fairytale. Крылья.

Тишина ручья взорвалась серебром.

Ромария даже не успела понять, что произошло. Только что она смотрела на розовую рыбу, замершую у дна, и доедала последнюю ягоду. А в следующий миг воздух рассекла серебряная нить — тонкая, как паутина, и смертоносная, как удар молнии. Она пролетела в волоске от её щеки и вонзилась в камень позади, выбив крошево.

— В воздух! — рявкнул Сирень.

Его меч из рыбьей чешуи уже был в руке. Он взмыл вверх, уходя от второй нити, которая хлестнула по тому месту, где он только что сидел. Нить обвила камень, сжалась, и камень треснул, рассыпаясь серой трухой.

Тёрн среагировал без слов. Он не мог взлететь — но мог заставить птицу. Резкий рывок поводьев, и птица, испуганно вскрикнув, взмыла в воздух, унося его и свиток прочь от воды. Шмель метнулся следом, жужжа тревожно и громко.

— Ромария, к Тёрну! — приказал Сирень, не оборачиваясь. — Быстро!

Она рванулась вверх, к птице, кружащей над ручьём. Её белые крылья-лепестки мелькали среди ветвей, и она не видела, что происходит внизу. Только слышала: свист нитей, звон меча, хриплый голос Сирени.

Слепой вышел из теней на дальнем берегу.

Высокая фигура в грязно-бурой мантии, лицо скрыто чёрными бинтами, пропитанными чем-то влажным и дурно пахнущим. Пустые глазницы смотрели в никуда — и в то же время прямо на Сирень. Он двигался неестественно, рывками, но каждый рывок был плавным, как у паука, чувствующего каждое колебание паутины.

Нити вылетали из его пальцев — длинных, неестественно тонких, с суставами, вывернутыми под неправильными углами. Они были магией — живой, текучей, голодной. Они летели хищно, быстро, пытаясь подобраться с разных сторон, обойти, окружить.

Сирень встретил их мечом.

Он двигался так, как умел только он — страж, воин, лидер. Каждое движение было точным, выверенным, смертельно красивым. Меч описывал дуги, рассекая нити, и те рассыпались серебристым дымом, таяли в воздухе. Но на месте каждой уничтоженной возникали две новые.

— Давай, тварь, — рычал Сирень. — Иди сюда.

Слепой не отвечал. Только выпускал новые нити.

Ромария добралась до птицы. Тёрн протянул руку, помогая ей устроиться рядом с седлом, на широкой птичьей спине. Она вцепилась в перья, тяжело дыша.

— Сирень... — выдохнула она, оглядываясь.

— Он справится, — сказал Тёрн, хотя в его голосе не было уверенности. — Он всегда справляется.

И в этот миг из теней на дальнем берегу вышла вторая фигура.

Тёрн почувствовал его раньше, чем увидел. Метка на груди вспыхнула болью, пульсируя, как никогда раньше. Он резко обернулся — и увидел. Такой же высокий, в такой же грязно-бурой мантии, с такими же чёрными бинтами и пустыми глазницами. Второй Слепой. Он стоял между ними и ручьём, отрезая путь к Сирени.

— Вниз! — крикнул Тёрн, рванув поводья.

Птица послушно нырнула, но Слепой уже выпустил нити. Они метнулись вверх, перекрещиваясь, сплетаясь в сеть. Одна из них задела крыло птицы, вырвав клок перьев. Птица вскрикнула, забилась, теряя высоту.

— Держись! — Тёрн схватил Ромарию за плечо, прижимая к птичьей спине.

Они рухнули в заросли папоротника. Ветви хлестали по лицам, по спинам. Птица, оглушённая, осталась лежать на боку, тяжело дыша. Шмель, сброшенный с её спины, зажужжал растерянно, ища хозяина. Свиток, притороченный к птичьему боку, чудом уцелел.

Тёрн поднялся первым. Ромария лежала в папоротниках, оглушённая, но живая. Он посмотрел на неё — на её белые крылья, смятые и испачканные, на испуганное лицо. Потом перевёл взгляд туда, откуда они упали.

