Печать дьявола
Пролетели почти сутки - тяжелые, тягучие, наполненные тревожным ожиданием. На город вновь опускался прохладный осенний вечер, принесший с собой сырой, пронизывающий ветер. Солнце медленно уходило за горизонт, неохотно уступая место сумеркам, и окрашивало небо над высотками в пестрые, тревожные краски: от нежно-розового до багрово-кровавого.
В это время в главном кабинете корпорации, залитом этим закатным пламенем, сидел новый генеральный директор. Его назначили не так давно, спешно и вынужденно - после того как предыдущий руководитель был жестоко убит Айзеком. Мужчина, утопая в ворохе бесконечных отчетов и контрактов, лихорадочно разбирался с документами. Напряжение росло: завтра утром ему предстояло проводить свою первую серьезную конференцию, и, что самое страшное, без личного присутствия и поддержки владельца компании, Эдгара.
До этого момента новый гендиректор долгое время находился в официальном отпуске. Он был совершенно оторван от последних событий и не знал о Селене и Айзеке ровным счетом ничего. Кроме одного неоспоримого факта: они были изгоями. А изгоев мужчина не переносил на дух, считая их дефектными и опасными для общества. Буквально пару часов назад до него дошли слухи от охраны, что прошлой ночью сам владелец компании, мистер Стиланс, буквально на руках принес в здание какую-то девушку без сознания. Более того, Эдгар весь день безвылазно сидел в ее комнате, забросив все дела. Возмущенный такой халатностью в столь критический для фирмы период, гендиректор решил лично прояснить ситуацию и направился к гостевому крылу.
Он подошел к нужной двери и, стараясь не шуметь, аккуратно приоткрыл ее. В комнате царил полумрак. На мягком диване, расположенном прямо напротив кровати со спящей девушкой, сидел Эдгар. Его фигура выражала крайнюю степень истощения: он облокотился локтем о подлокотник, подперев лицо рукой, и чутко дремал, вздрагивая от каждого шороха.
- Кхм, - тихо, но требовательно кашлянул в кулак гендиректор, нарушая тишину.
Эд тут же открыл глаза. Сон слетел с него в мгновение ока. Мужчина у двери едва заметным кивком головы подозвал его к себе, призывая выйти в коридор. Эдгар тяжело потер затекшие глаза, бросил быстрый, полный заботы взгляд на Селену - та все еще неподвижно спала, укутанная в одеяло, - и бесшумно выскользнул из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.
- Я слушаю, - негромко произнес Эдгар. Его голос звучал глухо и невероятно уставше, в нем сквозила свинцовая тяжесть прожитых суток.
- Господин Стиланс, зачем вы привели эту девушку сюда, в компанию? - сдерживая раздражение, вполголоса спросил гендиректор, скрестив руки на груди.
- А что такое? - Эдгар устало выдохнул, но попытался разрядить обстановку. - Пока ты ехал с отдыха, я ведь предупреждал тебя по телефону, что у меня есть друзья, которым я должен помочь. Именно поэтому тебя и вызвали из отпуска раньше времени - чтобы ты взял бразды правления в свои руки и какое-то время разбирался с делами компании самостоятельно.
Эд мягко, снисходительно усмехнулся и дружески похлопал мужчину по плечу, пытаясь вернуть беседу в доверительное русло:
- Я же тебе доверяю как самому себе. Ты справишься.
- Да, безусловно, и я с радостью помогу вам, - директор слегка смягчился, но тут же нахмурился, а его тон вновь стал колючим. - Но вы не предупреждали, что ваши друзья изгои, мистер Стиланс.
Услышав это слово, Эдгар медленно убрал руку с его плеча и скрестил руки за спиной. Дружелюбная, теплая улыбка сползла с его лица, оставляя лишь холодную, непроницаемую маску.
- Ты что-то имеешь против изгоев? - ледяным тоном спросил Эд, сузив глаза. - Что конкретно это меняет в твоей работе?
- Что меняет?! - мужчина судорожно выдохнул, пытаясь подавить внезапно накатившую нервозность. Атмосфера в коридоре сгустилась, и он вовремя вспомнил, что перед ним стоит не просто старый товарищ, а его непосредственный и очень влиятельный босс. - Они же монстры, Эдгар. От них одни проблемы и разрушения.
Голос Эда изменился окончательно. Из мягкого, уставшего и спокойного он в секунду превратился в ровный, стальной и пугающе строгий. Взгляд владельца компании буквально пригвоздил директора к полу. Теперь на него смотрел не приятель, а жесткий, бескомпромиссный руководитель.
- Я тоже изгой, если ты вдруг забыл, - тихо, но с отчетливой угрозой произнес Эдгар. - Выходит, я тоже монстр?
Мужчина мгновенно осекся. Внутри у него все похолодело. В пылу эмоций он совершенно забыл, что когда-то, в прошлом, Эдгар Стиланс действительно был изгоем. Но ведь для него Эд всегда был исключением - благородным, умным, хорошим человеком.
- Мистер Стиланс, простите, я не... я имел в виду совсем другое... - его глаза испуганно забегали по сторонам, а на лбу выступили капли холодного пота.
- Разговор окончен, - отрезал Эдгар, не желая слушать оправдания. - Завтра утром у тебя важнейшее собрание. Уволю в миг, без выходного пособия, если облажаешься хоть в чем-то.
- Да... Да, все будет сделано в лучшем виде, - послушно и подобострастно кивнул директор.
- Тогда свободен. Иди работай.
Мужчина, не заставляя себя ждать, виновато склонил голову и поспешил скрыться в глубине коридора, возвращаясь в свой кабинет. Эдгар еще какое-то время смотрел ему вслед, тяжело и глубоко вздыхая от глупости и предвзятости людей. Когда шаги гендиректора окончательно затихли, Эд повернулся, взялся за ручку и снова открыл дверь в комнату.
Переступив порог, он замер: Селена уже пришла в себя. Девушка, тяжело дыша и судорожно цепляясь руками за край матраса, медленно садилась на кровати. Из-за резкого движения у нее сильно кружилась голова, мир перед глазами плыл, и она едва удерживала равновесие.
- Ну, наконец-то ты проснулась, - с облегчением и искренней, теплой улыбкой произнес Эдгар, проходя вглубь комнаты и усаживаясь обратно на диван. - Как твое самочувствие? Выспалась хоть немного?
Селена зажмурилась, пытаясь сфокусировать затуманенное зрение, и наконец отчетливо рассмотрела сидящего перед ней мужчину. В ту же секунду в ее сознании яркими вспышками начали мелькать ночные события: темнота, паника, появление Эдгара и то, что он с ней сделал. Он предал ее доверие. Но почему она сейчас жива, находится в безопасности, а он сидит напротив такой невозмутимый и спокойный?
- Эд?.. Ты... - хрипло выдавла она.
- Это было просто снотворное, - мягко перебил ее Эдгар, подняв ладони в примирительном жесте. - Прости, но это была вынужденная мера. Ты из-за постоянных переживаний и поисков не спала много дней, твой организм был на пределе. А после той ужасной, лживой новости о смерти Айзека я всерьез испугался, что ты окончательно потеряешь над собой контроль. Ты бы бросилась туда, не разобравшись в истине, и в порыве ярости от этого города и пепла бы не оставила.
При упоминании любимого имени сердце Селены пропустило удар, а в груди вспыхнуло яростное пламя.
- Так что с Айзеком? - воскликнула она, впиваясь в него диким взглядом. - Где он, Эд?
- Я и сам не знаю, правда, - покачал головой Эдгар, и в его глазах отразилась неподдельная досада. - Он мне, точно так же, как и тебе, ничего не сказал перед исчезновением. Но я знаю лишь одно, и знаю точно: в морге лежит не его труп.
