где верил, что будет жить до старости, а потом уйдёт в корни, как Ду.

Голос его дрогнул, когда он заговорил. Не от слабости — от тоски, которую он пытался спрятать за словами.

— Георгин иногда говорит о тебе. Ты ведь первая... ну, женщина из стражниц нашего Древа. До тебя такого не было. И многие не верили, что может быть. А ты стала. И Георгин... она смотрела на тебя. Ты была её ориентиром. Ты помогла ей поверить в себя.

Еэль слушала, не оборачиваясь. Её взгляд был прикован к чёрному стволу, но она слышала каждое слово. И вспоминала.

Тот день. Первый день Георгин в рядах стражи. Она стояла в стороне, высокая, гибкая, с бледно-серыми крыльями, почти незаметными в тусклом свете. Другие стражи косились на неё — кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с откровенным презрением. Ещё одна женщина. Ещё одна, кто хочет доказать, что достойна.

Еэль тогда подошла к ней. Не чтобы ободрить. Не чтобы сказать «ты справишься». Просто встала рядом. На равных. И когда их взгляды встретились, она кивнула — коротко, по-боевому. «Держи строй. Не отставай. Будь готова». И всё. Никаких особых слов. Но Георгин запомнила.

Еэль не знала, что стала для неё ориентиром. Она вообще не думала о себе в таких словах. Она просто делала своё дело. Доказывала, что достойна. Каждый день. Каждым боем. Каждым шрамом.

Она снова посмотрела на Древо. На чёрные ветви, на пепел, на пустоту, где когда-то кипела жизнь.

— Где ещё может быть фея? — спросила она глухо. — Если не здесь. Куда ещё она могла полететь?

Клён молчал. Он смотрел на пепелище, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало только боль и растерянность.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Может... к ручью? Где мы собирали росу? Или к старой поляне, где тренировались молодые стражи? Она могла пойти куда угодно. Лишь бы не сидеть в камнях и не ждать...

Клён вдруг замер. Его глаза сузились, впились в пепел у самого края тени, отбрасываемой расколотым стволом. Что-то было не так. Он присел на корточки, вглядываясь, а потом резко поднялся в воздух, подлетел ближе и опустился у самого следа.

Отпечаток обуви. Большой. Слишком большой для феи. Грубый, с чётким рисунком подошвы, вдавленный в пепел и застывший там, как клеймо.

— Человек, — выдохнул Клён, и его голос дрогнул. — Здесь был человек. Недавно. Может, вчера. Может, сегодня ночью.

Он повернулся к Еэль, и в его глазах читался страх — не за себя, за Георгин.

— Это могут быть Слепые. Они могли выследить её. Или... она наткнулась на них, когда прилетела сюда.

Еэль не ответила. Она смотрела на след, и её сердце замерло. Не от страха. От узнавания.

«Рад был помочь прекрасным созданиям в беде».

Охотник.

Это был его след. Она знала это так же точно, как знала, что её крыло ещё не зажило. Знала по тому, как холод пробежал по спине.

Клён всё ещё смотрел на неё, ожидая ответа. Он не знал. Он думал о Слепых. О Ведьме. О безликих тварях в бинтах. Он не знал, что в этом лесу бродит кое-кто ещё.

Еэль медленно выдохнула. Её лицо ничего не выражало, но внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Это не Слепые, — сказала она тихо. — Это кое-кто другой.

Клён нахмурился, открыл рот, чтобы спросить, но Еэль уже отвернулась. Она смотрела на след, на пепел, на мёртвое Древо, и в её голове билась одна мысль.

Охотник был здесь. У Древа. Зачем? И главное — где теперь Георгин?

—

Старик в спешке схватил внука за плечи. Его пальцы, узловатые и дрожащие, впились в худенькие плечи мальчика, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится, как дым от масляной лампы.

— Итан, мальчик мой, с тобой всё хорошо?

Итан смотрел на дедушку, не понимая. Только что он играл у колодца, бросал камешки в воду, смеялся, когда собака пыталась поймать их лапой. А теперь дедушка — всегда спокойный, всегда тихий, всегда рисующий свои странные рисунки углём — стоял перед ним на коленях, и в его светлых, почти бесцветных глазах плескался страх. Настоящий. Живой. Такой, какого Итан никогда у него не видел.