Слепой уже шёл к ним сквозь чащу. Медленно. Неотвратимо. Его нити тянулись вперёд, ощупывая воздух, ища запах магии.

— Останься здесь, — сказал Тёрн тихо. — Не высовывайся.

— Но...

— Останься. Здесь.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и побежал — не от Слепого, а в сторону, уводя его от Ромарии. Ветви хлестали по лицу, мох пружинил под ногами. Сзади слышался треск — тварь ломилась сквозь подлесок, преследуя его.

Тёрн не оглядывался. Он искал глазами что-то, что угодно, что могло стать оружием. И увидел: острая щепка, обломок ветки, расщеплённый падением. Он схватил её на бегу, сжал в пальцах. Плохое оружие. Но другого не было.

Он резко развернулся и бросился на Слепого.

Тот даже не остановился. Нити лениво извивались в воздухе, не атакуя, просто покачиваясь. Тварь ждала. И когда Тёрн оказался достаточно близко, одна из нитей метнулась вперёд — не чтобы убить, просто оттолкнуть. Тёрн упал, перекатился, вскочил и снова бросился. Щепка ударила по нити — та дрогнула, но даже не истаяла.

Слепой чуть склонил голову. Пустые глазницы смотрели на Тёрна почти с любопытством. Тварь чувствовала его. Его слабость. Его отчаяние. И она играла.

Тёрн ударил снова. И снова. Нити отбивали его атаки легко, небрежно, как кошка отмахивается от надоедливой мыши. Одна из них хлестнула по ногам — он упал лицом в мох. Другая выбила щепку из рук, и та отлетела в сторону, затерявшись в папоротниках.

Он остался безоружным. На коленях. Перед тварью, которая даже не считала его угрозой.

Слепой медленно, почти лениво протянул руку. Нити замерли в воздухе, окружая Тёрна полукольцом. Не нападая. Просто отрезая пути к бегству. А потом он заговорил. Голос был глухим, лишённым интонаций, словно шёл не из горла, а откуда-то изнутри, из пустоты под бинтами.

— Я... Голодное

Тёрн замер. Метка на его груди пульсировала, горела, рвалась наружу.

— Противиться... нет смысла. Ты слаб. Ты устал. Ты уже... отмечен.

Слепой наклонился ближе. Бинты на его лице почти касались лица Тёрна. Запах гнили и сырой земли ударил в ноздри.

— Твоя магия... пахнет. Я возьму её. Медленно. Или быстро. Выбирать... тебе.

Нити вокруг сжались чуть плотнее. Не убивая. Просто показывая — бежать некуда. Тёрн стоял на коленях, глядя в пустые глазницы, и чувствовал, как метка на его груди отвечает на голос твари. Словно узнаёт. Словно соглашается.

И в этот миг воздух разорвал яростный, пронзительный крик.

Птица.

Она вырвалась из папоротников, где лежала оглушённая, и бросилась на Слепого. Не по приказу — инстинктивно, защищая того, кого признала своим. Коричневые крылья били по воздуху, клюв целил в голову твари. Шмель, жужжа, как разъярённый шершень, метнулся следом, жаля в плечи, в шею, в пальцы.

Слепой пошатнулся. Его нити дрогнули, заметались, потеряв цель. Птица клевала в бинты, рвала их, выдирая влажную ткань. Шмель жалил без устали, не давая твари сосредоточиться.

Тёрн увидел лицо.

Живой мертвец. Кожа, которая гнила слишком быстро, сползала с костей влажными лоскутами. Глазницы были пусты — чёрные дыры, в которых не было ничего. Рот — щель, из которой сочилась та же влажная гниль, что пропитывала бинты. Человек. Когда-то. Теперь — оболочка, наполненная голодом и серебром.

Тёрн не колебался. Он прыгнул.

Пальцы вцепились в остатки бинтов на груди твари. Он подтянулся, забираясь под них, вжимаясь в гниющую плоть, туда, где Слепой не мог его достать. И вонзил зубы.

Вкус был отвратительным — гниль, магия, смерть. Но он кусал снова и снова, рвал зубами то, что когда-то было человеческой кожей. Слепой взревел — низко, утробно, и его руки метнулись к груди, пытаясь вырвать незваного гостя. Пальцы с длинными, вывернутыми суставами скребли по собственному телу, разрывая остатки бинтов, но Тёрн уже забрался глубже, под рёбра, туда, где когда-то билось сердце.

