fairytale. Крылья.

Тучи всё ещё висели низко, тяжёлые и серые, но дождь кончился. Не сразу — он уходил медленно, нехотя, оставляя за собой влажный, густой воздух и тишину. Ту самую тишину, что наступает только после сильной бури, когда мир ещё не оправился, ещё дышит тяжело, отходя от потрясения.

Лес внизу блестел. Тысячи капель дрожали на каждом листе, на каждой хвоинке, на каждой травинке. Они ловили скупой, серый свет, пробивающийся сквозь тучи, и вспыхивали на мгновение, как рассыпанные бриллианты. Ветви, прибитые дождём к земле, медленно поднимались, стряхивая влагу. Где-то в чаще, робко пробуя голос, запела первая птица. Ей ответила вторая. Третья.

Птица Тёрна летела низко, почти касаясь верхушек деревьев. Её коричневые перья, обычно пушистые и лёгкие, сейчас были мокрыми, слипшимися, блестящими от влаги. Каждый взмах давался с трудом — крылья, отяжелевшие от воды, рассекали воздух с глухим, влажным звуком. С кончиков перьев срывались капли и падали вниз, в зелёную пустоту.

Тёрн сидел в седле, пригнувшись к её шее. Его серая кожа блестела от влаги, тёмные волосы прилипли ко лбу, а лохмотья, служившие одеждой, промокли насквозь и тяжело давили на плечи. Но он не обращал внимания. Его голубые глаза были устремлены вперёд, туда, где над горизонтом медленно светлело небо.

Шмель жужжал рядом — устало, но упрямо. Его мохнатое тельце тоже намокло, крылья работали тяжелее обычного, но он не отставал. Он никогда не отставал. Иногда он подлетал ближе, касался плеча Тёрна, словно проверяя, здесь ли он, жив ли, держится ли. И снова возвращался на своё место — рядом, чуть позади, как верный оруженосец.

В воздухе пахло свежестью. Так пахнет только после грозы — озоном, мокрой корой, прелой листвой и чем-то ещё, чему нет названия. Чем-то чистым.

Тёрн думал о том, что гроза — не помеха, а возможность. Пока ливень хлестал по лесу, пригибая ветви к земле и превращая ручьи в бурлящие потоки, никто не летал. Ни феи, ни птицы, ни даже Слепые — если те вообще могли летать. Все, у кого были крылья, пережидали бурю. Значит, Сирень и Ромария тоже где-то укрылись. Значит, они не могли улететь далеко.

Он надеялся на это. Цеплялся за эту мысль, как за сухую ветку в потоке. Если они сделали привал, если буря задержала их так же, как и его, — у него есть шанс. Он вылетел сразу, как только дождь начал стихать. Не ждал, пока просохнут перья, пока уймётся ветер. Просто поднял птицу в воздух и полетел. Может, они ещё там. Может, он успеет.

Птица летела тяжело, но упрямо. Её мокрые крылья работали размеренно, без жалоб, без колебаний. Она тоже понимала — или просто чувствовала, что хозяину нужно вперёд. Шмель гудел рядом, и его жужжание было единственным звуком, кроме шума ветра и капели с ветвей.

Тёрн всматривался в каждый просвет между деревьями. В каждую поляну. В каждое дупло, под каждый выступ скалы. Где они могли укрыться? Под большим листом лопуха? В расщелине старого дуба? Под корнями вывернутого бурей ствола? Он знал их — знал, что Сирень выберет самое защищённое место, а Rомария — самое тёплое. Они где-то здесь. Должны быть здесь.

Его глаза болели от напряжения. Капли, срывающиеся с ветвей, то и дело попадали в лицо, и он смахивал их тыльной стороной ладони, не замедляя полёта. В голове крутилась одна мысль: «Я догоню. Я обещал. Я догоню». И где-то под этой мыслью, глубже, тише — «Только бы они были живы».

