Зарождение бабочки
9 марта 1989 года. Я помню этот день до мельчайших, тошнотворных деталей. До одури обычный, ничем не примечательный учебный день, не предвещавший ничего ужасного.
Мы спокойно сидели на занятиях, болтали на переменах, смеялись. А потом... мир просто отключился.
Это не было похоже на внезапную усталость или болезнь. Без предупреждения, без единого крика - абсолютно все: ученики, учителя, директор - словно по щелчку невидимых пальцев рухнули замертво. В одну секунду сотни людей подкосило. Коридоры, кабинеты, внутренний двор в одно мгновение усыпали бесчувственные тела. На несколько минут в Неверморе повисла гробовая, звенящая тишина, прерванная лишь жутким, синхронным стуком падающих на каменный пол людей. Мы провалились в абсолютную, холодную пустоту.
Никто из нас тогда не понимал, что мы не просто спали. Пока мы лежали без сознания, он выбирал себе первого игрока. И когда мы массово очнулись - игра уже началась.
10 марта 1989 года.
Вчерашнему жуткому инциденту так и не дали широкой огласки. Как только все пришли в себя, потирая ушибленные при падении головы и в панике озираясь по сторонам, администрация экстренно взяла ситуацию под контроль. Чтобы не допустить массовой истерии, всё списали на масштабную утечку редких парализующих спор из школьной оранжереи, которые из-за поломки труб якобы попали прямо в центральную систему вентиляции Невермора.
Учителя уверяли, что это просто досадная техническая оплошность, вызвавшая кратковременный наркотический сон у всей школы. В это было трудно поверить, но страх заставил многих ухватиться за эту ложь как за спасательный круг. Поэтому школьная жизнь, хоть и с повисшим в воздухе лёгким нервным напряжением, но продолжалась.
Резкий, дребезжащий звонок об окончании урока разорвал тишину кабинета астрономии. Ученики, словно спущенные с цепи, торопливо побросали учебники в сумки и хлынули в коридоры. Невермор мгновенно наполнился гулом голосов, смехом и топотом сотен ног. Довольные подростки бежали кто куда: в столовую, предвкушая обед, во внутренний двор - подышать свежим воздухом, или в общежитие, чтобы просто упасть на кровать. Кто-то неспешно брел вдоль стен, наслаждаясь живыми беседами, которые были куда приятнее занудных лекций.
- Профессор Долган обычно так увлекательно рассказывает о звёздах, но сегодня его лекция была похожа на изощренную пытку, - недовольно пробормотала Офелия, сильнее прижимая к груди тяжелые фолианты.
- Согласна. Видимо, сегодня звёзды сошлись как-то не так, - усмехнулась Мортиша.
Сёстры рассмеялись, но их беззаботный смех внезапно потонул в тревожном, тяжелом топоте. Сквозь толпу, грубо расталкивая учеников плечами и не заботясь о манерах, прорывалась группа учителей. Их лица были бледными, челюсти плотно сжаты.
- Освободите дорогу! Пропустите! - бросил на ходу один из преподавателей, задев Офелию.
Девочкам стало интересно. Они переглянулись, и улыбки мгновенно сползли с их лиц: в воздухе отчетливо запахло паникой. Не сговариваясь, движимые тем самым мрачным любопытством, они устремились вслед за взрослыми.
Выбежав во внутренний двор, они резко затормозили. Возле старинного каменного фонтана колыхалась плотная, гудящая толпа учеников. В воздухе висела звенящая, нездоровая тишина, прерываемая лишь чьими-то испуганными перешептываниями.
- А ну, разошлись все! - властный, но срывающийся голос директора разрезал толпу надвое.
Ученики неохотно попятились, образуя пустой круг. Когда спины разошлись, перед глазами Офелии и Мортиши предстала жуткая картина. У самого бортика фонтана, на холодной брусчатке, лежал мертвый парень - четверокурсник-горгон. Его голова была накрыта чьим-то форменным школьным пиджаком, сквозь ткань которого уже проступало темное пятно.
Директор тяжело опустился перед ним на колени. Его руки заметно дрожали, когда он потянулся к краю пиджака и слегка откинул его, чтобы осмотреть лицо жертвы.
Офелия и Мортиша стояли слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Да и директор почти сразу же отдернул ткань обратно, словно обжегшись, и хрипло скомандовал всем немедленно расходиться по комнатам. Но девочкам и не нужно было видеть мертвое лицо горгона. Им хватило лица директора. В его глазах, всегда строгих и уверенных, плескался абсолютно первобытный, ледяной ужас. То, что он там увидел, сказало всё за него - в Невермор пришла беда.
Об этом инциденте запретили говорить вслух. Его поспешно замяли, списав на трагическое самоубийство. Но никто из преподавателей так и не смог внятно объяснить ту жуть, что застыла на лице парня.
К сожалению, этот кошмар был лишь первой каплей. Через два дня умерла второкурсница. Еще через двое суток - первокурсница. Я не видела их тел, как не видела и лица того горгона, но по школе поползли отвратительные, леденящие кровь слухи. Учителя перешептывались бледными губами: всё в точности одинаково у всех жертв. Та же неестественная смерть.
Тогда администрация забила настоящую тревогу. Невермор погрузился в пучину паранойи и хаоса. Воздух в коридорах стал густым, тяжелым, им было физически трудно дышать. Все подозревали всех и панически боялись лишний раз выйти из своих спален. По ночам ввели строгий комендантский час, коридоры патрулировались, но от этого становилось только страшнее - казалось, мы заперты в клетке с невидимым монстром.
После смерти третьей жертвы прошло два мучительных дня. Тишина. Никто не умер. Затем три, четыре дня... Смерти прекратились. Пружина всеобщего напряжения начала медленно разжиматься. Ученики робко выдыхали, искренне поверив, что этот загадочный, кровавый кошмар наконец-то закончился и отступил обратно во тьму.
Они расслабились. Но... Для меня всё только начиналось.
________________
20 марта 1989 года.
В Неверморе стояла тяжелая, почти стерильная тишина. Все ученики сидели по кабинетам на лекциях, и коридоры казались вымершими. Офелия решила сбежать с урока искусства под банальным предлогом - отпросилась в уборную. Ей просто хотелось глотнуть свободы.
Она неспешно прогуливалась по пустым, гулким помещениям школы, наслаждаясь одиночеством, и уже возвращалась обратно, заложив руки за спину. На её лице играла легкая, беззаботная улыбка.
Но эта радость испарилась так же быстро, как дыхание на морозе. Впереди, посреди длинного коридора, залитого холодным дневным светом, стоял парень. Его поза была пугающе неестественной: плечи расслаблены, руки безвольно опущены по швам, словно у тряпичной куклы, а на лице не дрогнул ни один мускул. Абсолютная, мертвая пустота. И только глаза, воспаленные и покрасневшие, блестели от непрерывно текущих слез. Это был Джетт, её хороший друг.