Слепой шатался. Делал шаг назад. Ещё один. Его ноги путались в собственных нитях, в корнях, во мхе. Он не видел, куда ступает. Не чувствовал ничего, кроме боли и голода. И Тёрна, грызущего его изнутри.

А позади, в нескольких шагах, земля обрывалась.

Старая звериная нора, скрытая папоротниками и мхом. Тёмная дыра, уходящая глубоко под корни. Тёрн, ещё когда бежал, заметил её краем глаза — просто яму, просто опасность, которую нужно обойти. Теперь она была спасением.

Слепой сделал ещё шаг. Пятка упёрлась в край. Земля осыпалась под его тяжестью.

И он рухнул.

Огромное тело, закутанное в остатки грязно-бурой мантии, с глухим, влажным звуком провалилось в темноту. Нити, всё ещё связанные с его пальцами, потянулись следом, исчезая в дыре. Тёрн, в последний миг отцепившийся от его груди, упал на край, вцепился пальцами в мох. Земля крошилась под ним, но он держался.

Снизу, из темноты, донёсся глухой удар. И тишина.

— Тёрн!

Ромария бежала к нему, продираясь сквозь папоротники. Её лицо было белым, как её крылья, но она не пряталась больше. Она упала на колени рядом, схватила его за плечи, потянула.

— Держись! Я здесь! Держись!

Он подался, помогая ей, отталкиваясь ногами от осыпающейся земли. Мох рвался под пальцами, но она держала крепко. Рванула изо всех сил — и он выбрался, перевалился через край на твёрдую землю. Они оба рухнули в мох, тяжело дыша.

И тогда она обняла его.

Крепко. Отчаянно. Её золотые волосы рассыпались по его серым плечам, белые крылья-лепестки дрожали, прижимаясь к его спине. Она пахла цветами и страхом. Тёрн замер, не зная, куда деть руки, не понимая, что происходит. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, она должна была слышать.

— Ты напугал меня, — выдохнула она ему в плечо. Голос дрожал, срывался. — Я думала... я думала, ты...

Ромария сжала его крепче. Тёрн всё ещё не знал, куда деть руки. Её золотые волосы щекотали его щёку, её крылья дрожали, прижимаясь к его спине, её дыхание — частое, рваное — обжигало плечо. Он чувствовал, как колотится её сердце. Или это его собственное.

Сирень вышел из подлеска. Его синие крылья были помяты, на чёрной коже виднелись ссадины от ветвей и камней, но серебряных следов не было — нити не задели его. Меч из рыбьей чешуи он держал наготове, хотя рука чуть дрожала от усталости. Он был жив. Напряжён. Опасен.

Он остановился.

Увидел их. Ромарию, обнимающую Тёрна. Её золотые волосы, рассыпанные по серым плечам. Её белые крылья, прижатые к его спине. Её лицо, уткнувшееся в его плечо.

Сирень ничего не сказал. Его лицо осталось непроницаемым — маска из чёрной кожи и жёстких линий. Но глаза. В них что-то промелькнуло. Быстрое, острое, спрятанное тут же за привычной холодностью. Он отвёл взгляд — не от слабости, а потому что сейчас было не время.

— Он скоро будет здесь, — произнёс он ровно, без эмоций. — Первого я сдерживал, но это не на долго. Второй...

Воин бросил взгляд на нору, из которой всё ещё не доносилось ни звука.

— Второй тоже выберется. Нора задержит его ненадолго. Нужно улетать. Сейчас. Этот бой нам не выиграть.

Ромария отстранилась от Тёрна. Её лицо было заплаканным, но решительным. Она посмотрела на Сирень, потом на Тёрна, потом на птицу, которая, пошатываясь, выбиралась из папоротников. Шмель уже кружил над ней, жужжа тревожно и громко.

Сирень перехватил меч поудобнее.

— Держимся вместе. Летим быстро. Не останавливаемся, пока не скажу.