Селена смотрела на него, тяжело дыша, в полном, абсолютном непонимании. Ей казалось, что она сходит с ума. В ушах до сих пор звенел четкий, официальный голос диктора из теленовостей, похоронивший Айзека, а сейчас Эд сидит прямо перед ней и с абсолютным спокойствием утверждает, что все это ложь.
- Если это правда... если все, что ты сейчас говоришь - не бред, тогда ответь мне: кто лежит в морге вместо него? - ее голос дрожал от смеси надежды и подступающей истерики.
- Этого я тоже не знаю, - тихо ответил Эдгар.
Селена на мгновение замерла, а затем нервно, горько рассмеялась. Этот смех прозвучал жутко в тишине комнаты.
- Ты издеваешься надо мной, да?
- Селена, подумай сама. Ваши же жизни тесно связаны, - Эд подался вперед, заглядывая ей в глаза. - Ты разве сама не чувствуешь его? Разве твое сердце не подсказало бы тебе, если бы его не стало?
- В этом-то и вся проблема! - сорвалась на крик Селена, и из ее глаз брызнули слезы бессилия. - Я больше ничего не чувствую! С тех самых пор, как он пропал, внутри меня образовалась глухая, мертвая пустота! Если ты понятия не имеешь, где сейчас Айзек, и не знаешь, чье тело подсунули в морг, тогда откуда, черт возьми, у тебя такая слепая уверенность, что он жив?!
- Да потому что Айзек - не из тех, кто так легко и глупо дастся в руки полиции! - Эдгар тоже повысил голос, пытаясь воззвать к ее разуму. - И уж тем более он не из тех, кто позволит себя убить. Это даже звучит абсурдно, тебе не кажется? Именно поэтому я и усыпил тебя. Я хотел, чтобы ты просто отдохнула, пришла в себя и начала мыслить здраво, холодной головой, а не поддавалась разрушительным эмоциям. Мы во всем разберемся. Мы выясним правду, обещаю тебе.
- Сама справлюсь. Я знаю, кто мне поможет в этом, - ледяным, режущим слух тоном отчеканила Селена.
В ее глазах больше не было слез - только упрямая, дикая решимость. Резким движением она откинула в сторону тяжелое одеяло и поднялась с кровати. Однако снотворное еще не полностью вывелось из крови: земля в ту же секунду ушла у нее из-под ног, голова отозвалась острой болью, и девушку сильно зашатало. Она едва не рухнула обратно.
Эдгар мгновенно вскочил с дивана, намереваясь подбежать к ней и подставить плечо, чтобы помочь удержаться. Но Селена резко выставила вперед ладонь, останавливая его на месте, и ожгла его яростным взглядом. Ей не нужна была жалость.
Стиснув зубы и собрав в кулак всю оставшуюся волю, она выпрямилась. Стойко, пускай и покачиваясь, она сделала первый шаг, затем второй. Не оборачиваясь, Селена быстрыми шагами вышла из комнаты, покинула здание компании и растворилась в сумерках осеннего города, направляясь прямиком к городскому моргу.
***
В уютной, но по-привычному мрачной гостиной фамильного особняка Аддамс царил полумрак. Тяжелые бархатные шторы цвета запекшейся крови были плотно задернуты, защищая комнату от навязчивого вечернего света. Лишь редкие отблески умирающего в камине пламени плясали на стенах, выхватывая из темноты силуэты причудливых артефактов и хищных комнатных растений.
Мортиша и Гомес сидели на изящном готическом диване, ведя неспешную, тихую беседу со своей дочерью. Мортиша, грациозно покачивая чашечку с обсидианово-черным, крепким кофе, от которого исходил едва заметный горьковатый пар, сделала крошечный глоток. На ее бледных губах играла едва уловимая, загадочная улыбка.
- С самого первого дня, как я переступила порог Невермора, я не переставала задавать себе один и тот же вопрос: почему Айзек настолько глубоко, почти болезненно привязан к Селене? - голос Мортиши звучал как старинный бархат, утягивая за собой в пучину воспоминаний. - Рядом с ней этот холодный, расчетливый юноша становился совершенно другим человеком. Словно с него заживо сдирали его железную броню. Прошло столько долгих лет, и видит Тьма, на их общем пути было немало катастрофических трудностей и испытаний, которые сломали бы любого другого.
Уэнсдей сидела напротив родителей в своем излюбленном кресле с прямой, как струна, спиной. Ее темные глаза, лишенные каких-либо видимых эмоций, были намертво прикованы к матери. Она не мигая следила за каждым движением Мортиши, улавливая скрытые подтексты.
- И теперь, спустя время, ты могла бы ответить на свой собственный вопрос? - ледяным, лишенным интонаций голосом поинтересовалась Уэнсдей.
- Прежде нет, - Мортиша аккуратно, со звонким стуком опустила хрупкую фарфоровую чашку на лакированный столик из мореного дуба и слегка откинулась на спину, погружаясь в туманные лабиринты прошлого. - До одного рокового дня, когда я стала невольным, безмолвным свидетелем чужой обнаженной души.
Уэнсдей даже не шелохнулась. Ее взгляд стал еще более пронзительным, жадным до деталей. Она буквально впитывала каждое слово.
- Это случилось на первом курсе, - тихо продолжила Мортиша, и в ее глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек. - Айзек был сломлен. В абсолютном отчаянии он пытался покончить с собой. Он стоял на самом краю обрыва неподалеку от Невермора, там, где скалы острыми клыками врезаются в ревущую пучину. Если бы Эд опоздал хоть на секунду... Айзек прыгнул бы вниз, прямо на острые камни в бушующее море.
Мортиша сделала короткую паузу, словно заново переживая тот момент:
- Тогда я впервые в жизни увидела его таким... абсолютно беспомощным. Лишенным своего высокомерия и гениальности. Он буквально рухнул на колени и плакал в плечо Эда, содрогаясь всем телом и изливая ему свою израненную душу. Его больше ничто не держало в этой реальности. Ему не нужен был целый мир, вся эта вселенная казалась ему прахом, когда два самых дорогих человека медленно, мучительно умирали на его глазах, а он - при всем своем колоссальном уме - был совершенно не в силах им помочь. С того самого дня, из этой чистой, концентрированной боли и начались его гениальные, безумные разработки. Он решил переписать законы природы.
Уэнсдей едва заметно наклонила голову набок. На ее лице промелькнула тень жесткого аналитического расчета.
- Ты жалеешь, что не вмешалась тогда? Не остановила Эда в тот день? - спросила она напрямую, без прикрас. - Ведь если бы Айзек сделал этот шаг, то позже, на четвертом курсе, не произошло бы того жуткого инцидента с отцом.
Мортиша грустно, но с неоспоримым достоинством покачала головой.
- За все это время он натворил немало ужасных, непростительных вещей, это чистая правда. Всякое бывало между нами. Но перед любовью такой разрушительной, абсолютной силы следует склониться с глубочайшим уважением, Уэнсдей. Ведь тогда, после трагической смерти Селены, его родная сестра оставалась единственным, последним якорем, удерживающим его сознание в этом мире от окончательного падения в бездну безумия. На что только не пойдешь, чтобы спасти единственного родного человека, когда уже потерял того, кто был дороже самой жизни?
Уэнсдей недовольно дернула бровью, в ее голосе послышались привычные саркастические нотки:
- Ты тоже склоняешься перед ними, мама? Какая сентиментальность. Обычно эталоном сопливой, удушающей любви всегда были вы с отцом.
- О, моя дорогая, они истинное олицетворение нас, - Мортиша нежно улыбнулась, ничуть не задетая колкостью дочери. - Но только их любовь... она темная, беспощадная, не знающая пощады ни к себе, ни к окружающим. Мы с Гомесом с величайшей радостью отдали бы жизни друг за друга, без секундного колебания склонили бы свои головы перед самой Смертью, лишь бы сберечь свою любовь.