— Ты видел что-то? — спросил мальчик, хмурясь. — Чего ты испугался, дедушка? Можно я пойду играть дальше?

Старик не ответил сразу. Он посмотрел на закрытую дверь — ту, что вела наружу, в деревню, в лес, в мир, который вдруг стал чужим и опасным. Его губы дрогнули.

— Уже слишком поздно, — произнёс он тихо, почти шёпотом.

Он опустился перед мальчиком на колени, взял его лицо в ладони. Большие пальцы, испачканные углём, нежно погладили щёки — тёплые, веснушчатые, такие живые.

— Ты у меня очень смелый, верно?

Итан кивнул, хотя не понимал, к чему это. Дедушка никогда не говорил с ним так. Никогда не смотрел так — словно прощался.

— Помни, — продолжил старик, и его голос стал твёрже, хотя всё ещё дрожал у краёв. — Я не мог ничего изменить. И ты не можешь. Есть вещи, которые просто случаются. Которые уже нарисованы. Но ты... ты должен быть очень сильным. Тебя ждёт будущее, Итан. Я видел его. Видел, мой мальчик.

Он замолчал, переводя дыхание. В его глазах стояли слёзы, но он не позволял им пролиться.

— А сейчас ты должен быть очень сильным и смелым. Ради него. Ради того, что будет.

Итан смотрел на дедушку, и в его груди что-то сжималось. Он не понимал, о чём тот говорит. Не понимал, почему ему вдруг стало так страшно. Но он запомнил каждое слово. Каждое. Потому что так говорил дедушка, а дедушка никогда не ошибался. Даже когда рисовал то, чего ещё не было.

За дверью, где-то далеко, в лесу, хрустнула ветка. Старик вздрогнул, но не обернулся. Он смотрел только на внука. На его будущее, которое он видел, но не мог рассказать.

— А теперь иди, — сказал он тихо. — Спрячься. В сарае, в сене. И что бы ты ни услышал — не выходи. Обещаешь?

Итан хотел спросить — зачем? Что случилось? Кто идёт? Но дедушка смотрел на него так, что все вопросы застряли в горле. Он только кивнул.

Старик притянул его к себе, обнял — крепко, отчаянно, словно в последний раз. Потом отпустил и подтолкнул к задней двери.

— Беги.

Итан побежал.

Дверь распахнулась без стука. Охотник вошёл, как входят в собственный дом — спокойно, уверенно, с лёгкой улыбкой на обветренном лице. Его тёмные волосы были взъерошены, на щеках темнела грубая щетина. Лук висел за спиной.

— Добрый вечер, — произнёс он буднично, словно зашёл к старому знакомому.

Старик уже стоял у очага. Его рука сжимала кочергу — старую, тяжёлую, с загнутым концом. Он не стал ждать. Не стал говорить. Просто рванулся вперёд и замахнулся, целя в голову.

Охотник перехватил его руку легко, почти играючи. Пальцы сомкнулись на запястье, сжали, выкрутили. Кочерга выпала из ослабевшей ладони и с глухим звоном ударилась о каменный пол. Старик вскрикнул — не от боли, от бессилия, — и рухнул на колени, прижатый к полу чужой хваткой.

— Ну что же вы так, — произнёс Охотник с мягким укором. Его голос звучал почти ласково. — Взрослый ведь человек. А на гостя — с кочергой. Плохо. Очень плохо.

Он отпустил старика, но не отступил. Поднял кочергу, осмотрел её, словно диковинку, и аккуратно прислонил к стене, подальше от очага.

Старик остался на коленях, тяжело дыша. Его светлые, почти бесцветные глаза смотрели на Охотника с ненавистью — чистой, беспомощной, обжигающей.

Охотник выдержал этот взгляд. Улыбка не исчезла. Он присел на корточки, оказываясь почти на одном уровне со стариком, и заглянул ему в лицо.

— Вы, говорят, видите будущее, — произнёс он задумчиво. — Очень любопытно. Редкий дар.

Он склонил голову набок, разглядывая старика, как редкое насекомое.

— И что же вы там видели, позвольте узнать? В своём будущем. В моём. В её...

Он не закончил. Не нужно было.

Старик молчал. Его губы сжались в тонкую линию, а в глазах, кроме ненависти, не было ничего. Ни страха, ни мольбы. Только гнев. Бессильный, но не сломленный.

Охотник вздохнул и выпрямился.