Он не знал, что с ними. Не знал, попали ли они в бурю в воздухе или успели укрыться. Не знал, не наткнулись ли на Слепых, пока он искал шмеля. Метка на груди молчала — не пульсировала, не предупреждала. Но она и раньше молчала, когда он не хотел слышать. Может, она просто ждала своего часа.

Тёрн отогнал эту мысль и продолжал всматриваться в лес. Где-то там, внизу, среди мокрой листвы и тумана, должны быть следы. Сломанная ветка. Примятый мох. Отпечаток крыла на влажной земле. Что-то. Что угодно.

И он искал. Птица летела. Шмель жужжал. Тучи над головой медленно расходились, открывая полосы бледного, умытого неба. А впереди, за лесом, что-то вырастало на горизонте. Острое. Не природное. Тёрн ещё не видел его чётко — только силуэт, размытый остатками тумана. Но знал: это оно. То, к чему они летели всё это время. Замок.

Он заметил её белые крылья издалека. Они выделялись на фоне серого, мокрого леса, как два лепестка, упавшие на тёмную землю. Ромария стояла у кромки реки — не на ветке, не в укрытии, а прямо на замшелом камне, почти у самой воды. Её золотые волосы, обычно пушистые и лёгкие, сейчас были влажными и тяжёлыми, прилипшими к плечам. Но не это встревожило Тёрна. Её лицо. Она выглядела обеспокоенной — не испуганной, не уставшей, а именно обеспокоенной. Такой, какой он никогда её не видел.

Сирень стоял чуть поодаль, у самой кромки воды. Его синие крылья были сложены, но не расслабленно — напряжённо, как у воина перед боем. Он смотрел на реку. Просто смотрел, как тёмная вода течёт мимо, унося сорванные листья и обломки веток. Его лицо ничего не выражало, но в этом «ничего» было больше тревоги, чем в любом крике.

Тёрн направил птицу вниз. Она опустилась на мох мягко, почти беззвучно — усталая, но послушная. Шмель, жужжа, пристроился на плече хозяина. Тёрн спрыгнул на землю, подошёл ближе.

Никто не удивился его появлению. Никто не окликнул, не бросился навстречу, не спросил, где он был и как догнал их. Ромария просто подняла на него глаза — золотистые, усталые, — и едва заметно кивнула. Сирень даже не обернулся.

И тогда Тёрн понял: что-то произошло. Не сейчас — может, пока он летел, может, ещё до бури. Но что-то было не так. Он чувствовал это кожей, меткой, всем своим существом. Воздух между ними был густым, наэлектризованным, полным невысказанных слов.

Он подошёл ближе к Ромарии, остановился рядом. Проследил за её взглядом. Река. Просто река. Тёмная, быстрая, разбухшая после ливня. Но она смотрела на неё так, словно видела что-то ещё. Что-то, чего он пока не понимал.

Понял. Исправляю. Они потеряли свиток — тот самый, с рисунком Ведьмы, с королевской печатью, с письмом от шпиона Александра. Единственное доказательство, единственный пропуск, единственная надежда быть услышанными.

Вот исправленный фрагмент.

---

— Что-то случилось? — спросил Тёрн.

Ромария вздохнула. Её плечи, всегда такие прямые, сейчас казались опущенными, а голос звучал устало — не физически, а как-то глубже.

— Гроза. Она была сильной и застала нас стеною. Сирень настаивал на том, что мы должны лететь дальше, и...

Она не закончила. Сирень резко повернулся от реки. Его лицо было жёстким, но в глазах, обычно холодных и уверенных, мелькнуло что-то, чего Тёрн никогда раньше не видел. Досада? Или, может быть, стыд?

— Я потерял свиток, — отрезал он. Голос прозвучал глухо, словно каждое слово давалось с трудом. — Он упал в реку. Поток был слишком сильным. Я пытался... но вода унесла его.