Тёрн остался на мгновение один. Посмотрел на свои руки — серые, в ссадинах, дрожащие. Во рту всё ещё стоял вкус гнили. Он вытер губы тыльной стороной ладони и пошёл к птице.

Сзади, из норы, донёсся глухой, утробный звук. Словно что-то большое скребло когтями по земле, выбираясь из темноты.

Времени не было.

Они летели быстро, не оглядываясь. Сирень впереди, сильные крылья рассекали воздух, задавая темп. Ромария чуть позади, её белые лепестки мелькали среди ветвей. Тёрн на птице, пригибаясь к её шее, чувствуя, как тяжело она дышит, как дрожат под ним её мышцы. Шмель жужжал рядом, не отставая.

Лес внизу мелькал зелёным морем. Ручей остался далеко позади, растворился в чаще. Ни серебряных нитей, ни утробного воя, ни тяжёлых шагов. Тишина. Только ветер и хлопанье крыльев.

Но они знали.

Слепые не отступили. Они не устают, не сдаются, не забывают запах магии. Они где-то там, позади, идут по следу. Медленно, неотвратимо. Как сама тьма.

Сирень не сбавлял темп. Его лицо было каменным, взгляд — устремлённым вперёд. Он не говорил ни слова. Но каждый из них понимал: эта передышка — временная. Следующий бой будет. И он будет страшнее.

Ромария летела, чувствуя, как ноют крылья, как саднит горло от быстрого дыхания. Она бросила взгляд на Тёрна. Он сидел на птице, прямой, напряжённый, и смотрел вперёд. Его серое лицо ничего не выражало, но она уже научилась читать его молчание. Он думал о том же.

Они не победили. Они выжили. И теперь у них было только одно преимущество — время. Но и оно таяло с каждым взмахом крыльев.

Лес впереди начал редеть. Сквозь кроны проглянуло небо — светлое, равнодушное. Где-то там, за деревьями, лежали человеческие земли.

Они летели, пока хватало сил. Сирень держался дольше всех — его крылья, мощные и выносливые, рассекали воздух размеренно, без видимой усталости. Но даже у него был предел.

Первой сдалась Ромария.

Её белые лепестки дрогнули, сбились с ритма. Она начала терять высоту, и Тёрн, не раздумывая, направил птицу к ней.

— Садись, — сказал он, протягивая руку.

Она посмотрела на него — усталая, заплаканная, но в глазах всё ещё теплился свет. Схватилась за его ладонь, и он втянул её на птичью спину, усадил перед собой. Она привалилась к нему, тяжело дыша, и он почувствовал, как дрожат её плечи.

— Держись, — сказал он тихо. — Отдыхай.

Она кивнула, не в силах ответить.

Они летели дальше. Птица, теперь с двойной ношей, дышала тяжело, но держалась. Шмель жужжал рядом, то и дело подлетая к морде птицы, словно подбадривая. Сирень не оборачивался, но его темп чуть замедлился. Он тоже устал. Просто не показывал.

А потом и он начал сдавать.

Его синие крылья взмахнули раз, другой — и он резко пошёл вниз, к кронам. Не падая — контролируя. Просто силы кончились.

— Привал, — бросил он хрипло, не оборачиваясь. — Нужно передохнуть.

Они спустились ниже, и тогда увидели её.

Деревня.

Она лежала в низине, окружённая полями и редкими перелесками. Десятка два домов, сложенных из грубого камня и потемневшего дерева. Крыши, крытые соломой, дымили печными трубами. Узкие улочки были полны людей — крестьяне, торговцы, дети, собаки. Жизнь кипела, громкая, чужая, опасная.

Но выбора не было.

Лес вокруг был слишком редким, чтобы укрыться. Слепые где-то позади. А здесь — люди. Огромные, непредсказуемые, но живые. Не магия. Не тьма. Просто жизнь.

— Туда, — сказал Сирень, указывая на крайний дом с соломенной крышей. — Затаимся на крыше. Между соломой. Люди нас не заметят, если не будем высовываться.

Тёрн направил птицу вниз. Та, измученная, почти рухнула на солому, зарывшись в неё клювом. Шмель тут же юркнул под ближайший пучок. Сирень опустился рядом, сложил крылья и замер, сливаясь с тенью от печной трубы.