Воздух внезапно стал плотным и холодным. Улыбка медленно сползла с её губ, уступая место липкой панике.
- Джетт? Всё... хорошо? - настороженно позвала она, делая аккуратный шаг вперед. Её голос прозвучал слишком громко в этой звенящей тишине.
- Я вижу их. Так много. Их облики... голоса в каждом углу, - монотонно произнес парень, не моргая глядя на девушку. Но в глубине его стеклянных глаз плескался абсолютно животный, первобытный страх.
- Кто они? - голос Офелии дрогнул.
- Они шепчут. Перебивают мои мысли. Копошатся в голове, - он сглотнул, слезы продолжали катиться по его бледным щекам. - Но мне никто не верит. Никто не может мне помочь. Мне очень нужна помощь.
Он смотрел не на неё. Его расфокусированный взгляд был устремлен куда-то за спину Офелии, в дальний, затененный угол коридора, словно там стоял кто-то невидимый. Девушка сглотнула вставший в горле ком и, холодея от ужаса, медленно обернулась. Там никого не было. Лишь пустая стена и пылинки, танцующие в луче света. Но от этого стало только страшнее - невидимое присутствие давило на плечи.
- Джетт, я...
Она хотела подойти ближе, протянуть руку, но ноги будто приросли к полу. Паника сковала её, когда она увидела, как под кожей на шее парня начали пульсировать и проступать уродливые, черные, как смола, вены. Они ползли вверх, к подбородку, словно корни гнилого дерева.
- Я больше не могу, - Джетт крепко зажмурился и вдруг начал с силой бить себя ладонями по голове, пытаясь выбить из черепа чужие голоса. - Когда уже это закончится... - в истерике, сквозь стиснутые до хруста зубы, простонал он.
Его плач был таким отчаянным, что разрывал Офелии сердце.
Трясущимися руками парень полез в карман брюк. Его тело била крупная дрожь - он был на грани абсолютного помешательства. Лицо раскраснелось и блестело от слез и пота.
- Хочу, чтобы они замолчали.
С сухим, металлическим щелчком Джетт раскрыл канцелярский нож. Выдвинул лезвие на максимум. И поднес его к своей шее.
Он прижал сталь к коже с такой силой, на которую только был способен. И начал медленно, мучительно медленно вести лезвие горизонтально по горлу. Он не дернулся. Он вкладывал в это движение всё своё усилие, чтобы порез был глубоким, смертельным, чтобы наверняка оборвать свои муки с концами.
Офелия в ужасе застыла, зажав рот рукой. Сердце рухнуло куда-то в желудок. Страх был настолько парализующим, что она не могла ни пошевелиться, ни даже сделать вдох. Могильный мороз пронзил её тело до самых костей.
У Джетта словно отключился болевой порог. На его лице не было ни гримасы боли, ни инстинкта самосохранения - лишь бесконечное отчаяние и тихий, смиренный ужас перед тем, что сидело в его голове.
Внезапно оцепенение спало. Офелия сорвалась с места и отчаянно бросилась к нему.
- Джетт!!! - её крик сорвался на хрип.
Заметив её движение, парень вытянул свободную руку вперед. Воздух дрогнул - мощный импульс телекинеза ударил Офелию по ногам, заставив их запнуться друг о друга. Девушка с размаху рухнула на каменный пол, не добежав до друга буквально два жалких шага.
Пользуясь этой заминкой, Джетт сделал последнее, резкое и глубокое движение ножом, завершая разрез. Офелия, сидя на полу, вскинула голову как раз в тот момент, когда тугая струя теплой крови брызнула прямо ей в лицо.
По щеке парня покатилась последняя слеза, и его обмякшее тело с глухим, тяжелым стуком рухнуло в бок на спину.
Сначала из страшной раны на горле толчками выплескивалась обычная, алая кровь. Но прямо на глазах у Офелии она начала густеть, темнеть, пока не превратилась в черную, маслянистую смолу.
Девушка не могла выговорить ни слова, не могла даже дышать. Животный ужас запер её в ловушке собственного тела. Она сидела на коленях с приоткрытым ртом, чувствуя, как чужая кровь остывает на её коже. Только что, буквально в метре от неё, близкий человек перерезал себе глотку, силой заставив её смотреть на это.
Внезапно тело Джетта жутко выгнулось в последней, нечеловеческой предсмертной судороге - захрустели позвонки - и окончательно затихло. Безжизненная голова повернулась в сторону Офелии. И тогда начался настоящий кошмар.
Из его приоткрытого рта густым потоком хлынула та самая черная, как деготь, жидкость. Она медленно стекала с обоих уголков его бледных губ вниз по щекам, застывая и образуя гротескную, невероятно широкую и жуткую улыбку. В этот же момент сосуды в его широко распахнутых глазах с тихим треском лопнули. Склеры мгновенно залило абсолютной, непроницаемой чернотой. Эти глаза больше не были человеческими - на Офелию смотрела сама бездна, жадная и насмехающаяся.
Спустя долгие секунды немого, удушающего оцепенения, легкие Офелии наполнились воздухом, и она закричала.
- ДЖЕЕЕЕТТ!
Этот крик не был похож на человеческий. Это был вопль раненого, загнанного в угол животного, бьющегося в агонии.
Когда я закричала, двери всех кабинетов в коридоре распахнулись почти одновременно. Пространство мгновенно ожило, наполнилось топотом, криками и хаосом, но я была словно оторвана от реальности. Я сидела на полу перед изуродованным телом друга, заключенная в вакуум собственного ужаса, не обращая внимания на нарастающий вокруг гул. Сердце билось где-то в горле с такой силой, что, казалось, сломает ребра. Из-за душащих слез и липкого страха, намертво сковавшего грудь, я не могла произнести ни звука, только давилась собственными всхлипами.
Помню лишь Айзека. Он вынырнул из толпы, увидев меня на полу, бросился рядом на колени и начал в панике что-то расспрашивать, его руки дрожали, когда он гладил меня по спине, пытаясь привести в чувство. Затем подоспела Мортиша. Они вдвоем подхватили меня под руки и буквально оторвали от пола, уводя как можно дальше от Джетта, подальше от этой проклятой черной лужи.
Но закрывая глаза, я всё равно видела его. Мой друг лежал там, словно сломанная кукла, изуродованный чем-то древним и потусторонним. И эта черная, насмешливая улыбка на его мертвом лице... Этот жуткий облик преследовал меня всё последующее время. Картина его смерти впечаталась в мой мозг, став моей личной, непрекращающейся пыткой.
____________________
21 марта 1989 года.
С самого раннего, промозглого утра Невермор напоминал растревоженный улей, который пытались экстренно эвакуировать. Воздух был пропитан паникой. Администрация в спешном порядке рассылала учеников по домам "на неопределенный срок".