Он замолчал, и тишина стала тяжёлой, как мокрая земля под ногами. Тёрн смотрел на него. Свиток. Тот самый, что они несли через полмира. Тот, ради которого погиб Александр. Тот, в котором был рисунок Ведьмы — единственное доказательство, что угроза реальна. Единственная причина, по которой королева могла бы их выслушать.

— Мы знаем, куда лететь, — сказала Ромария тихо. — Замок там. Мы видели его перед грозой. Но без свитка...

Она не закончила. Тёрн и так понял.

Без свитка они — просто три феи. Маленькие, крылатые, никому не известные. Кто им поверит? Кто станет слушать? Свиток был их голосом. Их пропуском. Их единственным шансом быть услышанными в мире людей. И теперь он лежал на дне реки — или плыл где-то вниз по течению, размокший, с размытым рисунком, нечитаемый.

— Я пытался его достать, — глухо сказал Сирень, не оборачиваясь. — Нырнул дважды. Но течение... я не смог.

Он замолчал, и в этом молчании было больше боли, чем в любых оправданиях. Сирень, гордый, надменный, всегда уверенный в себе, — он нырнул в ледяную воду дважды. Он пытался. И не смог.

— Ясно, — произнёс Тёрн. Голос прозвучал ровно, почти безразлично.

Но метка на его груди пошла холодом. Не болью — именно холодом. Таким глубоким, что он почувствовал его не кожей, а где-то внутри, под рёбрами, в том месте, где билось сердце.

Сирень резко повернулся. Его глаза, тёмные и цепкие, впились в Тёрна.

— Что ты хочешь этим сказать, бескрылый?

Тёрн поднял на него взгляд. Спокойный. Усталый. Без вызова.

— О чём ты? Я ничего не говорил.

— Брось. — Сирень шагнул ближе, и его голос зазвенел. — Я вижу тебя насквозь. Что это за «ясно»? Что за тон? Ты что-то хочешь сказать — говори прямо.

Ромария, стоявшая рядом, напряглась, чувствуя, как воздух между ними накаляется. Она хотела что-то сказать, вмешаться, разрядить, но Тёрн заговорил первым. И его голос — тихий, ровный, — был страшнее любого крика.

— Просто ты всю дорогу... — он сделал паузу, подбирая слова, но потом, видимо, решил не смягчать, — нет, всю жизнь корчишь из себя великого стража. А как только тебе выпала задача нести свиток — который, возможно, является нашим единственным шансом достучаться до людей, — ты уронил его в реку. И теперь стоишь и ждёшь... чего? Чтобы мы тебя пожалели?

Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как капли срываются с листьев и разбиваются о землю.

Сирень замер. Его лицо, обычно такое уверенное, такое непроницаемое, дрогнуло. Рот приоткрылся, но слов не было. Он смотрел на Тёрна — на этого серого, бескрылого, вечно молчащего изгоя, — и не узнавал его. Не узнавал этот голос. Эти слова. Эту спокойную, убийственную прямоту. Он был ошеломлён.

Птица, сидевшая на ветке, затихла. Даже шмель перестал жужжать.

— Ха! — Сирень выдохнул резко, почти выплюнул этот смешок. — Тебе ли не на радость? Я промахнулся лишь раз, и ты вдруг осмелел. Думаешь, Ромарию это впечатлит?

Тёрн нахмурился. Его голубые глаза, до этого спокойные, чуть сузились.

— При чём тут это?

— При чём? — Сирень шагнул ближе. — Думаешь, не очевидно, почему ты здесь? Изгой решает спасти свой народ... Ты всегда смотрел на нас волком, калека. Думаешь, она правда выберет тебя?

Тёрн больше не думал. Метка на груди вспыхнула холодом, а потом — жаром, яростным, ослепляющим. Он не сдерживал себя. Не хотел. Не мог. Он бросился на Сирени — молча, без крика, без предупреждения. Два чёрных меча остались в ножнах, но кулаки — серые, грубые, привыкшие к работе, — врезались в чёрную кожу с глухим, злым звуком.