Ромария, всё ещё сидевшая перед Тёрном, откинулась назад, прижалась к его груди и закрыла глаза. Её дыхание выравнивалось, становилось глубже. Она засыпала — прямо здесь, на крыше человеческого дома, в окружении чужих голосов и запахов дыма.

Тёрн не двигался. Он смотрел вниз, на людей, снующих по своим делам, и чувствовал, как метка на груди пульсирует — медленно, устало, словно тоже выбилась из сил.

Сирень сидел напротив, глядя в пустоту. Его лицо было каменным, но плечи опущены. Он устал. Все устали.

Ночь накрыла деревню. Голоса стихли, огни в окнах погасли, даже собаки перестали брехать. Феи, укрытые соломой на крыше крайнего дома, провалились в сон — тяжёлый, без сновидений. Кроме одного.

Тёрн спал, привалившись спиной к печной трубе. Ромария лежала рядом, её голова покоилась у него на плече, дыхание было ровным и тихим. Сирень сидел поодаль, скрестив руки, и даже во сне его лицо оставалось напряжённым. Птица дремала, уткнув клюв под крыло. Шмель затих.

А Тёрну снился кошмар.

Кровь. Много крови. Крики без звука. Чьи-то лица — знакомые и чужие, — искажённые ужасом. Серебряные нити, рвущие плоть.

Он проснулся резко, без вскрика, без движения. Просто открыл глаза и уставился в тёмное небо над головой. Сердце колотилось. Метка пульсировала. Во рту пересохло.

Сон не шёл. Он знал — не придёт.

Осторожно, чтобы не разбудить Ромарию, он высвободил плечо и сел. Она вздохнула во сне, но не проснулась. Сирень даже не шелохнулся. Тёрн спустился по соломе вниз, к краю крыши, и оглядел деревню.

Тишина. Темнота. Только луна серебрила улочки да где-то далеко, за полями, ухал филин.

И слабый свет.

Он пробивался из щелей старого сарая на отшибе, у самого леса. Не костёр, не лампа — что-то мягкое, дрожащее, словно свеча.

Тёрн спустился ниже, цепляясь за грубые камни стены, и бесшумно двинулся к сараю. Дверь была приоткрыта. Он скользнул внутрь, держась в тени.

Внутри пахло сеном, старой кожей и чем-то сладковатым — может, сушёными травами. На перевёрнутом ящике горела оплывшая свеча. А рядом, на куче соломы, сидел человек.

Молодой. Совсем юный, почти мальчик, но уже с мужскими плечами и грубыми руками. Рыжие волосы, взлохмаченные, торчали во все стороны. Веснушки рассыпаны по носу и щекам, как просыпанное зерно. Он чинил упряжь — в руках был ремень и шило, — и тихо напевал. Мелодия была простой, без слов, почти колыбельной. Негромкой, чтобы не разбудить дом.

Тёрн скользнул взглядом по сараю и заметил в углу что-то прикрытое грубой тканью. Холст был старым, пыльным, но лежал неестественно ровно, словно скрывая предмет, которому не место среди сена и упряжи.

Парень зевнул — широко, до хруста в челюсти, — и потянулся к глиняной чашке, стоявшей рядом на полу. Отпил. Напиток был тёмным, густым, с горьковатым запахом, который Тёрн уловил даже с расстояния. Не вода. Что-то другое. Парень поморщился, но сделал ещё глоток и снова взялся за шило.

Тёрн не двигался. Он смотрел на ткань в углу, на блеснувший под ней предмет, на рыжего парня, который даже не подозревал, что за ним наблюдают.

Мягкий шаг. Тёрн не слышал его — слишком был поглощён тканью в углу и блеснувшим под ней предметом. А когда услышал, было поздно.

Кошка возникла из темноты бесшумно, как призрак. Серая, полосатая, с глазами, горящими в свете свечи двумя жёлтыми огнями. Она преградила ему путь к двери, выгнула спину и зашипела — низко, утробно, предупреждающе.

