Последний стон винила
(1991 год)
В абсолютно пустом, холодном каменном подвале, не знавшем ни уюта, ни дневного света, раздавался душераздирающий женский крик. От этого звука стыла кровь в жилах, а кожу стягивало тысячами ледяных мурашек. Это был не просто крик страха - это был звериный вой загнанного в угол существа. Складывалось физическое ощущение, что девушку в белом, испачканном пылью и потом, платье прямо сейчас рвут на куски, медленно выворачивая наизнанку.
- Офелия, детка, дыши глубоко! Открой своё сознание! Ты блокируешь его, не давая нам возможности помочь тебе! - голос мужчины срывался на хрип. Шаман, одетый в темный костюм, стоял в нескольких шагах от неё, напряженно вытянув руки, словно пытался взломать невидимую сейфовую дверь ломом. По его лицу градом катился пот.
- Нееет, хватит! Умоляю! Я не могу! - в истерике, захлебываясь слезами и слюной, молила Офелия.
Её запястья были намертво прикованы тяжелыми железными кандалами к вбитым в каменный пол кольцам. Металл со звоном впивался в бледную кожу до синяков - это была вынужденная мера, чтобы в приступе невыносимой душевной агонии она не выцарапала себе глаза. Девушка выгибалась дугой, словно в неё вселялся бес, её разум, терзаемый скорбью и совестью, захлопнулся намертво. Она неосознанно спрятала травмирующие воспоминания о смерти Селены и Айзека. Заперла этот ящик Пандоры и выбросила ключ, обрекая себя гореть в этом аду вечно.
К открытой металлической двери подошла Эстер. Она застыла в дверном проеме, идеальная, с прямой спиной и надменным подбородком, наблюдая за мучениями дочери. Внешне она казалась ледяной статуей, но внутри всё сжималось в тугой узел. Помощник шамана, нервно сглотнув, подошёл к хозяйке дома.
- Мадам... Она неосознанно блокирует своё сознание. Мы не справляемся. Мы не можем пробраться сквозь её защиту, чтобы вытащить травмирующие события. Это равносильно тому, чтобы резать её разум по живому.
- Ищите другие способы. Что угодно! - голос Эстер прозвучал тихо, но хлестко, как удар кнута. - Нужно вытащить из неё это и заставить принять произошедшее.
- Я вас правильно понял, миссис Фрамп, вы не хотите, чтобы мы помогли ей забыть обо всем?
Эстер медленно перевела взгляд с дочери на недоумевающего мужчину.
- Мертвые мертвы, а живые должны продолжать жить. Нельзя убегать от правды. Офелия должна принять утрату. И к тому же, эта травма может послужить хорошей основой для развития её дара.
- Но...
- Делайте, что я говорю! - не дав договорить резким тоном перебила Эстер.
- Я вас понял.
Услышав голос матери, Офелия резко дернула головой в её сторону. Пряди слипшихся белых волос упали на мокрое, искаженное болью лицо.
- Мамаа! Помоги мне! Прошу! - умоляла она ломающимся, сиплым голосом, стоя на стертых в кровь коленях. - Мамочка...
В этот момент на лестнице послышались торопливые шаги. Услышав наверху эти нечеловеческие крики, в подвал спустились Мортиша и Освальд.
- Эстер! Ты с ума сошла? Ты что творишь с нашей дочерью?! - запыхавшись, в ужасе закричал Освальд, бросаясь к двери.
Эстер даже не дрогнула. Она резко и властно выставила перед мужем руку, преграждая путь в комнату.
- Папа-а-а!!! - взвыла Офелия, извиваясь на полу и вытягивая дрожащую руку в кандалах в сторону дверного проема. Звон цепей эхом ударился о голые стены.
Мортиша застыла за спиной отца, её огромные глаза в ужасе расширились, губы задрожали.
- Мама? Что... что они делают с Офелией?
- Ничего, дорогая, - совершенно ровным, почти мертвым голосом ответила Эстер, не отрывая взгляда от комнаты, но плавно подняв руку и погладив старшую дочь по холодной щеке. - Боль от утраты любимого человека очень ранит. Мы просто помогаем ей исцелиться. Ты смогла спасти свою любовь, но она утратила свою.