Официально - для выяснения причин происходящего ужаса в стенах школы. Неофициально - чтобы попытаться остановить заразу, буквально выкашивающую изгоев. К этому моменту уже четверо учеников умерли загадочным, непостижимым для здравого смысла образом, и каждая смерть была абсолютной копией предыдущей: глубокий, жестокий разрез на шее, глаза, превратившиеся в зияющие черные бездны, и эта гротескная, смоляная улыбка на мертвых губах.
Как выяснилось чуть позже, в этой цепи смертей была своя больная логика: каждый новый погибший был свидетелем смерти предыдущего. Проклятие передавалось через взгляд, словно эстафетная палочка из самого ада.
______________
22 марта 1989 года.
Голос. Снова этот голос. То оглушительно громкий, вибрирующий под самым черепом, то жутко тихий, бархатный, почти ласковый - и оттого еще более пугающий. Он говорит со мной, манит за собой во тьму, сводит с ума. В своей собственной комнате я постоянно ощущаю чужое, тяжелое присутствие. Боковым зрением я ловлю силуэты: то высокая, искаженная фигура человека, стоящая вплотную к шкафу, то просто густой клуб черного дыма, змеящийся по полу. Это происходит как внезапная вспышка, как болезненный приступ. Ожидаемый изо дня в день эффект неожиданности, который держит мои нервы натянутыми до предела, превращая каждую секунду в ожидание нового кошмара.
По приезде домой Офелия практически не выходила из своей спальни. Окна были распахнуты настежь, впуская ледяной мартовский ветер, а все лампы, бра и торшеры горели круглые сутки. Она маниакально следила за тем, чтобы ни один угол в помещении не оставался темным - ведь именно в тенях прятались *они*.
Но с каждым днём ей становилось только хуже. То неведомое зло, что она подхватила в проклятых коридорах Невермора, успели пустить в её разуме глубокие ядовитые корни. Из-за того, что она находилась в дали от Невермора, сопротивление её сознания было мощным, поэтому влияние этой сущности действовало на неё намного медленнее, чем на остальных, но оттого лишь изощреннее и мучительнее.
Пальцы девушки были стерты в кровь. Сжимая в руках острый предмет, она судорожно, час за часом выцарапывала на обоях и деревянных панелях жуткие, ломаные надписи: "Smile and die, cry and smile, cry and die". Между буквами множились рисунки: маниакальные растянутые улыбки и две большие, жирные черные точки вместо глаз.
Когда места на стенах стало не хватать, она переключилась на своих любимых деревянных кукол - подарок покойного дедушки. Стеклянным, немигающим взглядом человека, находящегося в глубоком трансе, Офелия методично срезала им лица. Её движения были пугающе резкими, холодными и механически точными. Стружка падала на ковер, а на изуродованных деревянных головах появлялись новые черты: неестественно широкие, глубокие улыбки и зияющие пустотой провалы вместо глаз.
___________________
23 марта 1989 года.
В дверь раздался мягкий, осторожный стук, заставивший Офелию вздрогнуть всем телом. Ручка провернулась, и в комнату аккуратно зашел Освальд.
- Офелия, милая, к тебе пришли Селена и Франсуаза. Спустишься к ним? - нежно спросил отец.
Девушка сидела на краю постели, сгорбившись, и невидящим взглядом смотрела в распахнутое окно. Изуродованные куклы и острый колышек были спрятаны всего за секунду до его прихода.
- Да, пап... Сейчас спущусь, - едва слышно, безжизненным голосом ответила она и поспешно опустила взгляд, боясь, что отец увидит в её глазах плещущееся безумие.
Освальд с тяжелым вздохом подошёл к кровати дочери, сел рядом, отчего матрас слегка прогнулся, и положил теплую, успокаивающую руку ей на напряженную спину. Он не видел изрезанных стен за мебелью. Не знал о шепоте в углах.
- Я понимаю, как тебе тяжело после смерти друга, - тихо произнес он, вкладывая в слова всю свою заботу. - Но ты должна быть сильной. Стараться жить дальше. Чтобы печаль не поедала тебя изнутри.
Если бы он только знал, что именно пожирает её сейчас.
Офелия медленно стерла тыльной стороной ладони одинокую, холодную слезу, скатившуюся по бледной щеке. Она тихо всхлипнула, заставляя себя слабо кивнуть его словам, идеально играя роль просто убитой горем девочки-подростка.
Освальд тепло поцеловал дочь в макушку и тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь и оставляя её одну - собираться с силами. И со своими демонами.
Собравшись с духом, Офелия заставила себя снять пропитанную холодным потом ночнушку. Надев чистое, аккуратное платье, она нацепила на лицо свою самую убедительную, хоть и хрупкую, улыбку и спустилась в гостиную.
Там, в мягких креслах, её уже ждали подруги и сестра. Увидев её бледное, осунувшееся лицо, они мгновенно вскочили, наперебой засыпая её тревожными расспросами.
- Ты как?
- Мы так за тебя волновались...
- Уже лучше. Давайте не будем о плохом, пожалуйста, - мягко ответила Офелия. Её голос слегка дрогнул, но улыбка удержалась.
Внезапно со стороны кухни раздался оглушительный грохот посуды, заставивший всех вздрогнуть. Это дворецкий Мартис, потянувшись за чем-то, случайно схватился голой рукой за раскаленную сковородку и с грохотом выронил её на плиточный пол. Благо, перед этим он успел выложить на блюдо целую гору румяных, вкусно пахнущих панкейков.
Девочки испуганно обернулись на шум. Заметив, что привлек к себе внимание, Мартис, отчаянно тряся обожженной кистью в воздухе, тут же вытянулся по стойке смирно. На его лице застыло комичное выражение человека, пытающегося сделать вид, что всё идет по плану.
- Всё хорошо, юные леди, панкейки не пострадали! - бодро отрапортовал он.
Напряжение в комнате спало. Подруги тихо хихикали, обсуждая между собой вечную рассеянность доброго Мартиса.
Вскоре он, гордо выпятив грудь, аккуратно вынес в гостиную тяжелый поднос с горячим блюдом и чайником.
Сладкий аромат выпечки и чаепитие действительно помогли девушкам отвлечься. За непринужденными разговорами в воздухе снова разлилось забытое тепло и ощущение безопасности.
- Давайте сыграем в крокодила, - воодушевленно предложила Селена, допивая свой чай.
- Неплохая мысль! Хоть немного разомнемся, - согласилась Мортиша.
Девушки отодвинули чашки и быстро уселись в круг прямо на дорогой, пушистый ковер.
Первой вызвалась Франсуаза. Подруги с ходу отгадали её нелепые пантомимы. Следующей в центр круга вышла Мортиша. Её движения были настолько сумбурными и непонятными, что она сама начала заливаться смехом, совершенно не в силах сосредоточиться на игре.
