fairytale. Крылья.

Лес сгустился. Здесь, в низине, куда не проникал ветер, царила влажная, липкая духота. Кроны старых елей смыкались так плотно, что даже днём здесь царил вечный сумрак. Мох свисал с ветвей седыми прядями, а земля пружинила под ногами, пропитанная гнилью и стоячей водой.

Маленькая фея была привязана к стволу.

Грубая паутина, собранная явно не для лечения, а для плена, стягивала её запястья и лодыжки, прижимая к шершавой коре. Крылья — ещё не до конца раскрывшиеся, с детской прозрачностью — были бессильно расправлены и прихвачены той же паутиной у оснований. Она дёргалась, но узлы держали крепко. Лицо, перемазанное грязью и слезами, исказилось в крике.

— Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста!

Вокруг неё, в сумраке между стволами, мелькали тени. Дети-феи. Трое. Они носились кругами, то взмывая вверх, то пикируя почти к самому лицу пленницы, и смеялись. Не добрым, детским смехом — а тем, злым, который рождается из чувства безнаказанности и чужой слабости. У них не было лиц. Только гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Пустота. И всё же они смеялись — звук шёл словно изнутри, глухой и жуткий.

— И ты считаешь себя достойной? — протянул один из них, мальчишка с ярко-оранжевыми крыльями, зависая в воздухе напротив неё. Голос звучал ровно, без интонаций, но в нём была насмешка.

— Думаешь, если пару раз удачно махнула палкой, то сможешь стать стражницей? — подхватил парень с крыльями цвета запёкшейся глины. Безликое лицо повернулось к пленнице, и от этого становилось только страшнее.

— Глупая девчонка! — хором выкрикнули все трое, и их пустые лица качнулись в такт.

Пленница зажмурилась, сдерживая новые слёзы. Она уже кричала — долго, отчаянно. Голос сорвался, в горле саднило. Никто не пришёл. Никто не услышал. Или услышал, но не захотел связываться.

— Стража только для мужчин, сильных, — продолжал мальчишка с оранжевыми крыльями, делая круг. — Твоя роль пыльцу собирать и детей растить.

— Никто, — добавил парень с глиняными крыльями, подлетая ближе. Безликое лицо оказалось в нескольких дюймах от лица пленницы. — Ты никто. И всегда будешь никем. А мы — будущая стража. Нас уже отобрали. Нас учат. А ты... ты даже палку держать не умеешь.

Пленница рванулась. Паутина врезалась в запястья, но она даже не поморщилась. В её глазах, заплаканных и красных, вспыхнула ярость.

— Я умею! — выкрикнула она. — Я сама научилась! Я тренировалась каждый день! Я быстрее всех вас! И я... я стану стражницей! Вот увидите!

Дети переглянулись — пустые лица повернулись друг к другу. На мгновение они замерли. А потом расхохотались снова — ещё громче, ещё злее. Смех без лиц был невыносим.

— Станешь? — переспросил третий, молчавший до этого мальчишка с серыми, как у моли, крыльями. — Ты даже освободиться не можешь. Какая из тебя стражница? Сиди тут. Может, к утру кто-нибудь тебя найдёт. Если повезёт.

Он развернулся и полетел прочь. Остальные двое, бросив последние насмешливые взгляды — хотя глаз у них не было, — последовали за ним. Их смех ещё некоторое время звенел между стволами, а потом стих, растворившись в сумраке.

Маленькая фея осталась одна.

Она висела на паутине, привязанная к чужому, равнодушному дереву. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью. Она дёрнула раз, другой — бесполезно. Паутина держала.

— Помогите... — прошептала она сорванным голосом, уже ни к кому конкретно не обращаясь. Просто в пустоту. В темноту.

Она уже не кричала. Голос сел, в горле саднило, а слёзы просто текли, беззвучно и бессильно.

А потом она услышала звук.