Тёрн замер. Сердце ёкнуло и понеслось вскачь. Он не мог взлететь. Не мог убежать — кошка была быстрее. Оставалось только стоять, замерев, и смотреть в эти жёлтые глаза.

Парень поднял голову.

— Киса? Ты чего?

Он проследил за взглядом кошки, увидел Тёрна и замер. Шило выпало из пальцев, звякнуло о пол. В глазах — не страх, а изумление. Чистое, почти детское.

А потом он улыбнулся. Мягко. Осторожно. Как улыбаются, когда не хотят спугнуть.

— Вот так гость, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Прошу прощения, что не заметил сразу. Мог бы хотя бы постучать.

Он осёкся, перевёл взгляд на дверь — огромную, с тяжёлым засовом, — и слабо усмехнулся.

— Хотя... вряд ли я услышал бы твой стук. Даже если бы ты старался изо всех сил.

Он медленно, чтобы не напугать, опустился на корточки, оказываясь ближе к Тёрну, но всё ещё на почтительном расстоянии. Его глаза — один зелёный, другой карий — смотрели на удивительное создание. Кошка, почувствовав настроение хозяина, перестала шипеть и села, обвив хвостом лапы. Но взгляда с феи не сводила.

— Я не причиню вреда, — сказал парень мягко. — Ни я, ни Киса. Она просто... любопытная. Как и я.

Тёрн не двигался. Каждая мышца его тела была напряжена, как натянутая паутина. Он смотрел на парня, на кошку, на открытую дверь позади них, прикидывая путь к бегству.

Парень заметил его напряжение. Улыбка стала чуть грустнее, но не исчезла.

— Понимаю, — сказал он тихо. — Не хочешь — не надо. Я бы тоже боялся, наверное. Будь я таким маленьким, а передо мной — такая громадина.

Он медленно вернулся на свою солому, сел, взял чашку. Отпил. Кошка свернулась у его ног.

— Мне просто не спится, — продолжил парень, глядя на огонь свечи. — Завтра долгий путь. В замок. К самой королеве.

Он кивнул в сторону угла, туда, где под грубой тканью угадывались очертания предмета.

— Подарок везу. Говорят, она такое любит. А я вот... ворочаюсь. Думаю. Решил хоть упряжь проверить, чтоб в дороге не подвела.

Тёрн проследил за его взглядом. Ткань лежала неподвижно, скрывая то, что под ней. Парень не сделал движения, чтобы открыть.

— Говорят, в замке сейчас неспокойно, — добавил он задумчиво. — Королева всех подряд не пускает. Но у меня грамота с печатью, так что, может, и пропустят. А может, и нет. Кто их знает, благородных.

Парень заметил, как изменился взгляд Тёрна, и подвинул глиняную чашку чуть ближе.

— Хочешь попробовать? Сам готовил. Травы, мёд, чуть ягод. Согревает. Тебе как раз на каплю хватит.

Тёрн не шелохнулся.

— Что под тканью?

Парень моргнул. Не ожидал, что фея заговорит.

— А, это, — он покосился в угол. — Зеркало. Волшебное зеркало. Говорят, оно показывает не лицо, а правду. Врут, наверное. Но королева, говорят, такие вещи ценит. Вот и везу... А ты что, тоже в замок? Или просто мимо летел?

Тёрн не ответил.

Человеческий взгляд скользнул по фигуре Тёрна и задержался на груди — там, где лохмотья расходились и проглядывал серебряный узор. Тонкие линии, расходящиеся от центра к плечу, пульсирующие в такт сердцу. Метка.

Парень нахмурился. Улыбка исчезла.

— Это выглядит... неприятно, — сказал он тихо, без насмешки, без страха. Скорее, с сочувствием. — Болит?

Тёрн не ответил. Но его рука сама дёрнулась к груди, прикрывая метку.

Парень заметил это движение. Задумался. Его пальцы рассеянно погладили кошку за ухом, и та замурчала громче.

— Если это то, о чём я думаю... — произнёс он медленно, словно сам не до конца верил в свои слова. — То, кажется, я знаю, что может помочь.

Он замолчал и просто смотрел, ожидая.

— О какой помощи речь? — спросил Тёрн хрипло.