В глазах Мортиши искрился первобытный страх. Сестра кричала, билась в конвульсиях на холодном камне, а грудь Мортиши сдавливало свинцовым чувством вины. «Это я виновата, - кричало всё внутри Мортиши. - Она так страдает по Айзеку, потому что это Я убила его. Мы с Гомесом закопали его тело как бродячую собаку». По бледной щеке Мортиши предательски скатилась слеза. Она стояла здесь, зная страшную тайну, и смотрела, как эта тайна сводит её сестру с ума.
Эстер краем глаза заметила слезу дочери. В Мортише она видела Освальда - хрупкий голубь. Ранимый, чувственный. А вот Офелия... Офелия была вороном. Она была отражением самой Эстер: темной, хранящей секреты, способной поглотить всё на своем пути. Ради спасения репутации семьи Эстер была готова на всё.
- Мартис, - сухо скомандовала Эстер дворецкому, появившемуся из теней. - Уведи сейчас же Мортишу в её комнату.
- Мама, прошу, не мучай её! Останови их! - вцепившись в руку матери, взмолилась Мортиша.
Но Эстер даже не посмотрела на неё. Она подавила все эмоции так глубоко, что от неё веяло могильным холодом.
- Я сказала, уведи её! - рявкнула она, и в её голосе скользнул металл.
Мартис вздрогнул, крепко взял Мортишу под руку и потянул к лестнице.
- Мама? Мама! Оставь её! - кричала Мортиша, упираясь, но хватка дворецкого была крепкой. Её отчаянный голос постепенно удалялся во мрак коридоров.
Эстер осталась непоколебима. Она скрестила руки на груди, её лицо было непроницаемо.
- Эстер, ты же её убьешь... - дрожащим, надломленным голосом произнес Освальд, глядя на корчащуюся дочь.
- Её убивают собственные страхи и наше бездействие, Освальд. Не тебе меня учить, что лучше для моих детей.
И вдруг крик оборвался. Не было ни стона, ни всхлипа. Только звенящая, давящая на уши тишина. Освальд открыл рот, чтобы что-то сказать, но Эстер подняла палец, требуя абсолютного молчания.
Первый шаман в изнеможении отступил к стене, тяжело дыша. В центре комнаты, опустив голову на грудь, сидела Офелия. Её плечи слабо вздымались от редкого, поверхностного дыхания. На смену грубой силе пришел другой человек. Из тени выступил пожилой мужчина лет семидесяти. На нём был строгий черный костюм с легким намеком на церковный крой, очки в тонкой оправе поблескивали в тусклом свете свечей. Несмотря на возраст, он двигался бесшумно, его спина была идеально прямой, а от фигуры веяло уверенностью и силой молодого хищника. Будучи опытным психологом и оккультистом, он понимал: ломать здесь бесполезно, нужно подбирать отмычку. Он медленно, не делая резких движений, подошел к Офелии и присел перед ней на корточки.
- Офелия, детка... посмотри на меня, - произнес он бархатным, обволакивающим голосом.
Она не отреагировала. Лишь спустя мгновение её голова дернулась, и она медленно подняла взгляд. Её лицо представляло собой маску абсолютного истощения: опухшее, в красных пятнах, мокрое от слез и слюны. Вены на висках пульсировали, налитые кровью. Но самое страшное было в её глазах - они были стеклянными. Будто мертвыми после стольких пролитых слез.
- Как ты себя чувствуешь? - нежно спросил старик.
Офелия не ответила. Она смотрела сквозь него, не моргая. Руки безвольно лежали на холодном полу, скованные железом. Она выглядела как брошенная марионетка, которой ослабили нити: конечности обмякли, воля исчезла. Наступило тотальное опустошение.
- Скажи, дорогая... ты помнишь девочку по имени Селена? Говорят, вы с ней были лучшими подругами, - старик произносил слова мягко, гипнотически, осторожно приоткрывая крышку её внутреннего ада.
Уголок губ Офелии едва заметно дернулся.
- Селена?... Конечно помню, - её голос звучал отстраненно, почти механически. - Мы с ней всегда проводили время вместе... - Вдруг в этом ровном тоне начала зарождаться темная, отравляющая ярость. Её зрачки расширились. - Она помогала мне принять себя. Была рядом. Слишком близко. Особенно к Айзеку. Очень близко... Почему она всё время терлась рядом с ним?...
- Не думай об этом. Не волнуйся, - старик мягко перехватил инициативу, положив руку ей на плечо. - Ты помнишь, что произошло с Селеной?
Офелия моргнула. На её лице отразилось искреннее, детское замешательство.
- Она... умерла? - неуверенно спросила девушка, будто пробуя это слово на вкус.
- Да.