Мягкий. Почти невесомый. Словно кто-то осторожно перебирал лапками по коре. Он доносился сверху.

Маленькая фея медленно, с трудом подняла голову.

С ветви, нависающей прямо над ней, спускался паук.

Чёрный, блестящий, с телом, покрытым короткими жёсткими волосками. Каждая лапка заканчивалась острым коготком, который легко цеплялся за кору. Он был огромен — вдвое больше самой феи. Головогрудь покачивалась в такт движениям, а восемь глаз — чёрные бусины на фоне чёрного тела — смотрели прямо на неё.

Одна лапка протянулась вперёд, почти касаясь щеки. Девочка почувствовала лёгкое дуновение — паук принюхивался.

Она не могла пошевелиться. Паутина держала крепко.

Крик застрял в горле. А потом вырвался — но не её.

Она больше не видела паука. Не видела леса. Всё исчезло, растворилось в оранжевом, ревущем пламени.

Древо Ду горело.

Огонь пожирал кору, взбирался по ветвям, лизал крону. Жар был невыносим — даже в воспоминании, даже во сне. И сквозь этот адский рёв, сквозь треск умирающей древесины, прорывался крик. Долгий. Нечеловеческий. Крик того, кто был связан с Древом больше, чем плотью.

Ду.

Ей казалось, что она видит его. Там, в самом сердце пламени. Его зелёная кожа чернела, коробилась, но он стоял. Стоял, прижав ладони к стволу, и кричал вместе с Древом. Единый голос. Единая агония.

Она — с ещё целыми крыльями — рванулась к нему.

— Ду!

Вокруг падали феи. Не все успевали взлететь — кого-то пламя настигало в воздухе, кого-то серебряные нити срывали с ветвей. Тела, объятые огнём, рушились вниз, в бушующее море жара и пепла. Она летела сквозь это, уворачиваясь, задыхаясь, вытянув руку вперёд.

— Я здесь! Я иду!

Огромная ветвь, пылающая, как факел, с треском отломилась и рухнула прямо перед ней. Она не успела отвернуть. Удар. Резкая, ослепляющая боль в крыле. Мир закружился, и она полетела вниз, в темноту, прочь от огня.

Но перед тем как тьма поглотила её, она увидела их.

Тех троих. С оранжевыми, глиняными, серыми крыльями. Уже взрослых. Их безликие детские лица теперь были искажены ужасом — у них появились глаза, рты, и в них застыл страх. Они не смеялись. Они тянули руки из-под горящей листвы, пытаясь вытащить кого-то. Маленькие фигурки — их собственных детей, придавленных упавшей ветвью.

Пламя накрыло их. Всех. Разом.

Она не услышала крика — только рёв огня.

А потом — тьма. И в этой тьме, уже далёкий, но всё ещё живой, звучал голос Хранителя. Он звал. Не по имени. Просто кричал. И крик этот становился всё тише, всё дальше, пока не растворился в пустоте.

Еэль открыла глаза.

Влажная духота исчезла. Вместо неё — сухой, прогретый солнцем камень. Она сидела, привалившись спиной к шершавому выступу на вершине одного из Чёрных Камней. Того самого, что служил дозорным постом. Внизу, в лагере, тихо переговаривались феи. Где-то потрескивал крошечный костёр. Пахло мхом и нагретой за день корой.

Дневной дозор. Она уснула на посту.

Чьё-то прикосновение к плечу — лёгкое, почти невесомое. Она вздрогнула, рука дёрнулась к мечу, но тут же замерла.

Ландыш.

Он сидел рядом, на корточках, и смотрел на неё с той мягкой, чуть смущённой улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он не знал, уместно ли вообще улыбаться.

— Зеваю не только я, — сказал он тихо, и в голосе его была тёплая, осторожная насмешка. — Видимо, это заразно.

Еэль моргнула, прогоняя остатки сна — или видения, она уже не понимала. Выпрямилась, поправила перевязь на больном крыле. Лицо её приняло привычное жёсткое выражение.