Гомес, до этого момента молча упивавшийся каждым словом своей супруги, резко подался вперед. Словно повинуясь непреодолимому импульсу, он схватил изящную, бледную руку жены и с неистовой, чисто испанской страстью начал покрывать ее поцелуями, буквально сверля Мортишу глазами, полными обожания, граничащего с безумием.
- Но их любовь куда страшнее, моя милая, - не обращая внимания на пыл мужа, но отвечая на его пожатие, чеканила слова Мортиша. - Они пошли гораздо дальше. Они наотрез отказались умирать. Они бросили вызов вечности и поставили саму Смерть на колени.
Уэнсдей демонстративно, глубоко и театрально закатила глаза к потолку. Слушать эти высокопарные, пылкие речи матери на тему любви, от которых в буквальном смысле воротило ее прагматичное естество, становилось невыносимо.
- И теперь девочка, которая когда-то не имела ни малейшего права быть самой собой, - продолжала Мортиша, чья речь становилась все более гипнотической, - превратилась в первозданную природу разрушения и творения одновременно. В моменты, когда ее захлестывают негативные эмоции, внутри нее происходит колоссальный, неконтролируемый выплеск чистой энергии хаоса. А Айзек... он единственный во всей вселенной, кто способен заземлить Селену. Единственный, кто может обуздать и контролировать этот шторм в ее груди. Его механическое, безупречно работающее сердце - это символ абсолютного разума, логики и порядка. Ее же сердце - это бурлящее воплощение первородного хаоса.
Мортиша перевела дух, подводя черту под своей мыслью:
- Их связь - это не просто любовь. Это фатальное слияние двух великих начал: разума и безумия, бездушной машины и первородной магии, жизни и смерти. Именно поэтому она до дрожи, до безумия боится потерять его. Если Айзек исчезнет, ее личный хаос окончательно вырвется наружу, поглотит этот мир, и тогда ее вечную боль уже никто и никогда не сможет успокоить.
Пока Уэнсдей изо всех сил пыталась сдержать рвотный рефлекс от этих сопливых, по ее мнению, рассказов (о которых она уже сто раз пожалела, что вообще спросила), а Мортиша и Гомес продолжали ворковать, осыпая друг друга изощренными комплиментами, тишину гостиной бесцеремонно нарушил резкий звук.
В комнату на полной скорости, нелепо, но быстро перебирая бледными пальцами, забежал Вещь. Он резко затормозил прямо перед креслом Уэнсдей и с силой щелкнул пальцами, привлекая к себе ее рассеянное внимание.
Девушка мгновенно опустила взгляд на пол. Вещь, буквально трясясь от переполнявшего его возбуждения и паники, начал лихорадочно, в бешеном темпе жестикулировать, выстукивая пальцами рваный ритм и рассказывая ей шокирующие новости.
- Что?! Айзек... мертв? - Мортиша мгновенно изменилась в лице. Ее вечное хладнокровие дало трещину, она резко схватилась рукой за сердце, а фарфоровая чашечка на столе жалобно звякнула.
- Дружище, ты сейчас не шутишь? Ты ничего не спутал в этой неразберихе? - Гомес мгновенно посерьезнел и его глаза сузились.
Вещь замер на секунду, а затем утвердительно, тяжело кивнул, подтверждая, что они, к великому сожалению, всё поняли абсолютно правильно.
Пока Мортиша и Гомес сидели в оцепенении, пытаясь осознать и переварить эту невозможную новость, на лице Уэнсдей отобразилось нечто, чего родители не видели никогда. Это была эмоция абсолютного, леденящего кровь осознания и подлинного ужаса.
- Это не Айзек... - широко раскрыв потемневшие глаза, едва слышно, одними губами произнесла Уэнсдей. Ее застывший, стеклянный взгляд был устремлен в пустоту. От того, каким тоном были сказаны эти слова, по коже присутствующих мгновенно пробежали ледяные мурашки.
Вещь, заметив ее реакцию, яростно застучал по паркету, пытаясь доказать обратное: он лично, "своими собственными глазами" видел, как накрытое простыней тело Айзека вывозили из полицейского участка. Ошибки быть не могло, по всем приметам это был он.
- Это Логан, - отрезала Уэнсдей, и в ее голосе звякнула сталь.
В ту же секунду Уэнсдей вскочила с дивана. Сорвав с вешалки свою черную куртку, она, не проронив больше ни слова и не дожидаясь никого, стремительно бросилась вон из гостиной, выбегая на улицу.
Мортиша и Гомес переглянулись. Они ровным счетом ничего не поняли из ее пугающей догадки, но древний родительский инстинкт сработал безупречно - они ринулись следом за дочерью.
Выбежав во внутренний двор, окутанный вечерним серым туманом, они увидели, как Уэнсдей с силой захлопывает за собой дверь массивного фамильного автомобиля. На водительском сиденье, неподвижный и зловещий, как скала, уже сидел их дворецкий Ларч. Он как раз поворачивал ключ в замке зажигания, и утробный, тяжелый рев мощного мотора разорвал тишину поместья.
Не теряя драгоценных секунд, Мортиша и Гомес почти на ходу запрыгнули на заднее сиденье машины.
- Ларч, поехали уже! - в нетерпении крикнула Уэнсдей.
Родители, тяжело дыша после бега, смотрели на нее с нарастающей тревогой. За всю ее жизнь они никогда, абсолютно никогда не видели свою дочь такой встревоженной, почти паникующей. Ее маска безразличия была сорвана.
- Уэнсдей, во имя всего проклятого, объясни наконец, что происходит? - требовательно спросила Мортиша, подаваясь вперед и хватая дочь за плечо.
Ларч, понимая критичность ситуации без лишних слов, рванул с места так быстро, как только позволял тяжелый автомобиль. Шины взвизгнули на мокром асфальте, оставляя черные полосы. Машина неслась сквозь сгущающиеся сумерки, едва вписываясь в крутые повороты размытой дороги.
Пока за окнами мелькали размытые силуэты деревьев, Уэнсдей, не оборачиваясь, быстрыми, рваными фразами рассказала им всё.
Родители слушали ее, затаив дыхание. Но даже им, повидавшим немало ужасов и кошмаров на своем веку, было безумно трудно уложить в голове, представить и до конца поверить в то, что они только что услышали от своей дочери.
***
Помещение городского морга встречало гостей гнетущей, зловещей тишиной, прерываемой лишь монотонным, едва слышным гулом холодильных установок. Воздух здесь был насквозь пропитан тошнотворным запахом формальдегида, смешанным с леденящим сырым холодом, который, казалось, проникал под самую кожу, заставляя кровь застывать в жилах. Стены коридоров были залиты мертвенно-голубым, неоновым светом морозильных камер, отчего всё вокруг казалось ненастоящим, призрачным.
Ворвавшись в нужную секцию, Уэнсдей резко затормозила у порога. Ее тяжелое дыхание белым паром срывалось с губ. Прямо по центру комнаты, у металлического стола, на котором покоилось накрытое простыней тело, стояла Селена. Девушка казалась неподвижным изваянием. Ее правая рука была занесена над лицом покойного, пальцы слегка подрагивали от колоссального внутреннего напряжения.
- Селена? - негромко позвала её Уэнсдей, делая шаг вперед. Ее голос эхом разнесся по кафельной комнате.
- Это не он, - едва слышно, глухо произнесла Селена. Она даже не обернулась на звук, продолжая всматриваться в черты лежащего перед ней человека, - это не Айзек.
- Как ты это поняла? - спросила Уэнсдей. Ее извечное хладнокровие на миг пошатнулось, когда она подошла почти вплотную к каталке, буравя труп своим немигающим взглядом.