Настала очередь Офелии. Она с готовностью оперлась руками о пол, собираясь встать, как вдруг её глаза пронзила резкая, невыносимая боль. Это был даже не зуд - казалось, будто под веки насыпали битого стекла, а под самой склерой что-то мерзко зашевелилось. Она судорожно начала тереть глаза ладонями, но жжение только усиливалось, разъедая её изнутри.
Беззаботный смех в комнате медленно стих, сменившись тяжелым непониманием.
- Что случилось? - обеспокоенно поинтересовалась Селена, мягко кладя руку на дрожащее плечо подруги.
- Я не знаю... Глаза...
Офелия в нарастающей панике терла лицо, едва не царапая кожу ногтями. Но внезапно она замерла, словно парализованная. Её руки безвольно опустились вдоль туловища. Глаза были красными, воспаленными от трения, по щекам текли слезы. Она молчала несколько долгих, жутких секунд, а затем резко, неестественно прямо встала и шагнула к самому краю гостиного ковра.
Подруги в недоумении переглянулись. Внезапно сладкий аромат чая и выпечки исчез. Вместо него комнату наполнил густой, тошнотворный запах жженого пепла и старой, запекшейся крови. Он взялся буквально из ниоткуда, оседая на языке металлическим привкусом.
В гостиной я увидела его. Пространство исказилось, и прямо передо мной выросла фигура. Это была черная, поглощающая свет тень, выкованная из густого, клубящегося дыма, но имеющая четкие, пугающе идеальные очертания высокого мужчины. До этого он прятался по углам, шептал из темноты, но сейчас... сейчас тень впервые решила появиться передо мной в таком виде, прямо посреди залитой светом комнаты.
Словно под гипнозом, я сделала шаг навстречу. Я подняла руку и прикоснулась к тому месту, где была его щека. Кожей я почувствовала обжигающий, ледяной дым, который струился сквозь мои пальцы, не имея плоти, но источая могильный холод.
- Ты мой кошмар? - сорвалось с моих губ.
- Я твое спасение, - его голос прозвучал будто не в комнате, а прямо у меня в голове, бархатный, глубокий, парализующий волю.
- От чего ты меня спасаешь?
- От пустоты. Ты лишь блеклая тень на фоне остальных.
Тень медленно подняла свою руку. Я не могла отвести взгляд. Он дотронулся до моей ключицы, отчего по телу пробежала крупная дрожь, и нежно, почти любовно повел руку вверх. Его неестественно длинные, дымчатые пальцы обхватили мое горло. Он не сжимал его. Он просто показывал, что теперь я принадлежу ему.
Подруги сидели на ковре, замерев от шока. Они видели лишь, как Офелия стоит с поднятой рукой, нежно поглаживая абсолютную пустоту, и тихим, чужим голосом разговаривает сама с собой.
- Офелия? Всё... хорошо? - дрожащим голосом позвала Селена, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок.
Но в ответ была лишь глухая тишина. Тогда Селена решительно встала и подошла к подруге. Взяв её за плечо, она силой развернула Офелию к себе и в ту же секунду сдавленно вскрикнула, в ужасе отшатнувшись назад.
Глаза Офелии закатились. Радужки и зрачки исчезли под верхними веками, оставив лишь две пустые, мертвенно-белые глазницы, уставившиеся сквозь Селену.
Селена в панике прикрыла рот рукой, её затрясло.
- Офелия!
- Он здесь... - прошелестели губы Офелии. Это был её голос, но интонация казалась мертвой.
- К... кто здесь? - Селена начала пятиться.
- Там... уйди.
Офелия медленно, словно сломанный механизм, повернула голову и направила свой абсолютно слепой, белый взгляд точно на сидящую на полу Мортишу. Та нервно сглотнула, не в силах пошевелиться. По её бледной щеке покатилась крупная слеза животного страха.
В комнате воцарилась удушающая, могильная тишина, прерываемая лишь частым, сбитым дыханием перепуганных девочек.
Внезапно воздух в гостиной резко заледенел. Тяжелые портьеры на окнах с оглушительным шелестом задернулись сами собой, отрезая комнату от дневного света. Настольная лампа на дальнем письменном столе дико замигала, отбрасывая на стены дерганые, уродливые тени.
Девочки в ужасе переглянулись. Их парализовало. Никто не мог вымолвить ни слова, наблюдая за всем этим.
Дыхание Офелии стало хриплым и частым. Её глаза резко дернулись, зрачки вернулись на место, но теперь они были расширены от абсолютного, неконтролируемого ужаса и полны слез. Она вытянула дрожащую, скрюченную руку вперед, указывая прямо на свою сестру, застывшую на ковре.
- УЙДИ! - не своим, истерическим, разрывающим связки воплем закричала Офелия, обращаясь к тому, кого видела только она.
КРАК!
Лампочка на столе с оглушительным треском лопнула, осыпав стол стеклянным крошевом.
Девочки завизжали. Мортиша закрыла голову руками, сжавшись в комок.
Селена, движимая чистым адреналином, сорвалась с места, подбежала к окну и рывком распахнула тяжелые шторы. В погрузившуюся во мрак гостиную спасительным потоком ворвался яркий дневной свет. Все в панике начали озираться по сторонам, ища угрозу, но никого, кроме них, в комнате больше не было. Воздух снова стал обычным.
Мортиша, тяжело дыша, резко отпрянула в сторону, пытаясь прийти в себя. И в этот самый момент Офелия, словно марионетка с обрезанными нитями, рухнула на пол.
Она лежала навзничь, не шевелясь. Из её закрытых глаз прямо по бледным щекам потекли густые, маслянистые черные слезы.
- Офелия! - в ужасе закричала Мортиша, бросаясь к сестре и падая перед ней на колени.
Франсуаза вскочила с пола, чуть не споткнувшись о ковер, и с криками побежала прочь из гостиной - звать родителей, дворецкого, кого угодно, кто мог бы остановить этот кошмар.
Я не слышала их криков. Не чувствовала рук сестры. Я не слышала вообще никого. Лишь его голос. Он заполнил всю мою черепную коробку, вытеснив любые другие мысли. Он то пугал меня до остановки сердца, то ласково манил, словно зазывал в свой темный, смертельный танец.
Но мне не нужен был он. Мне так отчаянно хотелось тишины. Больше всего на свете, лежа на этом ковре в окружении темноты, я мечтала лишь об одном - чтобы в моей голове стало тихо. И чтобы я больше никогда, ни на секунду, не видела перед закрытыми глазами Джетта. Его жуткую смерть. И его неестественную, черную улыбку.
***
Я провалилась в вязкую, холодную темноту. Сквозь эту глухую толщу я едва различала реальность. Помню только приглушенные, искаженные паникой крики мамы. Она трясла меня за плечи, звала по имени, пытаясь привести в чувство, но всё было бесполезно - моё тело мне больше не принадлежало. Оно стало тяжелым, как каменная плита.
Сквозь звон в ушах я услышала, как отец срывающимся голосом вызывает по телефону своего знакомого врача-изгоя. Мужчина примчался к нам домой так быстро, словно сама смерть гналась за ним по пятам.