Его взгляд еще раз скользнул по фигуре Тёрна и остановился на спине — там, где из лохмотьев торчали два уродливых обломка хитина.

— А что у тебя с крыльями? — спросил он осторожно.

Тёрн замер. Пальцы сами сжались в кулаки. Он ничего не ответил, только отвёл взгляд в сторону, в тень. Тишина повисла между ними, густая и неловкая.

Парень смотрел на него ещё мгновение, а потом медленно кивнул, словно понял что-то без слов.

— Прости, — сказал он тихо. — Не надо было спрашивать. Глупо вышло.

Он помолчал, подбирая слова, и заговорил снова — мягче, теплее.

— Знаешь... я не знаю, что с тобой случилось. И не моё это дело. Но ты здесь. Живой. Дышишь. Смотришь на меня своими глазами. И это уже... немало. Правда.

Он слабо улыбнулся.

— У меня вот тоже... всякое было. Не такое, конечно. Но я понимаю, каково это — когда кто-то лезет в душу без спроса. Так что... давай просто помолчим, если хочешь. Или я ещё что-нибудь расскажу. Про замок, про Кису. Она, кстати, мышей ловит — лучше всех в деревне.

Кошка, услышав своё имя, дёрнула ухом и снова замурчала.

Тёрн стоял в тени, не двигаясь. Но его плечи, только что напряжённые до предела, чуть опустились. Совсем чуть-чуть.

— Ты вроде говорил о помощи...

Парень замер. Потом хлопнул себя по лбу с таким искренним возмущением, что кошка вздрогнула.

— Ну точно! — воскликнул он шёпотом. — Вот голова садовая!

Он схватил книгу, лежавшую рядом на сене, и принялся листать. Страницы мелькали, шурша, как сухие листья. Его губы шевелились, и Тёрн улавливал обрывки странного, бессвязного бормотания.

— Так-так... Говорящие животные... это скучно... Принцесса повесилась на собственных волосах... нет... Великан, который хотел стать облаком... так, где-то здесь...

Он перевернул ещё несколько страниц, замер на мгновение, пробежал глазами по строчкам и снова забормотал:

— Прекрасный принц влюбляется в мужчину... нет, для этого ещё рано. Ага. Вот.

Он остановился. Поднял глаза на Тёрна. Взгляд его стал многозначительным, глубоким, словно он видел не просто фею, а что-то гораздо большее.

— Тролль, — произнёс он тихо, почти торжественно.

И замолчал, ожидая реакции.

Тёрн смотрел на него скептически. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но в голубых глазах читалось явное недоумение. Он не понимал, какой реакции от него ждут. Тролль? При чём здесь тролль?

Мужчина улыбнулся во все зубы — широко, открыто, почти по-мальчишески. В свете свечи его веснушки казались россыпью золотой пыли, а рыжие волосы — нимбом.

— Тролли, — заговорил он, понизив голос до заговорщического шёпота, — знакомы с древней магией. Старой, как сама земля. Они знают, как лечить всякого рода проклятия. Метки. То, что не снимается ни травами, ни заговорами.

Он кивнул на грудь Тёрна, где под лохмотьями пульсировал серебряный узор.

— Если уж кто-то и поможет тебе с твоей проблемой, так это тролль.

Тёрн молчал. Он не знал, где водятся тролли. Слышал о них, конечно — в старых сказках, которые рассказывали у костров. Но он никогда не думал, что они существуют на самом деле. И уж точно не представлял, как искать такого.

Мужчина заметил его растерянность. Его улыбка стала мягче, понимающей.

— Я могу высадить тебя у моста, — сказал он просто. — Там, по слухам, живёт один. Старый, ворчливый, но, говорят, своё дело знает.

Он отпил из чашки и добавил:

— Это по пути. В замок всё равно через ту дорогу ехать. Так что, если повезёт, ты не только сократишь путь, но и найдёшь лекарство. Два зайца одним ударом.

Он посмотрел на Тёрна — не давя, не уговаривая. Просто предлагая.

—  Попробовать стоит, правда?

Кошка у его ног зевнула и перевернулась на спину, подставляя живот. Свеча потрескивала. Где-то за стенами сарая начинал брезжить рассвет — пока ещё только намёк, серая полоса на востоке.