- Я чувствую это, - Селена тяжело вздохнула, и в ее голосе прорезались нотки глубокой, звенящей боли. - Здесь лежит лишь пустая физическая оболочка Айзека, искусная маска, под которой скрыт другой человек.
- И кто же это тогда? - делая вид, будто не знает, подала голос Мортиша, плавно входя в кабинет вслед за дочерью. Ее идеальная осанка и черное платье резко контрастировали с серостью больничных стен.
Селена медленно, словно через силу, обернулась. Она увидела в дверях своих старых друзей: встревоженную Мортишу и помрачневшего Гомеса. Они замерли, затаив дыхание и боясь нарушить этот хрупкий, страшный момент.
Девушка вновь перевела тяжелый взгляд на покойника. Она сделала глубокий вдох, концентрируя свои силы, и плавно провела ладонью над телом мертвеца. В ту же секунду из-под ее пальцев посочился густой, пульсирующий алый свет, похожий на жидкое пламя. Эта магия мягко окутала труп, сдирая иллюзию слой за слоем. Очертания лица начали плыть, искажаться, приобретая совершенно иные, истинные черты.
Когда багровое сияние угасло, перед присутствующими предстал вовсе не Айзек. На стальном столе лежало тело совсем другого парня.
- Логан... - сокрушенно, на выдохе произнесла Селена. Имя сорвалось с ее губ вместе с тяжелой, удушающей скорбью. Она бессильно опустила взгляд в пол, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости происходящего.
Гомес Аддамс, чей взгляд упал на безжизненное лицо юноши, тяжело, со свистом вздохнул. Даже для него, человека, обожающего загробную эстетику, зрелище невинно убитого мальчишки было невыносимым. Отдавая молчаливую дань уважения безвременно ушедшему, Гомес прижал руку к груди, развернулся на каблуках и поспешно вышел из душного помещения на свежий воздух.
- Бедняжка... - тихо прошептала Селена, качнув головой. - Он заплатил непомерную цену за грехи своей матери. Но почему он был в этом обличии? Зачем ему нужно было притворяться Айзеком?
- Перед тем как уйти и скрыться, Айзек лично попросил Логана принять его облик. Это было необходимо, чтобы Аргус ни на секунду не заподозрил пропажу. Айзек боялся, что если Аргус узнает о его исчезновении, он перевернет всё вверх дном и окончательно разрушит все его тайные планы.
- Ты знаешь, куда именно он отправился? - Селена перевела взгляд с трупа на Уэнсдей.
- Нет, этого он мне не сказал, - покачала головой девушка. - Он лишь попросил прикрыть его, выиграть немного времени. Как думаешь...это дело рук Аргуса?
- Не сомневаюсь в этом, - ледяным тоном ответила Селена, слегка сузив глаза. - Очевидно, этот подонок планировал раз и навсегда ликвидировать самого Айзека. Но из-за этой маскировки он совершил ошибку и хладнокровно убил абсолютно невиновного человека.
- Если это действительно совершил Аргус, значит, прямо сейчас, поняв, что в морге лежит не тот, он уже ринулся на поиски. Он прочесывает каждый угол.
В глазах Селены вспыхнуло яростное, опасное пламя:
- Нужно найти Айзека. Опередить Аргуса, пока не стало слишком поздно.
Селена стремительным, размашистым шагом направилась к выходу из кабинета, свернув по коридору в левую сторону. В этот самый момент, буквально секунда в секунду, она разминулась с Офелией. До несчастной женщины уже дошла страшная, сокрушительная новость о том, что ее единственный сын мертв. Офелия, не помня себя от ужаса, бледная как полотно, бежала по коридорам морга, ведомая лишь одной безумной мыслью - увидеть своего мальчика своими собственными глазами и опровергнуть этот кошмар.
В комнате у каталки осталась стоять Уэнсдей. Она замерла над телом парня, ее лицо оставалось бледной, абсолютно лишенной каких-либо эмоций маской. Но внутри нее бушевала редкая для нее буря. Она смотрела на Логана, которого знала, и эта потеря отозвалась в ее сердце глухой, тягучей тоской.
- Я же говорила тебе, ничего не трогать в той проклятой гробнице, - негромко произнесла Уэнсдей, пытаясь говорить своим привычным, язвительным и отстраненным тоном. Однако едва заметная дрожь в голосе выдавала ее глубокую боль с головой. - Покошмарь там мертвых за меня на том свете. Задай им жару.
Мортиша, видя состояние дочери, тихо, почти бесшумно подошла к ней со спины и мягко, с бесконечным материнским теплом положила свою ладонь ей на плечо. У нее не находилось подходящих слов. Вся эта ситуация была полным, парализующим шоком для каждого из них.
Вдруг в памяти Уэнсдей яркой вспышкой всплыла важная деталь - древний свиток, который она втайне забрала из той самой гробницы. Быстрым движением она проверила глубокий карман своей черной ветровки. Пальцы нащупали сухой, потрескивающий пергамент. Он был там. Не теряя ни минуты, Уэнсдей резко развернулась и ринулась вон из кабинета вслед за Селеной, чтобы успеть отдать ей артефакт.
Но прямо на пороге, на полной скорости она едва не сбила с ног влетающую в комнату Офелию. Они столкнулись. На долю секунды их взгляды пересеклись - ледяной, пронзительный взгляд Уэнсдей и безумный, полный яда взгляд Офелии.
В голове Офелии, едва она посмотрела в глаза девчонки, мельком пронеслась жгучая, уродливая мысль:
«Из-за неё мой сын здесь. Если бы я тогда, много лет назад, всё-таки убила Гомеса... то сейчас на этом свете не существовало бы никакой Уэнсдей. Теперь она как ходячее, наглое напоминание о моей неудаче».
Уэнсдей не стала задерживаться ни на мгновение. Она обогнула женщину и стремительно побежала дальше по коридору, догоняя Селену.
Офелия медленно, словно каждый шаг давался ей с колоссальным трудом, переступила порог кабинета. Она до дрожи в коленях боялась поднять глаза и увидеть на стальном столе своего единственного сына. Чуть поодаль, у стены, безмолвной тенью стояла ее родная сестра Мортиша.
- Сынок... - тихим, надрывным, дрожащим голосом выдавила из себя Офелия, делая шаткие шаги к каталке.
Мортиша, проявляя уважение к чужому горю, тихо отошла еще дальше в сторону, сцепив руки на поясе. Офелия подошла вплотную. Ее бледная, дрожащая рука потянулась к Логану. Она нежно, едва касаясь, прикоснулась пальцами к его холодному, лишенному румянца лицу и, наклонившись, запечатлела долгий поцелуй на его лбу.
По ее щекам непрерывным потоком текли жгучие слезы, но на губах вдруг заиграла странная, легкая и безумно печальная улыбка горечи. Она отказывалась верить.
- Мальчик мой... Ну как же так? Как могли эти монстры пойти на такое страшное злодеяние, а? - срываясь на судорожный, ломаный шепот, причитала Офелия, изо всех сил пытаясь удержать внутри ту дикую, разрывающую сердце на куски боль.
Она принялась нежно, с материнской лаской гладить его растрепанные волосы, бережно поправляя выпавшие на лоб темные пряди. Но в одно мгновение всё изменилось. Напряжение достигло апогея, и травмированный, не выдержавший горя мозг Офелии со щелчком переключился на следующую, опасную стадию - стадию полного отрицания.
- Логан... - в ее голосе вдруг зазвучала пугающая, паническая суета. Она принялась перепугано, лихорадочно осматривать его лицо, дергать за плечи. - Почему ты такой бледный, милый? Замерз? Почему ты вообще тут лежишь, на этом столе? Пошли домой, ну же. Давай, вставай, Логан, открой глаза!