Врач тяжело и протяжно выдохнул, стягивая с рук перчатки. Он грузно поднялся с края кровати после долгого, напряженного осмотра Офелии и подошёл к столу. На полированном дереве лежала его раскрытая кожаная сумка, доверху набитая медицинскими принадлежностями, стеклянными флаконами, перевязанными пучками сушеных трав и мутными настойками. Он начал нервно копаться в этом бардаке, звеня стеклом.
- Я не знаю, что с ней. А значит, я не знаю, чем это лечить, - глухо произнес врач, не поворачиваясь к родителям.
- Но вы же не дадите ей умереть, верно? - с отчаянием выдавил Освальд. Он стоял у окна, с силой отрывая ладонь от бледного лица, словно пытаясь снять с него маску ужаса.
- Иногда смерть это милость. Особенно когда мы не понимаем, что именно убивает её, - холодно отозвался мужчина, не отвлекаясь от поисков в сумке.
- Она выдержит, - голос Эстер прозвучал твердо, как сталь. Она сидела у изголовья дочери, безостановочно поглаживая её разметавшиеся по подушке волосы, словно пытаясь удержать её в этом мире.
Врач наконец выудил из недр сумки нужный препарат в толстом флаконе и медленно набрал мерцающее содержимое в шприц.
- Прежде чем начать, я должен знать... - он поднял шприц к свету, методично сбивая щелчками пальцев пузырьки воздуха на игле. В его глазах отразилась мрачная серьезность. - готовы ли вы её потерять?
В эту секунду комната содрогнулась. Офелия, не приходя в сознание, внезапно зашлась в жутком, булькающем кашле, её спина выгнулась дугой. Освальд с побелевшим лицом в панике бросился к кровати. Но когда приступ отступил, тело девушки снова рухнуло на матрас, неподвижное и безвольное.
Эстер судорожно выдохнула, прогоняя прочь леденящие душу мысли.
- Она не умрет, доктор. Делайте то, что нужно, - нежно, но с нажимом произнес Освальд, глядя на дочь. Но в его голосе, сквозь стену уверенности, предательски проскакивали нотки животного страха, которые он изо всех сил старался погасить.
После введения препарата, на который теперь все возлагали свои последние надежды, Эстер и Освальд спустились в гостиную. Там их ждали подруги дочери и Мортиша. Девочки тут же обеспокоенно вскочили с диванов, заглядывая в лица взрослых в ожидании хороших новостей, но быстро поняли: чуда не произошло. Теперь им всем остаётся только изматывающее ожидание и вера в лучшее.
Врач решил не засиживаться в этом пропитанном тревогой доме. Он крепко пожал руку Освальду, коротко попрощался с Эстер и заверил их, что жить Офелия будет - по крайней мере, во время ввода столь сильного препарата не возникло никаких побочных эффектов или отторжения. Им нужно лишь дежурить рядом и ждать, когда девушка сама придет в себя.
Родители синхронно выдохнули с явным облегчением. Уверив себя, что пик опасности миновал, они оставили Офелию отдыхать наверху, а сами остались внизу. Мартис, стараясь не шуметь, быстро вынес в гостиную горячий чай. Звон фарфора немного разрядил обстановку, и за чаепитием тягучее время пошло чуть быстрее. Убаюкивающая новость о скором выздоровлении Офелии расслабила каждого присутствующего.
Но внезапно с улицы раздался крик.
Это был жуткий, продолжительный, абсолютно нечеловеческий, душераздирающий вопль. В нём смешались животная агония и чистое безумие. Все в гостиной замерли, словно парализованные. По спинам побежали ледяные мурашки, воздух застрял в легких.
Освальд и Эстер в чистом ужасе разжали пальцы - изящные чашки с грохотом разлетелись вдребезги о пол. Не теряя ни секунды, супруги сорвались с места и полетели во двор. До парализованных страхом девочек осознание дошло лишь спустя пару ударов сердца. Они бросили посуду на стол и в панике рванули вслед за родителями Офелии.
Выбежав на улицу, все застыли. Прямо посреди двора открылась сюрреалистичная, жуткая картина: на свежескошенной зеленой траве, стоя на коленях спиной ко всем, замерла Офелия. Её голова была запрокинута назад. Как она смогла незаметно спуститься из запертой спальни - не понимал никто.
- Офелия... доченька, - сдавленно прошептала Эстер, хватаясь дрожащей рукой за сердце.
Все остановились на расстоянии, физически боясь сделать шаг навстречу. На мгновение во дворе повисла звенящая, мертвая тишина.
- Сестра... - едва слышно произнесла Мортиша, тяжело и прерывисто дыша.
Услышав голоса, Офелия начала двигаться. Медленно, плавно, словно тряпичная кукла, которую дергал невидимый кукловод, она повернулась к толпе.
То, что они увидели, заставило их отшатнуться. По бледному, мертвому лицу Офелии текли густые, черные смолянистые слезы, оставляя жуткие борозды. Её взгляд был абсолютно холодным, пустым и чужим.
Она так же неуклюже, плавными движениями встала на ноги и медленно направилась прямо к ним. Все стояли в оцепенении, прикованные к земле липким ужасом.
Офелия скользнула пустым взглядом по родителям, по сестре, и её глаза намертво зафиксировались на лучшей подруге. Селена не отрывала от неё взгляда в ответ, но сердце забилось где-то в горле, когда она поняла, что Офелия приближается именно к ней. Инстинкт самосохранения взял верх, и Селена начала инстинктивно пятиться назад, пока не упёрлась спиной в холодную кирпичную стену дома. Бежать было некуда.
Офелия подошла к ней вплотную. Её белое нежное платье было перепачкано уличной пылью, землей и каплями тех самых черных слез.
- Умирай... и плачь, - прошептала Офелия жутким, скрипучим голосом. Она говорила тихо, почти ласково, но её губы дрожали, словно она из последних сил сдерживала слезы. - Осталось немного... мы скоро обязательно встретимся.
Селена, тяжело сглатывая, метала испуганный взгляд с лица подруги на стоящую в стороне Мортишу, безмолвно умоляя о помощи.
Увидев перекошенное от первобытного страха лицо Селены, Офелия перестала дрожать. Её губы медленно поползли вверх и растянулись в неестественно широкой, безумной улыбке, от которой веяло смертью.
- Улыбнись же, - произнесла она, даже не моргнув, и ночной двор разорвал её пронзительный смех.
( «На втором году обучения Офелию обнаружили кричащей во дворе. У неё по щекам текли черные слезы. Она переборщила со своими способностями. Тогда её и отослали. Но в отличие от тебя, я умоляла. Я говорила твоей бабушке, что Офелии в Уиллоу Хилл станет только хуже, что её проблемы не психические, а телепатические. Но мои мольбы проигнорировали. Твоей бабушке всегда было проще похоронить проблему, чем решить её»
©Мортиша, "Уэнсдей" 2 сезон)
________________________
27 марта 1989 года.