— Молчите. Что ж, это ваше право.

Он отошёл к столу, где всё ещё лежали угольки и мятые листы бумаги. Взял один, поднёс к свету. На рисунке было Древо — чёрное, мёртвое, с обугленными ветвями. Охотник хмыкнул и положил лист обратно.

— Знаете, — произнёс Охотник задумчиво, разглядывая рисунок на столе, — когда я понял, что мне необходимо убить вас, мне показалось, что в сердце что-то кольнуло.

Он повернулся к старику. В его тёмных глазах не было ни злобы, ни наслаждения. Только холодное, спокойное любопытство.

— Он ведь старый человек. В одиночку растит внука. Чудесный мальчик, кстати. Я наблюдал за вами немного из леса. Как вы играете у колодца. Как он смеётся.

Старик дёрнулся, но Охотник даже не шелохнулся. Он смотрел на него хищно, как зверь, который ещё не решил, стоит ли добыча усилий.

— Но потом я подумал... — продолжил он, и его голос стал тише, вкрадчивее. — А ведь этот старик не сидит на месте. Он передаёт со шпионами рисунки. Он говорит слишком много. Он поднимет панику раньше времени. Испортит всё. И тогда я понял: его нужно наказать.

Он улыбнулся. Широко, почти дружелюбно. И перевёл взгляд на дверь.

За ней, в сгущающихся сумерках, уже слышались шаги. Тяжёлые. Медленные. Неотвратимые. Фигуры в грязно-бурых мантиях приближались к дому, и их пустые глазницы, затянутые чёрными бинтами, уже смотрели сквозь стены. Они чуяли. Они были голодны.

— Не хочу пачкать руки, — сказал Охотник почти извиняющимся тоном. — Но я попросил этих голодных мертвецов поиграть с тобой как следует. Прежде чем высосать твой дар. И твою душу. Заодно, может быть, ты всё же расскажешь парочку забавных историй завтрашнего дня.

Он развернулся и направился к двери. Проходя мимо старика, даже не взглянул на него. Только бросил через плечо:

— Кричи громче. Они любят, когда кричат.

Дверь закрылась. Сквозь щели в стенах уже просачивался холод. И серебряные нити.

Итан забился в самый дальний угол сарая, втиснулся между старым пледом и кучей сена, и замер. Он ждал. Ждал, что скрипнет дверь, что войдёт дедушка, обнимет его, скажет, что всё закончилось, что можно выходить. Но дедушка не приходил.

А потом начались крики.

Сначала один — женский, пронзительный, полный ужаса. Потом другой — мужской, грубый, оборвавшийся на полуслове. Потом ещё и ещё. Они неслись со всех сторон, из каждого дома, с каждой улочки. Деревня, ещё недавно тихая и сонная, вдруг наполнилась звуками, от которых кровь стыла в жилах. Крики, плач, звон разбиваемого стекла, глухие удары, собачий вой — и всё это перекрывало одно: тихое, неумолимое гудение серебряных нитей.

Итан зажал уши ладонями. Он боялся посмотреть. Боялся даже дышать. Ужас нарастал, сжимал грудь, мешал думать. Он хотел, чтобы это прекратилось. Хотел проснуться в своей постели, услышать, как дедушка гремит чайником у очага, как кошка мурлычет на подоконнике. Но это был не сон.

Шаги.

Близко. Совсем близко. Тяжёлые, уверенные, они приближались к сараю. Итан замер, перестал дышать. Дверь со скрипом отворилась.

Вошёл Охотник.

Он остановился на пороге, обвёл сарай медленным, цепким взглядом. Его тёмные глаза скользнули по сену, по старому плугу в углу, по перевёрнутому ящику, на котором ещё недавно горела свеча. Итан вжался в плед, сливаясь с тенью, молясь всем богам, о которых рассказывал дедушка, чтобы его не заметили.

Охотник хмыкнул и отвернулся. Не увидел.

В дверях, за его спиной, стояла фигура в грязно-бурой мантии. Слепой. Его пустые глазницы смотрели в никуда, но Итан чувствовал — он чует. Чует всё живое. Просто сейчас ему было не до мальчишки.

Охотник взял из рук Слепого клетку. Грубую, деревянную, с прутьями, переплетёнными серебряной проволокой. Он поставил её на пол, и Итан увидел, кто внутри.

Теневая фея.