— Я не зевала, — отрезала она. — Я... проверяла веки. Изнутри.

Ландыш тихо фыркнул, но спорить не стал.

Еэль поднялась, размяла плечи. Сон всё ещё цеплялся за края сознания — паук, пламя, безликие дети, крик Ду. Она отогнала его усилием воли. Не сейчас. Не здесь.

— Сторожи, — бросила она Ландышу, уже расправляя здоровое крыло. — Я проверю лагерь.

И, не дожидаясь ответа, начала спускаться.

Без второго крыла это было непросто, но она начала привыкать. Пальцы цеплялись за выступы, ноги находили трещины и уступы, тело двигалось ловко, почти беззвучно — сказывались годы тренировок и последние дни вынужденной жизни на земле. Она спускалась быстро, перетекая с одного камня на другой, как тень, как ящерица. Мёртвые остались там, наверху. А внизу ждали живые, и о них нужно было заботиться.

Добравшись до подножия, Еэль отряхнула ладони от каменной крошки и оглядела лагерь. Всё было тихо. Почти.

У дальнего камня, где обычно собирались стражи, свободные от дозора, она заметила двоих. Георгина — та самая теневая фея, что летала с Сиренью в деревню, высокая, гибкая, с бледно-серыми крыльями, сейчас плотно сложенными за спиной. И Клён — коренастый следопыт с тёмно-коричневыми крыльями, покрытыми жёсткими прожилками. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними был наэлектризован.

Еэль приблизилась бесшумно, но они были слишком заняты, чтобы заметить.

— Я не нанималась прислугой, — процедила Георгина, и в её голосе звенело с трудом сдерживаемое раздражение. — Сирень оставил меня стражем, а не нянькой для раненых.

— Никто не просит тебя нянчиться, — ответил Клён, его голос был груб, но звучал устало. — Просто помоги. У тебя руки есть.

— У тебя тоже. Иди и сам таскай мох для лежанок, если тебе больше всех надо. Я слежу за периметром, а не...

— Периметр, — перебил Клён с усмешкой. — Ты уже все камни пересчитала. Толку от твоего периметра, если раненые на голой земле лежат?

Георгина вспыхнула. Её крылья дрогнули.

— Ты...

— В чём дело? — голос Еэль прозвучал негромко, но оба стража вздрогнули и обернулись.

Она стояла в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Взгляд её был спокоен, но в нём читалось то особое, командирское, что заставляло даже самых строптивых подбираться.

Георгина и Клён переглянулись. Первым заговорил Клён:

— Да вот, Георгина считает, что сбор мха — ниже её достоинства.

Георгин резко повернулась к нему, но под взглядом Еэль сдержалась. Только желваки заходили под бледной кожей.

— Я жду, — сказала Еэль ровно. — И лучше, чтобы это действительно было чем-то, что требует моего внимания. Потому что если вы двое тратите моё время на склоки, пока лагерь держится на честном слове... вы меня знаете.

Она не угрожала. Просто констатировала факт. И от этого было только страшнее.

Клён потер лицо ладонью, и в этом жесте было больше усталости, чем он хотел показать.

— Недовольна не только Георгин, — сказал он глухо, не глядя на Еэль. — Просто она единственная, кто говорит вслух. Остальные... они вымотаны, Еэль. Мы потеряли слишком многих в огне. У каждого там кто-то остался — друг, брат, наставник. И теперь мы тут, на голых камнях, и даже не знаем, выживем ли до следующей луны. Многие не спят сутками, потому что некому сменять. Я не сплю.

Он поднял на неё глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами.

— Я не жалуюсь. Просто... пойми. Им нужно что-то. Надежда. Отдых. Не знаю. Что-то, за что можно зацепиться.

Еэль выдержала его взгляд. В груди что-то сжалось, но она не позволила этому отразиться на лице.