После того леденящего душу кошмара, развернувшегося прямо во дворе их дома, Эстер приняла самое тяжелое решение в своей жизни. Она решила отправить дочь в закрытую психиатрическую лечебницу Уиллоу Хилл, не смотря на мольбы старшей дочери не делать этого. В абсолютно безопасное, изолированное место, где Офелия не сможет навредить ни себе, ни окружающим, и где врачи, возможно, смогут склеить её разбитый разум.
По крайней мере, мать отчаянно на это надеялась.
Воздух в палате был тяжелым, пропитанным запахом хлорки и сильных медикаментов. Офелия сидела в самом углу абсолютно белой, бесшовной комнаты, со всех сторон обитой мягким материалом. Здесь не было ни острых углов, ни окон, ни теней - идеальный вакуум. Ещё час назад девушка билась в истерике, непрерывно плача от невыносимых, гротескных ужасов, которыми её мучила темная сущность, засевшая глубоко в подкорке головного мозга, словно ненасытный паразит.
Но сейчас она сидела пугающе спокойно. Это было смирение сломленного человека. Офелия тяжело облокотилась на мягкий угол, безвольно вытянула ноги вперёд и откинула голову на обивку, уставившись тихим, мертвым, неморгающим взглядом куда-то в белый потолок.
Никто из врачей не знал истинную природу её состояния, никто не понимал, как и от чего её лечить. Всё, что с ней делали в этих стенах - это лошадиными дозами пичкали тяжелыми транквилизаторами.
Более серьезные, разрушительные приступы прекратились после её поступления в эту клинику на другом конце города. Черные смолянистые слезы больше не выжигали её щеки, а жуткие, искаженные облики в комнате появлялись всё реже и реже, словно магии становилось всё труднее пробиться сквозь химическую завесу в её крови.
Но внезапно температура в изоляторе резко упала. Стерильный запах хлорки сменился терпким, до боли знакомым запахом пепла. Прямо перед ней из ниоткуда начала клубиться черная мгла, собираясь в высокую тень мужчины.
Офелия даже не вздрогнула. В её реакции не было ни животного страха, ни попытки закричать или отползти. За эти дни её психика деформировалась настолько, что этот монстр, её мучитель и потрошитель её разума, стал для неё пугающе привычным. Между ними образовалась больная, извращенная связь. Офелия просто лениво, почти безразлично отвела взгляд немного в сторону.
- Уходи, - тихо, безжизненно бросила она в пустоту.
- Моё время уже пришло. Но я не хотел уходить, не повидавшись, - его голос зазвучал у неё в голове. Но в нём не было угрозы. Он звучал бархатно, нежно и успокаивающе.
Эта фальшивая мягкость заставила Офелию перевести взгляд на темный силуэт. В её груди шевельнулось странное, щемящее чувство потери.
- Куда ты? - её голос дрогнул.
- Мне больно смотреть на твои мучения, Офелия, - тень сделала плавный шаг навстречу. Он говорил как понимающий наставник, как единственный союзник в мире, который от неё не отвернулся. - То, как ты коришь себя за свои чувства. Как стыдишься своих амбиций и своей силы.
Слова паразита били точно в цель, вскрывая те нарывы, о которых не знала даже её семья. Офелия аккуратно, опираясь дрожащими руками о мягкие стены, поднялась на ноги.
- Ты... это почувствовал? - прошептала она.
- Я ощутил твои метания изнутри. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, и я понимаю твои чувства, - нежно говорил он. - Ты должна стать сильной. Доказать всем им, что ты лучшая. Настоящая сила приходит не к тем, кто был рождён сильным, или быстрым, или умным. Нет, её обретёт тот, кто готов ради неё пойти на всё.
У Офелии на глаза навернулись жгучие слезы. Она по-детски поджала нижнюю губу, отчаянно стараясь сдержать рыдания, но плотина её эмоций уже дала трещину. Движимая больным стокгольмским синдромом, она медленно, осторожно подошла вплотную к тени, ища защиты у того, кто довёл её до этой мягкой палаты.
- А у меня... получится? - с мольбой спросила она, заглядывая в пустоту.
- Я ни на секунду не сомневаюсь в тебе. За столько дней твоих мучений я понял, насколько ты невероятно сильная девочка, - вкрадчиво прошептал голос.
Офелия смотрела на безликий дым, туда, где должны были быть глаза. Дрожащей рукой она потянулась вперед и положила бледную ладонь на его иллюзорную щеку. Кожу обожгло могильным холодом, но под её пальцами вдруг начали проявляться мутные, искаженные очертания мужского лица. И его глаза. Они смотрели на неё с абсолютной, темной верой и извращенным теплом - тем самым одобрением, которого она так жаждала, но не получала от родных. Этот взгляд словно вливал в её вены черный яд, который она принимала.
Но под её пальцами тень начала медленно, неотвратимо рассеиваться, распадаясь на серые хлопья. Его время в этом мире уже истекало.
- Что, если я не смогу? - в панике выдохнула Офелия, пытаясь удержать ускользающий дым.
Тень слегка повернула голову. Он невесомо, призрачно коснулся холодными губами её пальцев, лежащих на его щеке. Этот поцелуй не имел ничего общего с романтикой - это было клеймо, печать абсолютной власти над её душой.
- Я в тебя верю, - произнес он нежно. - Если ты веришь мне.
Девушка искренне, надломленно улыбнулась сквозь непрерывно текущие слезы и покорно кивнула. Тень улыбнулась ей в ответ. Он потянулся своей дымной рукой к её лицу, словно желая вытереть слезу с её щеки, но не успел. Пространство дрогнуло, и он бесследно испарился, оставив после себя лишь легкий запах гари.
Офелия осталась стоять абсолютно одна посреди белой, стерильной пустоты. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, глотая воздух ртом, и её ноги подкосились. Она тяжело рухнула на колени прямо на мягкий пол. Девушка не сводила остекленевшего взгляда со своей правой ладони - той самой, которую поцеловала тень.
Медленно, почти благоговейно, она сжала её в крепкий кулак и плотно прижала к своей груди, прямо к колотящемуся сердцу. Она прятала его слова внутри себя, сохраняя этот проклятый яд как самый драгоценный оберег на удачу. В этот самый момент Офелия, которую знали её близкие, умерла окончательно. На её месте родилась та, кто был готов на всё, чтобы доказать свою силу самой себе.
_______________________
Запись с дневника Офелии
После нашей прощальной встречи я сбежала с Уиллоу Хилл. Это оказалось до смешного просто. Во время вечерней прогулки во внутреннем дворике клиники, когда медсестры отвлеклись на очередного буйного пациента, я просто растворилась в сгущающихся сумерках. Мой разум, очищенный от лишнего страха и скрепленный ледяной целеустремленностью, работал безупречно. Я перемахнула через ограду и растворилась в холодной мартовской ночи, не чувствуя ни страха, ни холода, ни сожалений.