Увидев, что Офелия окончательно потеряла связь с реальностью и находится вне себя от нахлынувшей истерики, Мортиша решительно шагнула вперед. Она обхватила сестру со спины за плечи, пытаясь оттащить ее от тела Логана.
- Офелия, сестра, умоляю тебя, не надо! Прекрати! - взмолилась Мортиша.
- Нет! Отпусти меня! Прошу тебя, Логан, проснись! - истошно, срывая голос, кричала в дикой истерике Офелия. Она яростно вырывалась из крепкой хватки сестры, царапая металлический стол.
- Офелия! - с силой встряхнула ее Мортиша, и в ее глазах тоже блеснули слезы. - Посмотри на меня! Логана больше нет! Он мертв!
Эти слова подействовали как удар наотмашь. Силы вмиг покинули Офелию. Женщина рухнула прямо на холодный кафельный пол. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, и горько, безутешно зарыдала. Жгучий, ледяной ком невыносимой боли сковал всё ее естество, не давая дышать. Мортиша опустилась рядом на колени, крепко приобняла сестру, качая ее из стороны в сторону и пытаясь хоть немного заглушить эту агонию.
Спустя несколько минут Офелия, тяжело и рвано дыша, резко оборвала свой плач. Она яростно, до красноты растерла слезы по лицу и грубым движением сбросила с себя сочувствующие руки Мортиши.
- Пусти меня... - хрипло бросила она.
Опираясь ладонями о холодную стену, Офелия тяжело поднялась на ноги.
- Давай я помогу тебе встать, ты едва держишься...
- Я сама! Пусти! - рявкнула Офелия, окончательно разрывая дистанцию.
Она выпрямилась, одернула одежду и бросила последний, долгий взгляд на застывшее лицо сына. В ту же секунду в ее глазах произошло страшное превращение: остатки боли, слез и печали без следа выгорели, а на их месте зажглось глухое, беспощадное пламя чистой, первородной мести.
- Где Селена? - холодным, пугающе ровным и монотонным тоном спросила Офелия. Она не отрывала взгляда от покойника. - Я чувствую, Мортиша... ты знаешь, где она.
- Она ушла... буквально за минуту до твоего прихода, - тихо, едва слышно ответила Мортиша.
Офелия медленно, с каким-то предвкушением обернулась к сестре. Когда Мортиша увидела этот абсолютно безумный, пустой взгляд, ее изнутри прошиб сильный, леденящий праведный холод, а в голове всплывали неприятные воспоминания из прошлого. Ей стало по-настоящему страшно.
- Сестра, я... - голос всегда непоколебимой Мортиши заметно дрогнул от искреннего, глубокого сочувствия. - Я всё понимаю... Я соболезную твоей утрате...
- Тебе ничего не понять, Мортиша, - Офелия сделала шаг к сестре, всё так же говоря монотонным болезненным голосом. - Возможно, ты поймешь... когда они убьют и твоего ребенка. Вот тогда ты меня вспомнишь.
Офелия развернулась и быстрым, уверенным шагом вышла из кабинета, отправляясь по еще теплому следу Селены.
Мортиша осталась стоять посреди пустой, залитой неоном комнаты один на один с мертвым телом и этими страшными, пророческими словами, которые эхом набата звенели в ее голове. Ей казалось, что стены морга сжимаются вокруг нее. Из ее левого глаза покатилась одинокая, чистая слеза, медленно прочертив дорожку по бледной, идеальной щеке и разбившись о воротник черного платья. В воздухе отчетливо пахло грядущей катастрофой.
Уэнсдей бежала так, словно от этого зависела ее собственная жизнь. Тяжелые армейские ботинки гулко, со свистом эха разносились по длинным, выбеленным коридорам. Легкие горели от непривычно быстрого бега, а в боку кололо, но она успела. Настигнуть Селену удалось в самый последний момент, прямо в просторном вестибюле, у массивных стеклянных дверей, за которыми простирался серый вечер. Девушка еще не успела переступить порог и покинуть проклятое здание морга.
- Селена, постой! - резко, на выдохе крикнула Уэнсдей, хватаясь рукой за холодную металлическую перегородку, чтобы перевести дух.
Селена замерла. Ее плечи напряглись, а пальцы, сжимающие подол куртки, побелели. Она медленно, с явной неохотой обернулась. В ее глазах, еще хранивших отблеск недавней багровой магии, сквозила леденящая усталость.
- Что теперь, Уэнсдей? - ее голос прозвучал как хруст зимнего наста. - Пришла обвинить меня в произошедшем? Хочешь сказать, что это из-за меня Логан сейчас лежит на стальном столе?
- Если бы я хотела тебя обвинить, я бы сделала это сразу, прямо там, над его телом, - отрезала Уэнсдей, мгновенно выпрямляясь и возвращая лицу свою привычную каменную невозмутимость. - У меня нет привычки тратить время на пустые драмы. Я кое-что нашла. Кое-что очень важное по поводу Гримуара.
Селена равнодушно дернула уголком губ. Вся эта суета вокруг древних артефактов сейчас казалась ей бесконечно далекой от ее личной трагедии.
- Я прекрасно знаю, где его искать. Можешь не утруждать себя чужими заботами, - холодно бросила она и резко отвернулась, собираясь толкнуть тяжелую стеклянную дверь.
- Значит, про «Ничто с Ничем» ты тоже всё знаешь? - ровным, бьющим точно в цель голосом произнесла Уэнсдей.
После этих слов Селена остановилась так внезапно, словно наткнулась на невидимую стену. Она замерла, вглядываясь в мутное стекло двери, за которым кружились осенние листья. То, что она так долго пыталась расшифровать, сорвалось с губ Уэнсдей с пугающей легкостью. Девушка медленно повернула голову назад, и в её взгляде теперь читалась заинтересованность.
- Ты... что-то знаешь об этом? - тихо, с придыханием спросила она.
Уэнсдей молча сделала несколько шагов вперед, сокращая дистанцию, и решительным жестом протянула Селене старый, пожелтевший от времени пергаментный свиток, который до этого прятала в кармане куртки.
- Что это такое? - Селена недоверчиво посмотрела на артефакт, но руку не протянула.
- Подсказка. Ключ, если тебе так удобнее, - пояснила Уэнсдей, и ее темные глаза блеснули в тусклом свете люминесцентных ламп. - Без того, что скрыто в этих строках, ты физически не сможешь дойти до Гримуара.
Селена колебалась всего секунду. Она протянула тонкие пальцы, коснулась шершавой поверхности древней бумаги и уже собиралась развернуть свиток, чтобы вчитаться в текст, как вдруг...
Воздух вестибюля, казалось, взорвался. Из глубины коридоров донесся дикий, утробный, абсолютно душераздирающий крик, от которого по спине пробежали ледяные мурашки:
- Селена!!! Селена, где ты?!
Из-за угла, едва не сбивая стоящие в ряду пластиковые стулья, вылетела Офелия. Ее лицо, обычно такое ухоженное и надменное, сейчас было страшно искажено, перекошено судорогой неописуемой скорби и безумия. Глаза были дикими, налитыми кровью, а по щекам размазалась черная тушь. Увидев Селену, женщина на секунду замерла, а затем, издав глухой рык, яростно ринулась прямо в ее направлении.
Следом за ней, едва поспевая, шла Мортиша. На ее лице отражался глубокий, затаенный ужас - она прекрасно представляла, во что сейчас превратится эта встреча двух разрушительных сил.
- Офелия, остановись! Не надо, умоляю тебя, здесь не место для этого! - пыталась воззвать к разуму сестры Мортиша, но ее голос тонул в гулком эхо помещения.
Офелия ничего не слышала. Она была абсолютно, наглухо ослеплена вспыхнувшей яростью и невыносимой, разрывающей грудную клетку болью. Мир для нее сузился до одной единственной точки - до девушки, стоящей у выхода.