Тёрн стоял в тени и думал. Тролль. Лекарство. Мост. Всё это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но выбора не было. Метка пульсировала, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

— Значит, довезёшь нас до моста с этим троллем, — произнёс он медленно, — а потом до замка?

Мужчина покачал головой. Улыбка его стала чуть виноватой.

— К сожалению, нет. Это займёт время. А я не знаю, сколько вы, а я, так понимаю, вас несколько, проведёте у тролля. Может, час. Может, день. Может, он вас вообще не примет, и вы уйдёте ни с чем.

Он вздохнул и потянулся к чашке.

— Я оставлю вас там, а сам продолжу путь другой дорогой. Через мост лежит Земля Воров. Место, прямо скажем, не для честных путников с ценным грузом.

Он кивнул на угол, где под тканью скрывалось зеркало.

— Если я туда сунусь с такой ношей — меня ограбят раньше, чем я успею сказать «королевский подарок». А если не ограбят, то заставят платить такую пошлину, что легче сразу отдать всё и уйти пешком. Так что я поеду в объезд. Дольше, но целее.

Он отпил из чашки и посмотрел на Тёрна.

— А вы — дело другое. Вы маленькие. Вас никто не заметит. Пролететь над Землёй Воров для вас — как для меня пройти по своей деревне. Тихо, быстро, незаметно. Доберётесь до замка сами. Если, конечно, тролль поможет с меткой.

Он помолчал и добавил мягче:

— Я бы и рад вас до самого замка довезти, правда. Но у меня своя дорога. И своя... история. Понимаешь?

Кошка у его ног снова замурчала, словно подтверждая слова хозяина. Свеча догорала. Рассвет уже пробивался сквозь щели в стенах сарая — серый, холодный, но обещающий новый день.

Тёрн не двигался. Его голубые глаза, холодные и цепкие, впились в лицо рыжего парня. Что-то здесь было не так. Слишком много совпадений. Слишком много знаний у простого возницы с зеркалом.

— Почему? — спросил он хрипло. — Почему ты вдруг решил помочь? И как я могу тебе доверять?

Мужчина посмотрел на него. Улыбка не исчезла, но стала другой — спокойной, почти печальной. Он не стал оправдываться. Не стал убеждать. Просто пожал плечами.

— Я не требую доверия, — сказал он тихо. — Ты волен сам вершить свою судьбу. Хочешь — лети со мной до моста. Хочешь — оставайся здесь и ищи другой путь. Хочешь — вообще не верь ни единому моему слову. Это твоё право.

Он откинулся на солому и посмотрел на догорающую свечу.

— Я просто предложил. Потому что мог. Потому что наши дороги пересеклись в этой деревне, в эту ночь, и мне показалось... — он замолчал, подбирая слово, — правильным предложить.

Он перевёл взгляд на Тёрна. В его глазах не было ни хитрости, ни корысти. Только странное, глубокое спокойствие, какое бывает у тех, кто видел слишком много, чтобы суетиться.

— Ты не обязан мне верить. Ты вообще никому не обязан. Но если решишь, что мой путь тебе подходит — я выезжаю к обеду. Телега будет у восточного выезда из деревни. Серая, с красными спицами. Не ошибёшься.

Он допил чашку, поставил её на ящик и потянулся, хрустнув плечами.

— А теперь, если не возражаешь, я немного все же посплю. Дорога длинная, нужно побороть бессонницу.

Он завернулся в старый плащ, служивший одеялом, и закрыл глаза. Кошка тут же устроилась у него под боком, свернувшись клубком. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким.

Тёрн остался один в полумраке сарая. Свеча догорела и погасла, оставив только серый рассветный свет, сочащийся сквозь щели. Он стоял и смотрел на спящего человека, на его рыжие волосы, на веснушки, на книгу, лежащую рядом. И думал.

Доверия не было. Но был путь. И была метка, пульсирующая под лохмотьями. И был рассвет, который не ждал.

Он развернулся и бесшумно выскользнул из сарая. Нужно было вернуться на крышу. Разбудить остальных. Рассказать. И решить.