— Я понимаю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сейчас тяжёлое время. Тяжелее, чем было когда-либо. Древа нет. Хранителя нет. Сирень далеко. Но мы здесь. Мы — те, кто выжил. И наш народ рассчитывает на нас. Не на кого-то ещё. На нас.

Она обвела взглядом Клёна, потом посмотрела туда, где только что стояла Георгин.

— Мы не можем сломаться. Просто не имеем права.

Георгина, всё это время стоявшая чуть поодаль с каменным лицом, вдруг резко выдохнула. Её глаза блеснули — не то от слёз, не то от гнева.

— Остатки народа, — произнесла она холодно, почти по слогам. — Не народ. Остатки. Горстка. Три десятка из сотен.

Она развернулась, взмахнула бледно-серыми крыльями и взмыла в воздух. Через мгновение её силуэт растворился в сумерках за Чёрными Камнями.

Клён проводил её взглядом, потом снова посмотрел на Еэль. В его глазах не было осуждения — только бесконечная, глухая усталость.

— Она вернётся, — сказал он негромко. — Просто... ей тоже нужно время.

Еэль ничего не ответила. Она смотрела туда, где исчезла Георгина, и чувствовала, как тяжесть прожитого дня ложится на плечи. Ещё один страж на грани. Ещё одна трещина в том, что она пыталась удержать.

Сумерки сгустились над Чёрными Камнями. Костры догорали, и лагерь погружался в вязкую, влажную темноту — такую, какая бывает только в низинах, куда не проникает ветер. Еэль сидела на своём посту, на верхнем камне, и смотрела в лес. Что-то было не так.

Светляки.

Они всегда водились в этих местах — мерцающие, золотистые, разбросанные по лесу, как просыпанные звёзды. Но сегодня они вели себя странно. Не просто роились у ручья или кружили над полянами. Они выстроились в цепочку. Длинную, извилистую, уходящую вглубь леса. И все, как один, двигались в одном направлении. Медленно, словно плыли по невидимому течению.

Еэль нахмурилась. Светляки были безобидны — она знала это с детства. Но такое поведение... такого она не видела никогда.

Она поднялась.

— Оставаться на постах, — бросила она в темноту, не оборачиваясь. — Я проверю. Никому не сходить с мест.

И, не дожидаясь ответа, начала спускаться. Крыло всё ещё болело, но идти пешком по лесу она уже привыкла. Добравшись до подножия, она двинулась за цепочкой светляков, растворяясь в тенях.

Лес ночью был другим. Не враждебным — скорее, затаившим дыхание. Мох под ногами светился бледно-зелёным, папоротники раскинули резные листья, и в их тенях прятались россыпи грибов, испускающих мягкое, призрачное сияние. Где-то далеко ухал филин — низко, протяжно. А светляки всё плыли впереди, золотистой рекой, и Еэль шла за ними, как заворожённая.

Они привели её к небольшой поляне. Здесь, в чаше из замшелых камней, светляки собрались в круг. Их свет отражался в каплях росы, и поляна казалась усеянной живыми драгоценностями. Воздух дрожал от их беззвучного мерцания. Еэль остановилась на краю, не решаясь войти в круг. Что-то в этом было... священное. Или опасное. Она не могла понять.

— Еэль.

Голос раздался за спиной. Знакомый. Тихий. Она резко обернулась.

Ландыш стоял в нескольких шагах, выглядывая из-за ствола старой ели. Его прозрачные крылья слабо мерцали в свете светляков, а на лице застыло виноватое, но упрямое выражение.

Ярость вспыхнула мгновенно.

— Ты что здесь делаешь? — прошипела Еэль, сокращая расстояние между ними. Она схватила его за плечо и оттащила в тень, подальше от поляны. — Я же приказала оставаться на постах!

— Я... я волновался, — пробормотал Ландыш, не пытаясь вырваться. — Ты ушла одна, с раненым крылом, в лес, ночью...