- Думаю, что сейчас самое идеальное время для того, чтобы незаметно уйти, - тихо, едва шевеля губами, произнесла Уэнсдей, оценивая критичность ситуации.
Но Селена поступила с точностью до наоборот. Вместо того чтобы трусливо сбежать, она сделала два уверенных, тяжелых шага навстречу приближающейся буре, вскинув подбородок.
Офелия резко затормозила в паре метров от нее. Женщина тяжело, со свистом дышала, ее грудь бурно вздымалась, а пальцы скрючились, напоминая птичьи когти. Создавалось полное, пугающее впечатление, что она прямо сейчас, без лишних слов, вцепится Селене в горло и начнет рвать зубами.
В просторном зале повисла тяжелая, удушающая, звенящая минута абсолютного молчания. Было слышно только, как на улице капли дождя мерно бьют по отливу окна.
- Офелия... - негромко и удивительно мягко начала Селена. В ее голосе не было привычного холода, только глубокое сострадание. - Пусть жизнь дарует тебе сил и стойкости, чтобы пережить это горе. Я соболезную твоей утрате.
Это была чистая правда. В жестоких планах Селены никогда не было пункта вредить Логану. Она принципиально не трогала безвинных, потому что сама слишком хорошо, на собственной шкуре знала, каково это - испытывать адскую, выжигающую душу боль ни за что, просто по прихоти судьбы.
- Замолчи. Не смей говорить, что тебе жаль, - истошно зарычала Офелия, и ее голос сорвался на болезненный угрожающий тон. - Это ты убила моего Логана. Своим враньём...своим враньём и клеветой ты втянула моего невинного мальчика в свои порочные, безумные игры. Из-за тебя его больше нет.
- Офелия, мне понятна твоя невыносимая боль, я понимаю твое горе, но я не...
Женщина больше не могла сдерживаться. Как обезумевшая тигрица, она сорвалась с места и всем телом ринулась на внешне абсолютно спокойную Селену. Но Мортиша, которая контролировала каждое движение сестры, среагировала молниеносно. Она кошкой подскочила сзади, крепко обхватила Офелию за торс и со всей силы потянула назад, удерживая на месте.
- Офелия, стой! - взмолилась Мортиша, тяжело дыша и из последних сил удерживая бьющуюся в истерике женщину.
- Будь ты проклята, Селена! - в слезах, задыхаясь от собственной ярости, кричала Офелия, тщетно пытаясь вырваться из цепкой хватки сестры. - Будь проклят тот день, когда ты вообще переехала в Джерико вместе со своим отцом! Ты принесла с собой только смерть! Ты всё растоптала, всё уничтожила, до чего смогли дотянуться твои руки!
Селена стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Но после этих слов её лицо мгновенно изменилось. Из него ушла вся мягкость. Сопереживание и уважение к покойному Логану, которые она так усердно пыталась сохранить ради приличия, испарились в секунду. Взгляд Селены стал острым, как бритва, а вокруг ее фигуры воздух начал едва заметно вибрировать от подступающего гнева.
- Поверь мне, Офелия, - ледяным, пронизывающим до костей тоном произнесла Селена, и от ее голоса Офелия невольно вздрогнула. - Я здесь абсолютно, совершенно ни при чем. Твоего сына убила не я.
- Ложь! Дешевая, трусливая ложь! Я знаю, что это твоих рук дело! - продолжала захлебываться криком Офелия, хотя силы уже постепенно покидали ее. - Не ты ли еще совсем недавно заявлялась ко мне с прямыми, наглыми угрозами?!
Селена сделала еще один шаг вперед, буквально нависая над сломленной женщиной. Ее слова теперь падали, как тяжелые удары палаческого топора:
- Отправляя Уэнсдей на эти смертельно опасные, темные пути, ты, в своей бесконечной эгоистичной слепоте, даже не удосужилась учесть одну простую вещь. Ты не подумала о том, что Логан привязан к своей сестре. Логан погиб, исправляя ошибки, которые сотворила его собственная мать в прошлом! Поэтому вини в его смерти только себя.
Эти слова попали точно в цель. Они выбили из Офелии весь воздух, всю ее наносную, безумную ярость. Женщина обмякла, тяжело и рвано дыша после страшной истерики. Было видно, как внутри нее рушится последняя защита, уступая место осознанию ужасающей правды. Она судорожно сглотнула, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.
- Я сама... сама... - едва слышно, сиплым шепотом выдавила она из себя.
Мягким, но решительным движением Офелия высвободила свои исхудавшие плечи из крепких, заботливых рук Мортиши. Мортиша с грустью отступила на шаг назад, не сводя с сестры обеспокоенного взгляда.
Офелия медленно, волоча ноги от жуткой слабости и морального истощения, подошла почти вплотную к Селене. Ее лицо теперь было абсолютно поникшим, бледным и лишенным каких-либо живых эмоций, похожим на посмертную маску. Но в глубине ее расширенных зрачков всё еще горело ядовитое, несгораемое пламя чистой злобы.
- Я клянусь тебе... - тихо, почти интимно, на грани слышимости произнесла Офелия. Ее губы дрожали, она едва держалась на ногах от накатившей усталости, но каждое слово было пропитано чистым ядом. - Тебе это просто так с рук не сойдет. Я тебе обещаю, Селена. Я не оставлю тебя в покое, пока ты не захлебнешься в собственной крови.
Селена ничего не ответила. Она резко развернулась, взметнув подол плаща, и быстрыми, решительными шагами вышла из здания морга, растворившись в дождливом тумане улицы. Тяжелая стеклянная дверь за ее спиной с глухим стуком захлопнулась, оставляя обезумевшую от горя Офелию, бледную Мортишу и безмолвную Уэнсдей в холодном, пропитанном смертью помещении.
***
Тяжелые дубовые двери дорогого особняка беззвучно отворились, пропуская внутрь свою хозяйку, больше похожую теперь на бесплотного призрака. Офелия переступила порог, и дом встретил её оглушающей, давящей тишиной. От неё самой пахло формалином, стерильным холодом морга и абсолютным, выжигающим всё живое горем. Эмоциональное опустошение было настолько глубоким, что казалось физически осязаемой дырой в груди. Логан. Её мальчик. Единственный луч света, единственное, что удерживало её от окончательного падения в бездну, больше не дышал. Его смерть не просто разбила её сердце - она вырвала его с корнем, убив в ней всё человеческое, что ещё оставалось.
В просторной, утопающей в полумраке гостиной висел непривычный, тяжелый запах гари. Это был удушливый, тошнотворный смрад серы и раскаленного пепла, проникающий под самую кожу. Но женщину, медленно бредущую в сторону своей спальни, это ничуть не смутило. Для той, чей мир только что рухнул, запахи преисподней уже не имели значения.
Войдя в тусклое помещение гостиной, её расфокусированный взгляд был устремлен в одну невидимую точку. Она находилась в состоянии глубокого шока, поэтому даже не заметила темную фигуру, вальяжно развалившуюся на её большом диване. Лишь когда пространство разорвал звук чужого голоса, она медленно, словно во сне, перевела на него потухший взгляд. Её лицо оставалось непроницаемой маской: присутствие этого существа в её доме не казалось ей чем-то странным. Он будто всегда был здесь, скрываясь в тени её разума.
- Они убили Айзека? - мягко спросил Аргус.
Он старался звучать ровно, удерживая один тембр, чтобы его природа не брала свое.
- Это был мой сын, - едва слышно, одними губами ответила Офелия. На большее у неё просто не было сил.
Услышав эту новость, Аргус медленно приподнял одну бровь, и черная трещина на его лбу слегка расширилась. Значит, Айзек по-прежнему жив. Сюжет становился всё интереснее.