Та самая. С бледно-серыми крыльями, гибкая, злая. Она металась между прутьями, билась о них плечами, пыталась просунуть руку, дотянуться до замка. Её лицо, лишённое привычной маски равнодушия, искажала ярость и отчаяние.

Охотник посмотрел на неё сверху вниз. Потом резко схватил клетку и встряхнул — сильно, жестоко. Фею швырнуло о прутья, она вскрикнула, ударилась крыльями о метал и затихла, тяжело дыша.

— Перестань дёргаться, мелкая дрянь, — процедил Охотник. Его голос был холоден, как зимний ручей. — Оставь силы на то, чтобы смотреть, как Слепые убьют остатки твоего племени. Если те, конечно, придут за тобой.

Он выпрямился, бросил последний взгляд на клетку и вышел из сарая. Дверь осталась приоткрытой. Шаги стихли.

Итан остался один. В темноте. С клеткой. С феей, которая тяжело дышала и смотрела в пустоту. С криками, которые всё ещё доносились из деревни, но становились тише. Потому что кричать было уже некому.

Итан подождал ещё минуту. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но снаружи, за приоткрытой дверью, больше не слышалось шагов. Только далёкие, затихающие крики. И тишина. Страшная, густая, как туман над рекой.

Он набрал воздуха и тихо, почти беззвучно, шепнул:

— Эй... Что происходит?

Фея в клетке вздрогнула. Её голова резко повернулась, и Итан встретился с ней взглядом. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в них горела такая ярость, что мальчик невольно отшатнулся. Он помнил этот взгляд. Она смотрела на него так же там, в доме, когда он схватил её, а она укусила его за палец. Зло. Дико. Бешено.

Но что-то изменилось.

Ярость не исчезла, но будто отступила на шаг, уступив место чему-то другому. Усталости? Боли? Георгин смотрела на него — на ребёнка, на того, кто был врагом просто потому, что родился человеком, — и в её глазах мелькнуло что-то, чего Итан не понял. А потом она отвернулась.

Резко. Молча. Уставилась в стенку клетки, в стальные прутья, и замерла, делая вид, что его не существует. Что она не слышала. Что ей всё равно.

Но Итан видел, как дрогнули её плечи. Как пальцы, сжимавшие прут, чуть ослабили хватку. Она не хотела говорить с ним. Может, не доверяла. Может, просто устала. А может, боялась, что если заговорит, то сломается.

Итан не знал. Он просто сидел в своём углу, вжимаясь в старый плед, и смотрел на неё. На крошечную, злую, сломанную фею в клетке. И на деревню, которая затихала за стенами сарая, умирая.

— Ты не видела моего дедушку? И... кто этот человек?

Фея резко повернулась к нему. Её глаза вспыхнули — не яростью даже, а чем-то более острым, отчаянным. Она прижалась лицом к стальным прутьям, и её голос, обычно холодный и резкий, сейчас прозвучал как удар хлыста.

— Заткнись. Просто заткнись и не привлекай внимание. Если этот человек вернётся и увидит, что ты здесь, он вспорет твоё детское брюхо и оставит висеть на балке. Понял?

Итан отшатнулся, как от пощёчины. Его глаза расширились, лицо побелело. Он не заплакал — слёзы просто застыли где-то внутри, не в силах прорваться наружу. Он забился обратно в свой угол, вжался в сено, натянул на себя край старого пледа и замер. Маленький. Испуганный. Невидимый.

Фея отвернулась. Она не хотела пугать мальчишку. Но лучше пусть он боится и молчит, чем кричит и умирает.

И всё же мальчик задал последний вопрос. Тихий, дрожащий, почти невесомый. Он повис в воздухе, как пылинка в луче света.

— Ты тоже боишься, да?

Георгин не ответила. Она боялась, что товарищи придут за ней. Что Еэль, Клён, Ландыш, другие — они узнают, где она, и бросятся спасать. И погибнут. Все.

А если не придут? Если оставят её здесь, в этой клетке, в окружении людского рода? Что тогда? Умереть в одиночестве, среди врагов, так и не попрощавшись с теми, кто выжил?

Она не знала, что хуже.

—

Еэль и Клён сидели на толстой ветке старого дуба, на самой границе леса. Отсюда деревня была видна как на ладони — каждый дом, каждая улочка, каждый колодец. И каждый крик.

Они видели всё.