— Моё крыло — моя забота! — отрезала она. Её пальцы сжались сильнее, потом она отпустила его, словно обожглась. — Ты не должен ходить за мной по пятам, Ландыш. У тебя есть пост. Твой пост. Вот и стой на нём. Понял?

Ландыш опустил глаза. Его плечи поникли.

— Понял, — сказал он тихо. — Прости.

Еэль выдохнула, провела рукой по волосам. Злость схлынула так же быстро, как появилась, оставив после себя только усталость и что-то похожее на стыд.

— Возвращайся в лагерь, — сказала она уже мягче. — Я скоро приду.

Светляки дрогнули. Разом, словно по неслышной команде, их золотистый круг рассыпался и устремился вниз, к земле. Еэль проследила за ними взглядом — и похолодела.

Они садились на фигуру. Огромную. Жабоподобную.

Существо сидело в яме у корней старой ели, совершенно неподвижное, и без светляков его было бы не разглядеть — бугристая кожа цвета мокрой земли и гниющей листвы сливалась с лесной подстилкой. Тело — массивное, приземистое, размером с крупную жабу, для феи же — чудовище сорока сантиметров в длину, гора живой плоти. Светляки облепили его спину, бока, голову, и их мерцание словно впитывалось в кожу, делая существо частью поляны, частью этого жуткого, завораживающего сияния.

Глаза существа тоже светились. Два золотистых озера, холодных и немигающих. Они смотрели прямо на Еэль.

Она даже не успела вскрикнуть.

Длинный, липкий язык выстрелил из пасти быстрее, чем она могла моргнуть. Обвил её лодыжку — мокрый, горячий, невыносимо цепкий. Рывок. Земля ушла из-под ног. Её потащило по мху, по палой листве, прямо к разверзшейся пасти, полной мелких, острых зубов.

— ЕЭЛЬ!

Крик Ландыша разорвал тишину. Его рука вцепилась в её запястье мёртвой хваткой. Он упёрся ногами в землю, прозрачные крылья отчаянно забились, пытаясь создать хоть какую-то тягу в обратную сторону. Её тело замерло, растянутое между двумя силами — чудовищным языком, тянущим в пасть, и Ландышем, который держал её изо всех сил.

— Не отпущу! — выдохнул он сквозь зубы, и в его голосе был страх, но не было ни капли сомнения.

Язык сжался сильнее. Еэль закричала — не от страха, от боли. Пасть была уже близко. Слишком близко.

Еэль не колебалась. Свободная рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти меча из лесного камня. Лезвие вспороло воздух и вонзилось в липкую, влажную плоть языка.

Существо взвизгнуло — звук, похожий на скрежет мокрого стекла, — и язык мгновенно втянулся обратно в пасть, отпуская её лодыжку. Еэль рухнула на землю, боль прострелила ногу, но времени не было.

— Вставай! — Ландыш уже тянул её за руку, помогая подняться.

Она вскочила, пошатнулась, оперлась на его плечо. Меч всё ещё был в руке, мокрый от слюны твари.

Существо не убежало. Оно прыгнуло.

Огромное, бугристое тело взмыло в воздух с неожиданной, пугающей лёгкостью. Удар лап о ствол ели — кора брызнула в стороны. Ещё прыжок. Оно исчезло из виду, растворилось в тенях, и только светляки, всё ещё облепившие его спину, предательски мерцали, выдавая местоположение.

Оно было позади.

Ландыш не успел обернуться. Тяжёлый удар в спину — не лапой, всем телом. Его отбросило вперёд, на Еэль, и они оба покатились по мху. Меч вылетел из её руки, звякнул о камень где-то в темноте.

Ландыш застонал, пытаясь подняться. Еэль уже была на ногах, хоть и пошатывалась. Оба целы, но оглушены.