Сирень пошатнулся, но устоял. Его глаза расширились — на долю секунды, не больше. А потом в них вспыхнула ответная ярость. Он не привык, чтобы на него нападали. Тем более — бескрылый.

— Ты... — выдохнул он и ударил в ответ.

Они сцепились, как два зверя. Без мечей, без магии, без правил. Крылья Сирени били по воздуху, создавая резкие порывы ветра, но Тёрн не отступал. Он был меньше, слабее, медленнее, но его ярость не знала границ. Он бил, даже когда пропускал удары. Даже когда во рту появился вкус серебристой крови.

Ромария бросилась к ним. Её белые крылья взметнулись, она вклинилась между ними, пытаясь оттолкнуть, разнять, остановить — но они даже не заметили. Тёрн, ослеплённый яростью, замахнулся снова, и его плечо врезалось в неё, отбрасывая в сторону. Она пошатнулась, едва удержалась на ногах, отступила на шаг, на другой. Поняла: её не слышат. Её просто нет для них сейчас. И она отползла — быстро, испуганно, прижимая ушибленное плечо, — подальше от этой ярости, которая едва не поглотила её.

Птица вскрикнула, взмывая в воздух. Шмель метался между ветвями, жужжа тревожно и громко. А двое фей — серый и чёрный — катались по мокрой земле, осыпая друг друга ударами, и каждый удар был не просто физической болью, а всем тем, что копилось между ними с первой встречи.

Тёрн бил. Не думая, не сдерживаясь. Каждый удар — это не просто кулак, врезающийся в чёрную кожу. Каждый удар — это годы молчания. Годы презрения. Годы, когда он стоял в тени, опустив голову, и делал то, что велят. Годы, когда его называли калекой, бескрылым, никем. Всё это выплёскивалось сейчас — в дикой, неконтролируемой ярости.

— Ты... — выдохнул он, и кулак врезался в скулу Сирени. — ...всю жизнь... — ещё удар, по рёбрам, — ...смотрел на меня... — ещё, по плечу, — ...как на грязь!

Сирень пошатнулся, но устоял. Его губа была разбита, из неё текла серебристая кровь. Он смотрел на Тёрна — и в его глазах было не только удивление, но и что-то ещё. Что-то тёмное.

— Ты думаешь, я хотел этого? — голос Тёрна сорвался на крик, и он снова замахнулся. — Думаешь, я мечтал родиться без крыльев? Думаешь, мне нравилось быть изгоем? Ты, который имел всё, — и ты смеешь называть меня калекой?

Удар. Ещё удар. Сирень отступал, и Тёрн наступал, не давая ему опомниться. Он был меньше, слабее, но его ярость делала его быстрее, опаснее. Он бил не ради победы. Он бил, чтобы выплеснуть всё, что копилось годами.

— Ты никогда не работал в грязи у корней! Никогда не слушал, как за твоей спиной шепчутся! Никогда не знал, каково это — когда даже собственный народ считает тебя обузой! А теперь ты... ты...

Он замахнулся снова, но не успел.

Сирень поймал его запястье. Резко, жёстко, как ловушка захлопывается на звере. Его пальцы сжались, и Тёрн почувствовал, как хрустнули кости. Не сломались — но были близки к этому.

— Достаточно, — произнёс Сирень. Голос был спокойным, но в нём звенела сталь.

Он взмахнул синими крыльями и взмыл в воздух, увлекая Тёрна за собой. Тот дёргался, пытался вырваться, но хватка была железной. Сирень держал его за шкирку, как котёнка, и поднимался всё выше — над берегом, над рекой, над деревьями.

— Ты хочешь говорить о боли? — спросил он, и его голос был холодным, как зимний ручей. — Ты думаешь, я не знаю, что такое боль?