Он ушел. Растворился, оставив после себя лишь запах пепла на моих пальцах, но он пообещал, что у меня всё получится. И я верила ему. Верила так фанатично и слепо, как не верила ни одному Богу.
Его слова стали моим новым фундаментом, потому что старый давно сгнил. Ведь я с самого раннего детства до дрожи в коленях хотела быть как мама: построить своё идеальное счастье, стать железным щитом, оберегающим семью от всего плохого, быть абсолютно лучшей во всем и всегда, любой ценой добиваться своей цели. Такой была моя мать. Неприступная, безупречная, с идеальной осанкой и холодным, оценивающим взглядом. Она была невыносимо требовательна, придирчива до жестокости, но я... я любила её больше всего на свете. Я боготворила её. Я из кожи вон лезла, чтобы стать её точным отражением, ведь она была для меня целой вселенной.
Но... в этой вселенной для меня не нашлось места. Я для неё не значила почти ничего. Она смотрела на меня, но взгляд всегда скользил мимо, будто она смотрела сквозь пыльное стекло. Я была словно безмолвной тенью в собственном доме, призраком, который отчаянно молит о капле внимания.
Вся искренняя похвала, все теплые улыбки и гордые взгляды всегда доставались лишь Мортише. Моя идеальная сестра была лучшей во всем, к чему бы ни прикоснулась. В учебе она хватала всё на лету, в фехтовании её клинок был самым быстрым, её рисунки поражали воображение, а в танцах ей не было равных. Даже в любви, в этих жалких подростковых интрижках, ей везло! Она просто существовала, и мир падал к её ногам.
И ладно бы только сестра... Но Селена не отставала. Она была точно такой же - яркой, сильной, притягивающей взгляды. И самое невыносимое, самое тошнотворное заключалось в том, что даже её моя мать не обделяла тёплыми словами и комплиментами! Моя мать хвалила чужого ребенка! Добиться такого расположения от Эстер Фрамп было почти невозможно, это требовало титанических усилий, но этим двоим всё давалось пугающе легко. По щелчку пальцев.
Но только не мне.
Ко мне её голос всегда становился суше. Она была вечно придирчива, вечно недовольна, требуя невозможного идеала и наказывая за малейшую оплошность ледяным молчанием. Мой мозг буквально разрывался от этой пытки. Я до сих пор не понимаю: она действительно любит мою сестру больше, чем меня? Я для неё - просто бракованная копия? Или же... или же она просто видит во мне скрытый потенциал? Может, она специально ломает меня, чтобы выковать из меня сталь, чтобы я превзошла Мортишу и в будущем стала Апексом?
Всё это так сложно. Мои мысли путаются, перетекая из жгучей обиды в слепую надежду. Но единственное, что я поняла абсолютно четко, стоя одной, брошенной в темноте за стенами психбольницы, - мне нельзя сдаваться. Я не имею на это права. У меня всё получится. Я вырву это признание зубами, я заставлю их всех смотреть на меня с восхищением. Нужно просто верить. Верить Ему и верить в себя.
***
Голос Уэнсдей звучал ровно, лишенный каких-либо эмоций, пока она зачитывала строки из древнего, пахнущего пылью и сыростью фолианта:
«За то время, пока ученики в животном страхе прятались по домам, профессор Долган серьезно занялся изучением проблемы. Как удалось выяснить, изучая звёзды, с 9 по 27 марта проходил Парад Мертвых Планет, или, как его ещё называют в оккультных кругах, «Кровавое Сизиги» - выстраивание планет в одну идеальную линию, при котором луна приобретает багрово-черный, гнилостный оттенок. Это астрономическое явление до критической отметки истончает грань между вселенными. Это был самый длительный парад в истории, затянувшийся на 19 дней. Такое явление уже происходило однажды, двести лет назад, и тогда в Неверморе точно так же, один за другим, умирали ученики. Но выяснить причину ни тогда, ни в 1989 году не удалось никому. Это происшествие так и осталось кровавым пятном в истории школы.
Четыреста лет назад, когда произошла великая победа над Аргусом, он, предчувствуя конец, разделил части своей души по мультивселенным. Об этом сказано в его личных рукописях, похороненных вместе с его останками в гробнице, находящейся... *неразборчивый размытый текст*. Именно поэтому частички его разорванной души начинали резонировать и пробуждаться во время Кровавого Сизиги.
Убивая учеников, он не просто злорадствовал. Он питался их чистым отчаянием и первобытным страхом. Каждое самоубийство было жертвоприношением, которое давало ему крохи энергии для поддержания связи с нашим миром. Если бы он попытался поглотить разум всей школы разом, он бы надорвался и исчез навсегда, поэтому Аргус действовал как паразит: он выпивал жертву до самого дна, доводил её до безумия и суицида, и лишь затем переходил к следующей.
Черная кровь, застывающая в виде гротескной улыбки, и глаза, залитые абсолютной чернотой, - это не болезнь. Это терминальная стадия магического выгорания. Аргус - это концентрированная, древняя тьма. Когда он окончательно ломал разум жертвы, эта магия буквально сжигала человека изнутри, сваривая кровь и превращая её в черную смолу. Сосуды в глазах лопались не от внутричерепного давления, а от того, что человеческий глаз физически не способен выдержать прямой взгляд в ту бездну, которую Аргус показывал им за секунду до смерти.
Но как только астрономическая фаза завершилась, грань между мирами окрепла. Активное влияние Аргуса прекратилось. Он перестал вливать в Офелию Фрамп новый страх. В ней остались лишь те гнилые "корни", которые он успел пустить за время их больного союза.
Находясь в психбольнице, вдали от Невермора - эпицентра этой темной магии - влияние Аргуса постепенно ослабевало, пока по окончанию фазы не исчезло полностью. Наивные врачи искренне верили, что девочку спасли их таблетки и терапия. Но нет. Её спасли звезды».
Дочитав последнее предложение, Уэнсдей с оглушительным, сухим грохотом захлопнула тяжелую книгу. В воздух поднялось облачко серой пыли. Она подняла свой фирменный, немигающий взгляд на Логана.
Парень расслабленно лежал на животе поперек её идеально заправленной кровати, подперев подбородок руками и болтая ногами в воздухе.
- Вау, - с искренним восторгом протянул он, широко улыбаясь. - Какая жуть.
- Если бы автор убрал из этого помпезного текста всю лишнюю воду и пафосные метафоры, суть уместилась бы в пару строк, - недовольно пробурчала Уэнсдей, брезгливо откладывая фолиант на край стола.
- А кто это вообще написал?
- Верховные Апексы, - с явным отвращением выплюнула она это слово. - Так называемые "Верховные Изгои", "Лучшие из лучших". Те самые трусы, которые годами сидят в своих норах и абсолютно ничего не делают, когда в мире творится настоящий ад. Они предпочитают лишь наблюдать издалека, констатировать факты и цокать языками со словами "Какой ужас".