Существо сидело в нескольких шагах, раздувая горло. Его золотистые глаза смотрели на них, не мигая. Светляки на его спине пульсировали в такт дыханию. Оно ждало. Или выбирало, на кого броситься следующим.

Еэль вскинула руку, но меча в ней не было. Он лежал где-то в темноте, среди мха и палой листвы. Времени искать не оставалось.

Жаба прыгнула.

Огромное тело взвилось в воздух, перекрывая свет луны. Еэль толкнула Ландыша в сторону и сама откатилась в противоположную. Тварь приземлилась точно между ними, взрыхлив мох и землю. Светляки на её спине вспыхнули ярче, словно подпитываясь движением.

— Разделяемся! — крикнула Еэль. — Не стой на месте!

Ландыш, ещё не до конца оправившийся после падения, рванулся влево. Жаба повела головой, следя за ним золотистыми глазами, но Еэль не дала ей сосредоточиться. Она схватила с земли сухую ветку — тонкую, но острую на конце — и швырнула в морду твари. Ветка ударилась о влажную кожу, не причинив вреда, но жаба дёрнулась, разворачиваясь к ней.

Этого хватило.

Ландыш подскочил сбоку, в его руке блеснул маленький нож — не боевой, для сбора трав, но остро заточенный. Он вонзил его в бок твари, туда, где кожа казалась тоньше. Жаба взревела, дёрнулась всем телом, сбрасывая его, как назойливое насекомое. Ландыш отлетел, ударился о ствол ели, но удержался на ногах.

Еэль уже была в движении. Она метнулась к тому месту, где слышала звон меча. Пальцы нашарили холодный камень рукояти среди мха. Схватила. Обернулась.

Жаба смотрела на неё. Горло раздулось. Язык выстрелил — Еэль пригнулась, и липкая лента просвистела над головой, врезалась в ствол позади неё. Она рванулась вперёд, целя мечом в морду, но жаба неожиданно прыгнула в сторону, уходя от удара.

Светляки на её спине вспыхнули ослепительно ярко. Еэль на мгновение зажмурилась, ослеплённая.

И в этот миг жаба ударила.

Не языком. Всем телом. Сбоку, откуда Еэль не ждала. Удар пришёлся в плечо, её отбросило на землю, меч снова вылетел из рук. Жаба нависла над ней, раздувая горло, золотистые глаза горели холодным торжеством.

— Еэль!

Ландыш бросился вперёд, но жаба, не оборачиваясь, хлестнула языком. Удар пришёлся ему в грудь, и он отлетел в кусты, исчез из виду.

Еэль осталась одна. Беспомощная. Под брюхом твари.

Жаба медленно, словно смакуя момент, открыла пасть. Светляки на её спине пульсировали в такт дыханию.

И в этот момент воздух рассекла стрела.

Она вошла точно в глаз жабы — с влажным, тошнотворным хрустом. Острие, окровавленное и блестящее, вышло с другой стороны черепа и вонзилось в землю в каком-то дюйме от здорового крыла Еэль. Тёплая, тёмная кровь твари брызнула ей на лицо, на плечо, на прижатую к земле ладонь.

Жаба даже не вскрикнула. Просто обмякла. Огромное тело накренилось, начало заваливаться — прямо на Еэль. Она рванулась из последних сил, перекатилась в сторону, и туша рухнула рядом, вздрогнула в последний раз и затихла. Светляки на её спине погасли не сразу — их мерцание угасало медленно, словно умирающие угли.

Тишина.

Еэль лежала на боку, тяжело дыша, глядя на стрелу. Тонкое древко, чёрное оперение. Работа не феи. Человеческая. Или... чья-то ещё.

Из кустов, куда отлетел Ландыш, послышался шорох. Он выбрался, шатаясь, с рассечённой губой и безумными глазами, и замер, увидев мёртвую жабу. Потом перевёл взгляд на стрелу. Потом — на Еэль.