Офелия, пошатываясь, подошла к дивану и бессильно опустилась рядом с ним. Она смотрела прямо на него, и в её взгляде читалась лишь концентрированная боль. Аргус выглядел как оживший ночной кошмар. На нем было старое, истрепанное временем черное пальто, густо припорошенное серым пеплом, который вопреки всем законам физики не осыпался на ковер, а медленно, словно в невесомости, отрывался от ткани и зависал в воздухе, клубясь вокруг мужчины темной, зловещей аурой.
Но самым ужасающим в его облике были глаза. Без зрачков, без белка. Вся радужка напоминала треснувшее серебряное зеркало, затянутое густым, непрерывно клубящимся дымом. В этих бездонных, холодных стеклах не было ни капли человечности, ни единой искры сострадания. Лишь мертвая, гипнотизирующая пустота голодного хищника.
И именно это нужно было Офелии сейчас. Любой другой человек смотрел бы на неё с жалостью, сочувствием или, что еще хуже, со скрытым злорадством. А в серебряных зеркалах Аргуса она видела лишь отражение собственной мертвой души.
- Ты ведь не причастен к этому, верно? - безжизненно спросила она.
Аргус глубоко, с легким свистом вздохнул, выпустив из трещин на лице новую порцию черного дыма.
- Если бы это был я, ты бы не гадала, - его слова, несмотря на страшный скрежещущий голос, окутали её сознание странным, наркотическим теплом. - Я бы никогда не сделал то, что причинило бы тебе боль.
Офелия молча кивнула, принимая этот ответ. Она верила ему. На её покрасневшие, опухшие глаза снова навернулись обжигающие слезы.
- Он был единственным светлым, что осталось в моей жизни... Но его у меня отобрали, - её голос предательски дрогнул, и она до боли прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать рыдания.
Аргус плавно потянулся к ней. Контраст его рук пугал: одна - вполне человеческая, другая - обнаженный металлический скелет, заканчивающийся длинными острыми когтями. Офелия подалась вперед, ища спасения от агонии, и покорно положила голову ему на колени.
- Если бы мой муж не посвятил Логана в мое прошлое, этого бы не произошло... - прошептала она в изгиб его пыльного пальто.
- Шшш... - успокаивал её Аргус, и его человеческая рука мягко, почти гипнотически опустилась на её светлые волосы, медленно поглаживая их, в то время как металлическая кисть постукивала по мягкой обивке дивана. - Что сделано, уже не исправишь. Эта боль никуда не исчезнет. Она останется с тобой навсегда. Намертво въестся в кости. Но любую слабость, Офелия, можно превратить в свою абсолютную силу.
Женщина молчала, слепо глядя в одну точку перед собой.
- Что ты чувствуешь сейчас? - вкрадчиво спросил древний дух, склоняясь над ней. Он питался её аурой, вдыхал её отчаяние. - Горе? Страх? Одиночество? Потерянность? Слабость...
Его слова били точно в цель, вскрывая её раны и заставляя их кровоточить сильнее. Офелия молчала, безвольно принимая этот яд, который парадоксальным образом приносил облегчение. Аргус задержал на её сломленной фигуре долгий, изучающий взгляд. Зеркальная пустота его глаз хищно блеснула.
- Идем со мной.
Офелия послушно оторвала голову от его колен. Аргус поднялся во весь свой пугающий рост и галантно, словно аристократ из минувших эпох, протянул ей свою человеческую руку. В этом жесте было столько же угрозы, сколько и спасения. Офелия вложила свои ледяные пальцы в его ладонь, и они вместе направились к винтовой лестнице, уводящей во мрак нижнего этажа.
Они спускались в подвал, шагая по длинному, узкому коридору, поглощающему звуки шагов. За Аргусом тянулся шлейф из черного дыма и левитирующего пепла, наполняя воздух запахом серы. Наконец, они остановились перед тяжелой стальной дверью. Именно здесь когда-то их связь дала самые глубокие корни. Аргусу даже не пришлось прикасаться к ручке - телекинетическая волна со скрежетом распахнула створки.
Они шагнули в непроглядную темноту. Едва заметным взмахом руки Аргус заставил вспыхнуть остатки оплавленных черных свечей, расставленных на старом столе. Тусклый оранжевый свет выхватил из мрака главную деталь этого места - широкую, небрежную надпись на бетонной стене: «Wednesday must die».
Офелия замерла, глядя на эти слова, всё так же крепко цепляясь за руку своего демонического спутника.
- Когда-то в этом самом подвале я пришел к тебе, будучи лишь твоей галлюцинацией, - тихо начал Аргус. Эхо его дребезжащего шепота заметалось между стен. - Но из-за нашей особой связи тот день отпечатался в моем сознании так, будто я уже тогда ходил по этой земле во плоти. Ты была разбита. Прижималась к моей руке, словно загнанная, раненая лань, и искала во мне покоя для своей истерзанной души. Тогда я сказал тебе лишь одну фразу: «Значит, ты всё ещё здесь». И смысл её был кристально понятен только тебе.
Офелия стояла безмолвно, не моргая. Воспоминания о том дне обрушились на неё, смешиваясь с настоящим кошмаром потери.
- А теперь... - голос Аргуса стал ниже, гуще, словно надвигающаяся гроза. Он встал прямо за её спиной, нависая темной громадой. - Глядя на это место...вспоминая всю ту боль, которую ты уже однажды смогла перековать в свою силу... Скажи мне, Офелия, что ты чувствуешь теперь?
Он сделал паузу, позволяя тишине звенеть в её ушах, и почти ласково прошипел над самым её ухом:
- Может быть... гнев? Ненависть? Ярость? Сколько веков я живу в этом мире, по ту и по эту сторону грани, я наблюдал лишь за одним. Только жестокость имеет значение. Лишь самые беспощадные выживают в этом аду на земле. Те, кто идут к своей цели по чужим костям, не чувствуя ни капли сострадания. Таковы истинные реалии этого мира. И ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой.
В подвале повисла тяжелая, почти звенящая тишина. Она давила на барабанные перепонки, заполняя собой всё пространство. В этом густом, пропитанном серой мраке происходила страшная метаморфоза. Слезы на глазах Офелии, еще недавно обжигавшие кожу, начали стремительно высыхать, оставляя после себя лишь стянутые соленые дорожки. Горе - горячее, рвущее грудную клетку - сгорало дотла, уступая место ледяному, абсолютному равнодушию.
Аргус, словно идеальный хищник, уловил этот момент. Он почувствовал изменение вкуса её ауры. Мягкость ушла, обнажив острые, безжалостные грани. Настало время для финального штриха - последнего толчка, который превратит сломленную мать в совершенное орудие.
- Ты можешь продолжать тонуть в этом горе, Офелия, - его голос, дребезжащий и низкий, обволакивал её, как ядовитый туман. - Можешь захлебнуться в собственной слабости. Тогда эти стены снова станут твоим домом, твоей вечной тюрьмой. Но ты так же можешь... - он сделал шаг ближе, и пепел вокруг него закружился в причудливом танце. - Как в тот самый день, сейчас, держа мою руку, похоронить эту боль прямо здесь. Сделать эти стены могилой для своей слабости. Выбор за тобой.
Эти слова сработали как заклинание. Офелия медленно разжала пальцы, выпуская его холодную ладонь. Словно загипнотизированная, ведомая невидимой нитью, она шагнула к стене, на которой запекшейся кровью кричала надпись «Wednesday must die». Женщина провела бледными пальцами по шершавым буквам, будто впитывая их ярость, а затем уверенно легла ладонью на неприметную каменную плитку с краю.
Раздался глухой, лязгающий щелчок древнего механизма. Холодный бетон дрогнул и с тяжелым, протяжным стоном медленно пополз в сторону. Перед ними открылся зев потайной комнаты - истинной обители ведьмы. Словно поприветствовав вернувшуюся хозяйку, вспыхнули десятки свечей, их пламя неестественно вытянулось вверх, не мерцая и не затухая.