Логан лениво перевернулся, подложил руки под затылок и уставился в темный потолок.
- Думаешь, это всё правда? Про Аргуса и мою мать?
- Читая эту страницу, я поймала вспышку, - сухо ответила Уэнсдей, сложив руки на груди. - Перед глазами мелькнула четкая картина. И, похоже, я знаю, как нам добраться до того места из моего мимолётного видения.
Логан хитро прищурился и повернул к ней голову.
- Слушай, а тебе не приходило в голову, что тебя тоже мог заразить Аргус?
Уэнсдей медленно, угрожающе повернулась к нему.
- Ну а что? - Логан усмехнулся, не замечая опасности. - Эти твои черные слезы во время видений, внезапные приступы потери контроля...
Чтобы закрепить шутку, Логан театрально закатил глаза и изобразил, как тело Уэнсдей неестественно выгибает дугой во время её трансов.
Он не успел закончить пантомиму. Тяжелый том обрушился прямо ему на живот с глухим стуком.
- Ауч! - Логан болезненно скорчился, хватаясь за ушибленное место.
От резкой неожиданной боли его концентрация дала сбой. Воздух вокруг него пошел рябью, плоть заструилась, меняя форму, кости с тихим хрустом перестроились. В следующую секунду на кровати Уэнсдей лежал уже не её двоюродный брат.
Это была девушка. Яркие, разноцветные пряди волос, мягкие черты лица и безразмерный розовый свитер.
Это была Энид. Она лежала на спине, держась за живот.
В комнате повисла мертвая, ледяная тишина. Уэнсдей замерла. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах на какую-то долю секунды мелькнула такая острая, невыносимая боль, что воздух в комнате словно выкачали.
Логан раскрыл глаза, сжатые из-за удара по животу. Заметив, как Уэнсдей смотрит на него, он опустил взгляд, увидел на себе розовый свитер и всё понял. Его прошиб холодный пот.
- Боже... прости, это вышло случайно... - виновато и торопливо забормотал он. Кожа снова пошла рябью, и иллюзия рассыпалась, возвращая Логану его настоящий, мальчишеский облик.
Уэнсдей ничего не ответила. Её челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном. Она резко схватила книгу с кровати, вскочила на ноги и размашистым шагом направилась к шкафу, чтобы засунуть фолиант на самую дальнюю полку и скрыть дрожь в руках.
В этот момент в тишине комнаты раздался стук. Три коротких, сухих удара в дверь.
Они оба замерли. Они никого не ждали, а наглые ученики Невермора, к огромному сожалению Уэнсдей, всегда врывались без стука.
Она мгновенно подошла к двери и резко, без предупреждения распахнула её, готовая встретить угрозу.
Но там никого не было. Полутемный коридор общежития был абсолютно пуст. Ни шагов, ни теней. Уэнсдей нахмурилась и уже собиралась захлопнуть дверь, как вдруг её взгляд упал на пол. На деревянных досках прямо у порога лежал белый бумажный конверт.
Девушка грациозно присела на корточки, двумя пальцами подняла письмо и закрыла дверь на замок.
Она перевернула конверт лицевой стороной, изучая почерк.
- Здесь написано, что это адресовано тебе.
- Мне? - Логан тут же вскочил с кровати и подошёл к сестре, заглядывая ей через плечо.
- Это может быть от твоих родителей?
- Нет. Отец не тревожит меня в учебные месяцы. А мать... если бы она чего-то хотела, то явилась бы лично.
Логан нетерпеливо выхватил письмо из рук сестры, безжалостно разорвал плотную бумагу конверта и, развернув лист, начал быстро бегать глазами по строчкам. Уэнсдей стояла впритык, читая вместе с ним. С каждым прочитанным словом брови Логана ползли вверх, а глаза Уэнсдей становились всё круглее.
- Это... это вообще возможно? - тихо поинтересовался Логан, сглотнув и медленно переводя ошарашенный взгляд на сестру.
- Для Айзека нет понятия "невозможно", - мрачно констатировала Уэнсдей. - Тем более, те жалкие Апексы в книге только что прямым текстом упоминали мультивселенную, - она перевела взгляд на брата. - Ты же...
Уэнсдей осеклась. Она искренне надеялась услышать от брата разумный отказ на просьбу в письме. Ожидала, что он скажет, что это самоубийство, что просьба Айзека - чистое безумие. Но, посмотрев на Логана, она увидела то, чего боялась больше всего: его глаза хитро и азартно сияли, а на губах расползалась невероятно довольная улыбка.
- Не смей, - твердо и с угрозой произнесла она, отчеканивая каждый слог. - Только не сейчас.
Она отступила от него на пару метров, вытянув руку вперёд.
- Ну, в любом случае, он прямым текстом попросил начать игру сразу при получении письма! - с энтузиазмом заявил Логан. - Поэтому...
Тело парня снова начало трансформироваться прямо на глазах. На этот раз процесс был осознанным. Рост изменился, плечи стали шире. Короткие волосы пошли густыми темными кудрями. Под рубашкой раздалось ритмичное, механическое тиканье.
Спустя секунду перед Уэнсдей стоял уже не её беспечный двоюродный брат. Это был тот самый кучерявый парень с шестеренками и механизмом, вживленным прямо в грудь, которого она на дух не переносила.
Проблема была лишь в том, что этот "Айзек" стоял, расслабленно засунув руки в карманы брюк, и лучезарно, абсолютно по-дурацки улыбался. Это поведение настолько сильно контрастировало с мрачным, холодным и колючим образом оригинала, что вызывало тошноту.
- Ну как? Похоже? Механизм даже тикает! - радостно басом спросил Логан с лицом Айзека.
Уэнсдей тяжело, обреченно вздохнула и сжала переносицу пальцами, прикрывая глаза.
- Я и не подозревала, что его дешевая подделка будет раздражать меня ещё больше, чем оригинал.
- Так когда идем? - не унимался Логан-Айзек. - Ну... в то секретное место, которое ты видела в видении?
- Знаешь, я лучше добровольно соглашусь испытать на себе все пытки Аргуса, чем пойду куда-либо в компании этого лица, - ледяным тоном отрезала Уэнсдей.
Она шагнула вперед, распахнула дверь и начала агрессивно выталкивать парня в коридор.
- Эй, ну пожалуйста! - заныл Логан (что из уст Айзека звучало как полнейший сюрреализм), упираясь ногами в косяк.
- Нет.
Уэнсдей приложила усилие и окончательно вышвырнула брата за порог.
- Я буду ждать от тебя вестей! Помни об этом! - крикнул он напоследок, стоя в коридоре с дурацкой ухмылкой.
Уэнсдей лишь выразительно закатила глаза и с наслаждением захлопнула дверь прямо перед его механической грудью, провернув замок дважды.