Она медленно поднялась на ноги. Меча в руке не было, но она уже не искала его. Её взгляд был прикован к темноте между деревьями — туда, откуда прилетела стрела.

Там кто-то был. Кто-то, кто спас её. Или просто убил жабу раньше, чем это сделала бы она сама. В любом случае — он всё ещё был там. Смотрел. Ждал.

— Покажись, — хрипло сказала Еэль в темноту.

Из кустов вышел мужчина.

Высокий — для человека, для фей же настоящий великан. Тёмные волосы, нечёсаные, падали на лоб. Лицо заросло грубой щетиной, делавшей его старше, чем он, вероятно, был. Одет просто: грубая льняная рубаха, стянутая на поясе потёртым кожаным ремнём, штаны из тёмной ткани, заправленные в высокие сапоги, видавшие не одну лесную тропу. Никаких гербов, никаких знаков отличия. Охотник. Или бродяга.

В одной руке он держал лук — простой, без украшений, но добротный, с тетивой, натёртой воском. За спиной виднелся колчан, полный стрел с чёрным оперением — точно таким же, как та, что торчала из головы мёртвой жабы.

Он остановился в нескольких шагах, не приближаясь. Его глаза — тёмные, спокойные — скользнули по Еэль, по Ландышу, по мёртвой твари. Он не выглядел удивлённым. Скорее, удовлетворённым.

Затем он медленно, с достоинством, склонил голову в лёгком поклоне. И заговорил. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой — привыкший к тишине, не к разговорам.

— Рад был помочь. Прекрасным созданиям в беде.

Он выпрямился и посмотрел на Еэль — прямо, без страха и без вызова. Словно ждал, что она скажет.

Ландыш, всё ещё оглушённый, сделал неуверенный шаг вперёд, заслоняя её собой. Еэль положила руку ему на плечо, останавливая. Она смотрела на человека. На его лук. На стрелы. На спокойное, обветренное лицо.

Ландыш, забыв о собственной боли, уже был рядом. Он схватил Еэль за плечи, помогая ей выбраться из-под осевшей туши жабы. Его руки дрожали — то ли от пережитого страха, то ли от напряжения.

— Ты цела? — его голос срывался. Он ощупал её плечи, руки, провёл ладонью по предплечью, где уже наливался синяк. — Крыло? Крыло не задела? Дай посмотрю...

— Хватит! — Еэль резко вырвалась, отстраняясь. Она поправила перевязь на больном крыле, одёрнула край паутинной накидки. — Я в порядке. Уходим.

Она уже развернулась, собираясь уходить прочь — не лететь, просто идти, подальше от этого места, от мёртвой жабы, от человека, — когда его голос остановил её.

— Постой.

Не приказ. Просьба. Мягкая, почти осторожная.

Еэль замерла. Обернулась через плечо.

Охотник стоял на том же месте, не сделав ни шагу. Лук он опустил, держал свободно, не целясь. Его лицо было открытым, почти простодушным.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Я не причиню вреда. Ни тебе, ни твоему... другу.

Он кивнул на Ландыша, который всё ещё стоял рядом с Еэль, напряжённый, как струна.

— Я просто охочусь, — продолжил охотник. — На диких кабанов. След взял ещё у ручья, думал, приведёт к лёжке. А привёл... сюда.

Он обвёл взглядом поляну, мёртвую жабу, разлетающихся светляков. Потом снова посмотрел на Еэль.

— Ты не знаешь, где они водятся? Кабаны. В этом лесу.

Еэль молчала. Её глаза — фиолетовые, холодные — изучали его. Человек. Охотник. Спрашивает про кабанов. Слишком просто. Слишком... нелепо.

— В этом лесу кабанов нет, — сказала она наконец. Голос прозвучал ровно, без эмоций.

Охотник выдержал её взгляд. Потом медленно, печально кивнул. Его плечи чуть опустились.

— Как жаль, — произнёс он тихо, почти про себя. — Значит, я всё-таки спутал лес.