Он ударил. Не кулаком — открытой ладонью. Но удар был такой силы, что Тёрна мотнуло в сторону, как тряпичную куклу. Перед глазами вспыхнули белые круги, во рту снова появился вкус крови — солёный, металлический, тошнотворный.

— Я потерял Древо, — произнёс Сирень, и новый удар обрушился на Тёрна. — Я потерял Хранителя. — Ещё удар. — Я потерял половину своих товарищей. — Ещё. — Я веду нас через ад, и каждый день думаю, что завтра мы можем умереть.

Он развернул Тёрна лицом к себе. Их глаза встретились — голубые и тёмные. Сирень держал его над пропастью, и его лицо было искажено не яростью — горем.

— Ты думаешь, я хотел этого? — выдохнул он, и в его голосе что-то надломилось. — Ты думаешь, я мечтал стать стражем? С детства. С самого детства мне говорили: ты должен. Ты сильный. Ты лидер. Ты будешь защищать. И я стал. Не потому что хотел. Потому что от меня этого ждали. Всегда ждали большего. Всегда смотрели и ждали, что я сделаю следующий шаг. А если я оступался... если я падал... никто не говорил «ничего страшного». Никто не говорил «ты устал, отдохни». Только «вставай». Только «ты должен». Всю жизнь!

Он снова ударил. И ещё раз. Методично, безжалостно, как молот бьёт по наковальне. Но теперь в каждом ударе было не только наказание — было что-то ещё. Словно он бил не только Тёрна. Словно он бил самого себя. За то, что не справился. За то, что потерял свиток. За то, что устал быть тем, кем его хотят видеть.

— И ты, — прошептал он, — ты, калека, изгой, никто, — ты смеешь говорить мне о боли?

Тёрн уже не сопротивлялся. Его тело обмякло, руки повисли, голова откинулась назад. Кровь капала в реку. Метка пульсировала. А Сирень всё держал его над пропастью, и его синие крылья дрожали — не от усилия, от чего-то другого.

Ромария стояла внизу. Её белые крылья дрожали, прижатые к спине. Она не кричала. Не бросалась разнимать. Просто смотрела, как Тёрн, избитый и окровавленный, висит в воздухе, а Сирень наносит удар за ударом. По её щекам текли слёзы. Она не могла на это смотреть. Не могла. И она закрыла глаза.

Но даже сквозь закрытые веки она видела их — два силуэта на фоне серого неба. И слышала каждый удар. Каждый всхлип. Каждый взмах синих крыльев.

Ромария закричала. Не тихо, не жалобно — во весь голос, так, что эхо прокатилось над рекой и заметалось между деревьями.

— Хватит! Хватит! Прекратите!

Сирень замер. Его рука, уже занесённая для нового удара, дрогнула и опустилась. Он посмотрел вниз — на Ромарию, стоящую у кромки воды, с мокрыми от слёз щеками, с белыми крыльями, прижатыми к спине. Что-то в её лице — не гнев, не страх, а отчаяние — отрезвило его. Он медленно, тяжело выдохнул и начал снижаться.

У самой земли он разжал пальцы. Тёрн рухнул на траву — глухо, безвольно, как мешок с камнями. Сирень отвернулся. Не сказал ни слова. Просто отошёл к реке и замер, глядя на тёмную воду.

Ромария бросилась к Тёрну, но остановилась на полпути. Он уже поднимался. Медленно, тяжело, опираясь на дрожащие руки. Его лицо было разбито, серебристая кровь текла из рассечённой брови и разбитой губы, капала на траву. Но он поднялся.

Метка на его груди жгла — не холодом, не теплом, а чем-то новым. Горячим, пульсирующим, живым. Глаза горели — голубые, яростные, но уже не безумные. Он выдохнул — длинно, хрипло, словно выпуская из себя остатки ярости. И пошёл к воде.

Шаг. Ещё шаг. Ноги подкашивались, но он шёл. Опустился на колени у кромки реки. Зачерпнул холодную воду ладонями. Плеснул в лицо. Кровь смешалась с водой.