Слепые двигались по деревне, как муравьи по мёртвому жуку — методично, неотвратимо, безжалостно. Их было много. Десятки. Грязно-бурые мантии мелькали между домами, чёрные бинты намокали от чужой крови, пустые глазницы смотрели в никуда, но видели всё живое. Они не спешили. Они знали — бежать некуда.

Вот один из них тащит тело кузнеца. Тот ещё жив — грудь вздымается, рот открыт в беззвучном крике, — но уже не борется. Слепые облепили его со всех сторон, присосались серебряными нитями к груди, к горлу, к вискам. Их пальцы, длинные и вывернутые, впивались в плоть, и по нитям текла магия — не фейская, человеческая. Тёплая. Живая. Вкусная. Взгляд кузнеца был пуст, из приоткрытого рта стекала струйка крови, смешанной со слюной. Он уже не видел ничего. Только тьму.

Из его дома доносился женский крик. Высокий, срывающийся, полный ужаса и отчаяния. Она кричала что-то о девочке — может, о дочери, может, о внучке, — слова были невнятны, но боль в них была ясна. Крик метался между стенами, бился о закрытые ставни, а потом резко оборвался. Как свеча, которую задули.

Еэль смотрела. Клён смотрел. Их лица были каменными, но внутри всё сжималось в ледяной ком. Они видели, как десятки Слепых уничтожали жизнь в деревне легко и быстро, словно стирали рисунок углём с грубой бумаги. Дом за домом. Крик за криком. И никто не мог их остановить. Никто не мог даже убежать — Слепые были везде.

Волна ужаса накрывала их, как холодная речная вода. Не страх за себя. Страх за всё живое. За то, что это зло — не просто Ведьма в Глубинном Долу, не просто Охотник с чёрными стрелами. Это целая армия голодных мертвецов, которая придёт и за ними. За лагерем. За теми, кто выжил. И не остановится, пока не высосет всё.

Еэль сжала рукоять меча. Клён молчал, но его пальцы, впившиеся в кору, побелели. Они не могли ничего сделать. Не сейчас. Не здесь. Только смотреть. И запоминать.

И тут они увидели его.

Охотник вышел из-за дома кузнеца, перешагивая через обломки забора, как через незначительную помеху. В одной руке он держал лук, в другой уже накладывал стрелу — чёрную, с тёмным оперением, такую же, как та, что убила жабу. Его движения были спокойными, почти ленивыми, словно он не на поле бойни, а на тренировочном стрельбище.

Женщина бежала. В цыразорванном платье, она спотыкалась о камни, падала, поднималась и снова бежала, не оглядываясь. Она не кричала — может, голос уже сорвала, может, просто не осталось сил. Она просто пыталась уйти. Спастись. Выжить.

Охотник натянул тетиву. Прицелился. Выстрелил.

Стрела вошла ей в спину — глухо, влажно, точно между лопаток. Женщина сделала ещё шаг, другой, а потом рухнула лицом в пыль и больше не двигалась. Охотник даже не посмотрел на неё. Он уже шёл дальше.

Он шёл мимо тел, разбросанных по улице, как сломанные куклы. Мимо фигур в грязно-бурых мантиях, которые склонялись над ними, вытягивая остатки жизни серебряными нитями. Слепые не трогали его. Не замечали. Или, наоборот, признавали своим. Он был одним из них — не по природе, но по цели. По тьме, которую нёс.

Его взгляд ничего не выражал. Ни злобы, ни наслаждения, ни сожаления. Только пустоту. И в этой пустоте, глубоко-глубоко, горела одна-единственная искра — слепая месть за что-то, чего Еэль не знала. За что-то, что сломало его и превратило в это. В человека, который убивает женщин в спину и идёт дальше, не оглядываясь.

Еэль смотрела на него с ветки дуба, и её сердце колотилось где-то в горле. Клён рядом с ней замер, даже дышать перестал. Они видели врага. Настоящего. Не Слепого, не магию, не Ведьму. Человека. Который выбрал тьму. И теперь шёл по деревне, как по своей собственной земле.

Охотник остановился у колодца. Огляделся. Его взгляд скользнул по домам, по трупам, по Слепым, и на мгновение задержался на опушке леса — там, где сидели они. Но он не увидел. Или сделал вид, что не увидел. А потом развернулся и пошёл дальше, туда, где на отшибе стоял дом старого художника.