Он огляделся, словно впервые видя деревья вокруг. Вздохнул.

— Они все такие одинаковые.

Его голос звучал искренне. Устало. Как у человека, который долго шёл, надеялся на удачу, но снова ошибся.

Ландыш переглянулся с Еэль. Она не отвела взгляда от охотника. Что-то в нём было не так. Или, наоборот, всё было слишком обычно. Она не могла понять.

Охотник уже собирался отвернуться, когда его взгляд задержался на лице Еэль. На её щеке, там, где бледнел серебристый след — бывший волдырь, теперь превратившийся в тонкий, едва заметный узор.

— А это что-то любопытное, — произнёс он задумчиво, чуть склонив голову. Не угрожающе. Скорее, с интересом исследователя, разглядывающего редкое насекомое.

Еэль замерла. Её рука сама дёрнулась к щеке, пальцы коснулись метки.

Охотник, не дожидаясь ответа, перевёл взгляд на тушу жабы и хмыкнул.

— Раз уж кабанов нет, а дичь сама пришла... — он кивнул на мёртвую тварь. — Я разведу огонь. Перекушу хотя бы этой жабой. Мясо, конечно, не кабанье, но с голодухи сойдёт. А вы составите мне компанию. За спасение.

Он посмотрел на них — без требования, почти дружелюбно.

Ландыш неуверенно перевёл взгляд на Еэль. Он не понимал, что она думает. Человек их спас. Вёл себя... обычно. Но что-то в его взгляде, в том, как он смотрел на метку, заставляло Ландыша нервничать.

Еэль вдруг вздрогнула — мелко, едва заметно. Словно очнулась. Она опустила руку от щеки и выпрямилась.

— Нам пора, — сказала она твёрдо. Голос прозвучал ровно, но Ландыш, знавший её, уловил в нём напряжение. — Благодарю за помощь.

Она схватила Ландыша за руку — крепко, почти до боли — и потянула за собой. Он послушно зашагал следом, едва успевая переставлять ноги.

Они шли быстро, не оглядываясь. Позади остался охотник, его лук, его колчан, его странный, слишком спокойный взгляд. Еэль не смотрела назад. Только вперёд, в темноту леса.

Как только кусты сомкнулись за ними, скрыв поляну из виду, она резко остановилась. Развернулась к Ландышу. Её глаза горели.

— Отнеси меня в Камни, — приказала она шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь. — Только не прямой дорогой. Лети в другую сторону. Сделай крюк. И только потом сворачивай на правильный путь. Понял?

Ландыш сглотнул и кивнул. Он не спрашивал, зачем. Просто расправил прозрачные крылья, подхватил Еэль — она была лёгкой, несмотря на всё — и взмыл в воздух. В другую сторону. Прочь от поляны. Прочь от человека, который смотрел на метку с любопытством.

Лес внизу плыл тёмным морем. Еэль, прижавшись к Ландышу, смотрела назад, пока поляна не скрылась за кронами. Только тогда она позволила себе выдохнуть. И почувствовала, как холодный пот стекает по спине

Ландыш летел молча, пока Чёрные Камни не показались вдалеке — тёмные, угловатые тени на фоне сереющего неба. Только тогда, когда убежище стало близко, а лес позади окончательно растворился в предрассветном тумане, он заговорил.

— Что это было? — его голос звучал глухо, сдавленно. Он всё ещё держал Еэль на руках, хотя они уже почти добрались. — Кто этот человек? И чего ты... испугалась?

Последнее слово далось ему с трудом. Еэль не пугалась. Еэль была скалой, клинком, штормом. Но там, на поляне, он видел её лицо. И то, что он там увидел, ему не понравилось.

Еэль молчала. Ветер трепал её фиолетовые волосы, серебристая метка на щеке казалась бледной в сером свете.

Потом она ответила. Тихо. Без обычной резкости.

— Я уже видела эти стрелы однажды.