Ромария стояла в отдалении. Она обнимала себя одной рукой — той, что не пострадала от случайного удара, — и всё ещё дрожала. Не от холода. От пережитого. Её пальцы, тонкие и золотистые, подрагивали, когда она поднесла их к лицу, чтобы вытереть слёзы.

Она смотрела на них. На Тёрна, склонившегося у воды. На Сирени, застывшего у кромки реки. Двое фей, которые только что готовы были убить друг друга.

— Даже без свитка, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо, — мы проделали большой путь. Слишком большой, чтобы сейчас останавливаться. Пути назад уже нет. Мы должны двигаться дальше. Действовать по обстоятельствам.

Тёрн не обернулся. Он продолжал смывать кровь с лица, но его движения стали медленнее — он слушал.

Сирень повернулся к ней. Его лицо всё ещё было напряжённым, но в тёмных глазах уже не было ни ярости, ни холода. Только усталость. И что-то ещё — то, чего Ромария никогда раньше не видела. Стыд.

— Прости, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но искренне. — Я переборщил. Такого больше не повторится. Я не должен был... — Он осёкся, бросил быстрый взгляд на Тёрна, но не закончил. Вместо этого выпрямился, расправил синие крылья. — Я осмотрю, нет ли впереди ещё испытаний. Проверю небо и горизонт.

Он взмыл в воздух — резко, мощно, как всегда.

Тёрн выпрямился у воды. Капли стекали по его серому лицу, падали в реку, смешиваясь с тёмной водой. Метка на груди пульсировала ровно, как сердцебиение. Он не смотрел на Ромарию, но чувствовал её присутствие — тёплое, золотистое, единственное светлое пятно в этом сером, мокром мире. Он знал, что она стоит в нескольких шагах. Знал, что она смотрит на него. Знал, что должен спросить.

— И всё же... — Его голос прозвучал хрипло, непривычно. Он наконец повернулся к ней. — Чего ты хочешь?

Ромария склонила голову. Вопрос повис в воздухе, и она не торопилась с ответом. Не потому что не знала, что сказать. А потому что никогда об этом не думала. Никто никогда не спрашивал её, чего она хочет.

Сирень был рядом столько, сколько она себя помнила. Он занял место возле неё — прочно, уверенно, словно так и должно быть. Словно она была его по умолчанию. И она привыкла. Привыкла к его защите, к его ревности, к его властному «ты моя». Но хотела ли она этого? Хотела ли она его?

Она подняла глаза на Тёрна — на его разбитое лицо, на серебристую кровь, ещё не до конца смытую, на голубые глаза, которые смотрели на неё без ожидания, но с вопросом. И почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Думаю... — начала она тихо, и её голос дрогнул. — Думаю, я люблю вас обоих. Но не в том смысле, в котором вам бы хотелось. Мне не нужен спутник. Я... — Она замолчала, подбирая слова. — Я ведь никогда не просила вашей любви. Особенно такой... Особенно той, что ранит.

Она сделала шаг к нему. Протянула руку — осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его ссадине, по краю разбитой брови. Её прикосновение было лёгким, как крылышко бабочки, но Тёрн почувствовал его всем телом. Словно тёплая волна прошла от её пальцев к его сердцу, и метка на груди отозвалась — не болью, а чем-то другим. Чем-то очень далёким от боли.

— Наверное, это разочарование для тебя, — сказала она, и в её золотистых глазах стояли слёзы. — Мне жаль, Тёрн. Ты заслуживаешь большего, чем несбыточная мечта.

Он покачал головой. Медленно. Уверенно.

— Это не важно, — сказал он, и его голос был тих, но твёрд. — Даже если ты просто мечта... Даже если ты никогда не будешь моей... Ты помогаешь мне выстоять. Одна мысль о тебе. Один твой взгляд. Этого достаточно, чтобы я продолжал идти. Ты — мой свет, Ромария. Я не прошу ничего взамен. Просто... будь. Этого хватит.