Это было личное святилище Офелии, её мрачный рабочий кабинет, где она годами практиковала запретную ведьмовскую магию. Здесь пахло жженой полынью, сухой кровью и старыми фолиантами. Отсюда она безжалостно вторгалась в чужие, хрупкие сознания, ломая их, словно сухие ветки, наслаждаясь своей властью и чужим безумием.
Аргус молча, с нескрываемым темным восхищением наблюдал за тем, как расправляются её невидимые крылья. Он плавно скользнул внутрь следом за ней.
Офелия замерла посреди комнаты. Её пустой взгляд скользнул по настенным ржавым оковам - тем самым, что когда-то до костей стирали её запястья, когда шаманы проводили над ней свои безжалостные ритуалы. Затем она посмотрела в самый центр холодного каменного пола. Именно здесь, брошенная всеми в абсолютной темноте, она сходила с ума. Здесь она хваталась за последнюю, иллюзорную нить надежды - за образ Аргуса, который тогда был для нее спасительной галлюцинацией её разорванного сознания.
Она медленно подошла к массивному рабочему столу, заваленному оккультными артефактами. Проведя рукой по толстому слою пыли, она наконец подняла глаза на мужчину. Аргус стоял в дверном проеме, расслабленно скрестив руки за спиной. Черный дым непрерывно струился из разломов на его лице.
- Я скажу тебе, где сейчас Айзек, - произнесла она. В её голосе больше не было ни дрожи, ни слез. Только пробирающий до костей арктический холод. - Но Селену оставь мне. Или... тебе она нужна живой?
Аргус обнажил зубы в жуткой, ломаной улыбке, от которой трещины на его щеках стали глубже.
- Делай так, как считаешь нужным, моя дорогая, - проскрежетал он, и его зеркальные глаза блеснули потусторонним светом. - Свою силу я получу в любом случае. Но... если ты убьешь её, тебе всё-таки придется раскрыть мне тайну. Где спрятан Гримуар.
Он сделал плавный шаг в комнату, наслаждаясь её напряжением.
- Ведь я знаю, что ты достигла совершенства. Знаю, что ты давно уже вырвала у судьбы этот секрет. Такая невероятно талантливая девочка... Которая еще в шестнадцать лет, обладая лишь крупицами нестабильной экстрасенсорики, смогла найти то, что веками скрывали от всего мира. Не зря ты стала Апексом, Офелия. О, совсем не зря.
Она вскинула на него тяжелый взгляд. От этого осознания по спине пробежал бы холодок у любого другого: этот монстр знал о ней всё. Каждую тайну, каждый потаенный страх и каждый триумф. Он проник в её жизнь глубже, чем кто-либо.
- Это мы обсудим после, - жестко отрезала она, не поддаваясь на его игру.
Офелия взяла со стола кусок мела и ритуальный нож с резной рукоятью. Выйдя в самый центр комнаты, она опустилась на колени прямо на холодный камень. Её движения были четкими, выверенными. Мел заскрипел по полу, вырисовывая сложную вязь запретных рун и идеальный круг - проводник для расширения её и без того пугающей мощи.
- Хорошо. Значит, ты всё ещё здесь, - с глубоким, вибрирующим удовлетворением констатировал Аргус. Он наблюдал за ней, как скульптор любуется своим самым страшным шедевром. - Твоя истинная сила в том, что ты не позволяешь боли сломать себя. Ты заставляешь её служить тебе. Именно это мне в тебе и понравилось... с самого начала.
- Я буду здесь всегда. Запомни это, - бросила она, устраиваясь в центре начертанного круга.
Офелия закрыла глаза. Губы зашевелились, беззвучно, а затем всё громче чеканя древние, шероховатые слова колдовства. Не прерывая транса, она вытянула левую руку вперед. Правой рукой вложила острое лезвие прямо в открытую ладонь, сжала пальцы в кулак и резким, безжалостным движением выдернула нож.
Плоть разошлась, и густая, темная кровь тяжело закапала в самый центр круга. На лице Офелии не дрогнул ни один мускул. Она не издала ни звука.
В ту же секунду по комнате пронесся невидимый, могильный вихрь. Все обычные свечи мгновенно погасли, погрузив подвал в кромешную тьму. Но спустя удар сердца по периметру начертанного мелом круга вспыхнули новые, спектральные огни - холодные, мертво-зеленые пламена, которых еще секунду назад там не было. От каждой магической свечи по бетонному полу потекли светящиеся линии, устремляясь точно в центр, туда, где стыла кровь.
Едва свет соприкоснулся с багровыми каплями, кровь яростно забурлила, словно её бросили на раскаленные угли. Офелия, не прерывая заклинания, с силой впечатала свою изрезанную, кровоточащую ладонь прямо в этот кипящий магический эпицентр.
Дикая, выжигающая боль прошила её тело насквозь, от кончиков пальцев до самого позвоночника, но она осталась неподвижной, как каменная статуя. Аргус стоял в стороне, скрестив руки на груди. Дым из его глазниц клубился быстрее; он впитывал эту сцену, искренне наслаждаясь её маниакальной одержимостью.
Внезапно шепот прекратился. Офелия словно обмякла, её сознание покинуло пределы комнаты, вырвавшись за грани привычного мира. Она ушла в пустоту, в астрал, лихорадочно ища искру энергии Айзека, потому что уже знала - в этой вселенной его нет.
Минуты тянулись как часы. Наконец, её пересохшие губы разомкнулись, выдохнув в тишину лишь четыре цифры:
- Один... семь... девять... девять.
Аргус замер. Механизмы в его древнем, чудовищном разуме мгновенно закрутились.
- Вселенная 1799 года... - тихо, почти благоговейно прошептал он себе под нос. - Мир, с которого я начал зачистку. Мир, куда я уже запустил своих теней... - Он издал низкий, скрежещущий смешок, от которого завибрировали стены. - Хах. Значит, Айзек сбежал в другую вселенную. Как интересно. Зачем же ему это понадобилось?
Резкий судорожный вдох разорвал тишину - Офелия распахнула глаза. Зеленое пламя в кругу мгновенно погасло, и тут же послушно зажглись обычные свечи на столе и стенах. Женщина медленно поднялась с колен, сжимая окровавленную ладонь в кулак. На её лице медленно расцветала пугающая, предвкушающая улыбка.
- Значит... Селена сейчас абсолютно одна, - с темным, почти садистским восторгом произнесла она.
Аргус ухмыльнулся, обнажая нечеловеческие зубы, и в два длинных шага оказался рядом с ней. Он осторожно, словно величайшую драгоценность, взял её раненую руку в свои пальцы. Не разрывая зрительного контакта, он медленно поднес её к своим губам.
В этом не было ни капли романтики - это была печать дьявола, закрепление их мрачного, деструктивного союза. Он коснулся ледяными губами тыльной стороны её ладони, продолжая неотрывно смотреть в её глаза своими бездонными, треснувшими зеркалами. В этом взгляде читалось полное, абсолютное понимание. Они были созданы для этого безумия.
- Пора нам сделать свой ход, Офелия, - прошептал он ей прямо в губы скрежещущим голосом.
Он отпустил её руку, развернулся и, шурша полами пепельного пальто, растворился в тенях коридора.
Офелия долго смотрела ему вслед. Затем она опустила взгляд на свою ладонь и медленно разжала кулак. Глубокий, рваный порез прямо на её глазах стягивался, срастаясь без единого шрама. Боль ушла, оставив после себя лишь холодную, чистую ярость.
- Я еще вернусь сюда. Чтобы раз и навсегда покончить с Селеной, - тихо, но твердо пообещала пустоте Офелия, сжимая теперь уже здоровую руку в идеальный кулак. - А пока... нужно нанести кое-кому визит.