Он замолчал, отвёл взгляд.

— И ему тоже, — добавил он тише. — Сирени. Даже если он никогда не признает этого. Даже если он ненавидит меня. Ты нужна ему. Может, даже больше, чем мне. Он просто не знает, как сказать это иначе.

Ромария смотрела на него. Слёзы текли по её щекам — уже не от страха, не от боли. От чего-то другого. От понимания. От того, что этот серый, израненный, молчаливый фея понимал её лучше, чем кто-либо. Лучше, чем она сама.

Она не ответила. Просто стояла рядом, и её пальцы всё ещё касались его щеки. А где-то высоко в небе Сирень осматривал горизонт, и его синие крылья рассекали серые тучи, как лезвия. Он не слышал этого разговора. Но, может быть, почувствовал. Может быть, что-то дрогнуло в его груди, когда он бросил взгляд вниз, на две крошечные фигуры у реки. Может быть, он тоже понял что-то важное. Или только начинал понимать.

Сирень спустился на замшелый камень у самой воды, в нескольких шагах от них.

— Гроза ушла окончательно, — сказал он. Голос был ровным, почти будничным. Ни следа недавней ярости. — Нам пора.

Он не стал ждать ответа. Расправил крылья, оттолкнулся от камня и взмыл в воздух. Птица Тёрна, всё это время сидевшая на ветке, встрепенулась и, повинуясь молчаливой команде хозяина, поднялась следом. Шмель, пригретый на её спине, зажужжал — уже не тревожно, а деловито, словно говоря: «Наконец-то».

Ромария задержалась на мгновение. Она посмотрела на Тёрна — тот уже сидел в седле, прямой, напряжённый, с разбитым лицом, но живой. Потом перевела взгляд на Сирени, чей синий силуэт уже растворялся в сером небе. И ничего не сказала. Просто взмахнула белыми крыльями и поднялась в воздух.

Трое фей, птица и шмель взяли курс на замок. В небе, на полпути, Тёрна словно ударило в голову. Не болью — голосом. Он прозвучал не снаружи, не из леса внизу, не из облаков впереди. Он шёл одновременно отовсюду и изнутри — из самой метки, пульсирующей на груди. Голос менялся, искажался, перетекал из низкого, утробного гула в высокий, почти ласковый шёпот. Мужской? Женский? Ни то, ни другое. Словно говорило не одно существо, а множество. Словно сама тьма обрела речь.

— Ты должен закончить то, что начал.

Тёрн вздрогнул, и птица под ним почувствовала это — качнулась, сбилась с ритма. Он сжал поводья, пытаясь сосредоточиться, но голос не уходил. Он обволакивал, проникал под кожу, сливался с биением сердца.

— Убьём его вместе, Тёрн. Он слаб. Он потерял свиток. Он избил тебя. Он унижал тебя всю жизнь. Разве он заслуживает пощады?

Тёрн сжал зубы. Он не хотел слушать. Не хотел слышать. Но голос звучал так убедительно. Так... разумно. Сирень сам виноват. Он всегда был жесток, всегда смотрел свысока. Он первый начал. Он ударил. Он...

— Ромария будет твоей. Я помогу тебе стать сильнее. Ты же хочешь этого? Ты же мечтал об этом? Быть не тенью. Быть не изгоем. Быть тем, кого она выберет. Я могу дать тебе эту силу.

Тёрн положил руку на метку. Она горела — не холодом, не жаром, а чем-то новым. Чем-то, что отзывалось на голос, как струна отзывается на ветер. Он осмотрелся. Ромария летела справа, её белые крылья мерно взмахивали, и она смотрела вперёд, на замок. Сирень — слева, его лицо было сосредоточенным, он проверял горизонт. Никто не слышал. Никто не заметил.

Тёрн закрыл глаза. Он надеялся, что это сон. Что кошмар, рождённый усталостью и болью. Но ветер бил в лицо — холодный, влажный, настоящий. Птица дышала под ним, её сердце стучало размеренно и спокойно. Шмель жужжал на плече. Это был не сон. Это была правда.

Ведьма говорила с ним. Не через Слепых, не через видения — напрямую. В его голове. В его сердце. И её голос был сладким, как гниющие цветы. И таким же смертоносным.

Он открыл глаза. Убрал руку с метки. Ничего не сказал. Просто смотрел вперёд, на замок, который становился всё ближе. И никто не знал, что творится у него внутри. Никто, кроме тьмы.

—

Пока трое фей летели к замку, а эхо их драки ещё висело над рекой, кое-что происходило в лесу неподалёку от Тролльего моста. Там, где земля была сырой, а воздух — густым от запаха гнили, шёл человек. Он не знал о феях. Не знал о свитке. Не знал о том, что битва за будущее королевства уже началась.

Лес в этом месте был странным. Тропа, ещё недавно петлявшая среди замшелых камней и густого подлеска, вдруг стала чёрной. Не от грязи, не от копоти — от травы. Она почернела, сморщилась, полегла, словно её выжгли изнутри. Деревья стояли голыми, хотя сезон листопада ещё не наступил. Их кора потрескалась, из трещин сочилось что-то тёмное, густое, пахнущее гнилью и сладковатым дымом.

Шпион королевы, тот самый, что покупал яблоки на рынке в Земле Воров, шёл осторожно, ступая по самому краю чёрной тропы. Он был опытен, знал лес, знал, когда стоит остановиться и замереть. Но сейчас его беспокоило не чутьё, а воздух. Слишком тихий. Слишком мёртвый.

Он искал девушку. Молодую, светловолосую, пропавшую три дня назад. Никто не видел, как она ушла. Никто не слышал криков. Просто исчезла, как и многие до неё. Но в этот раз её мать клялась, что дочь ходила за грибами к старому мосту.

Он прошёл ещё немного и остановился. Под ногами, пробиваясь сквозь чёрную траву, лежали корни. Не обычные лесные — чёрные, блестящие, словно покрытые маслянистой плёнкой. Они не уходили в землю, а стелились поверх неё, сплетаясь в извилистую сеть. И чем дальше в чащу, тем гуще становилась эта сеть, словно сама земля умирала по чьей-то воле.

А в центре, там, где корни сходились в тугой узел, лежала фигура.

Человеческая. Вернее, когда-то бывшая человеческой. Высокая, закутанная в бурую мантию. Лицо было скрыто слоями чёрных бинтов. Глаз не было — только впадины, затянутые тканью. Из-под бинтов, из-под мантии, из самой плоти, насколько мог судить шпион, тянулись те самые чёрные корни. Они прорастали сквозь тело, оплетали конечности, уходили в землю и тянулись дальше, к деревьям, к траве, ко всему живому.

Существо не двигалось. Не дышало — или дышало так медленно, что человеческий глаз не мог уловить. Мёртвое? Или спящее? Или что-то третье, чему не было названия?

Шпион не знал. Он только знал, что корни, убивающие лес, идут из этого тела. Или, наоборот, тело лежит здесь, потому что корни проросли здесь раньше. Он не был магом, не разбирался в колдовстве. Но он знал одно: это существо не должно здесь находиться. Это существо вообще не должно существовать.

Он отступил на шаг. Ещё на шаг. Девушку он не нашёл. Только эту чёрную смерть, расползающуюся по лесу, и слепую тварь в её центре. Осторожно, не сводя глаз с неподвижной фигуры, он развернулся и начал отходить обратно, к тропе, к свету, к жизни. Ему нужно было доложить. Немедленно.

Но даже когда он ушёл, корни продолжали расти. Медленно. Неостановимо. Как и голод, который они питали.