- Она умерла... - повторила Офелия тише, а затем её лицо исказилось. Это была не скорбь. Это была абсолютно безумная, эйфорическая улыбка. - Она умерла! - вдруг радостно, взахлеб выкрикнула Офелия, дернув цепями. - Я больше не буду её тенью! Я буду собой. Он полюбит меня, теперь точно полюбит! Она умерла!
Сводчатый потолок подвала содрогнулся от пронзительного, больного смеха Офелии. Это был смех человека, чей рассудок треснул пополам.
Старик не отвел взгляда.
- Офелия, раскажи, какой она была? Как она выглядела?
Смех оборвался так же резко, как и начался. Безумная улыбка сползла с лица, оставив после себя лишь зияющую дыру тоски. В замутненном сознании вспыхнули теплые, живые воспоминания - их смех, их секреты, тепло рук Селены, которое когда-то держало её на плаву. Офелия закрыла глаза, и из-под подрагивающих ресниц хлынули новые, горькие слезы.
- Она была... очень красивой, - прошептала Офелия дрожащими губами, согнувшись пополам от нахлынувшей скорби.
- Ты скучаешь по ней?
- Да... - уверенно выдохнула она, но тут же её лицо исказила судорога сомнения, словно в ней боролись два разных человека. - Не знаю...
- Когда ты говорила, что он тебя полюбит... кого ты имела в виду? - тихо спросил мужчина, подбираясь к самой главной ране.
- Айзек. Мы учимся в одной школе. Учились...
- Почему "учились"?
Офелия нахмурилась. Её дыхание снова стало прерывистым.
- Он... тоже... умер.
- Как он умер, дорогая? - голос старика был тихим, как шелест страниц.
Офелия замерла. Её зрачки начали лихорадочно бегать, пытаясь заглянуть за запертую дверь в своей голове, туда, где был взрыв, башня, кровь. Но дверь не поддалась. Разум защищал её от окончательного сумасшествия. Она подняла скованные руки и спрятала в них лицо.
- Не знаю... - её плечи затряслись в глухих рыданиях. - Не могу вспомнить...
Старик медленно поднялся, глядя на неё сверху вниз.
- И не нужно, - его голос обрел твердость, закрепляя в её голове спасительную ложь. - Ведь как ты можешь вспомнить то, чего не видела, верно?
Офелия медленно убрала руки от лица. Разводы грязи и слез делали её похожей на печального призрака.
- Я... не видела... - повторила она завороженно.
- Ты не видела. Поплачь, детка, поплачь. Боль обязательно пройдет и вымоется со слезами. Утрата твоя тяжела, но время лечит.
К пожилому шаману подошёл первый, чьи методы не помогали Офелии, а лишь причиняли боль. Он говорил старику в самое ухо, чтобы Офелия ничего не услышала:
- Миссис Фрамп строго на строго запретила стирать воспоминания. Нам нужно лишь открыть захопнувшуюся крышку шкатулки.
- Но её разум может не выдержать этого давления. Она эмоционально слаба! - старался говорить тихо старик, но его возмущение сложно было удержать.
- Мы не можем самовольничать. Это просьба её матери.
Пожилой шаман тяжело вздохнул и посмотрел на несчастную девушку. Её белые волосы и платье приобрели серый оттенок от пыли. Она сидела слегка покачиваясь из стороны в сторону с закрытыми глазами. Голова её была запрокинута назад, а губы тихо что-то напевали.
В дверях, глядя на эту сцену, Освальд закрыл глаза, не в силах больше выносить это зрелище. А по щеке Эстер, всё так же стоявшей со скрещенными руками и прямой спиной, медленно, прорезая идеальную пудру, покатилась единственная скупая слеза.
- Она несчастный ребенок, который просто нуждался в материнской любви и поддержке. А ты всё время была занята своими светскими приемами и амбициями! Как не посмотрю, в сторону Офелии всегда летели лишь упрёки и холод, - произнёс Освальд. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости, но он говорил тихо, боясь нарушить ту хрупкую тишину, что повисла в подвале.
Эстер медленно повернула к нему голову. На её идеально напудренном лице появилась легкая, снисходительная улыбка. Она наконец посмотрела мужу прямо в глаза, и от этого взгляда веяло арктическим холодом.
- Это было для её же блага. А ты можешь похвастаться достаточной отцовской любовью, Освальд? - её тон был обманчиво мягким. - Может, Мортиша и пошла в тебя своим легкомыслием и этой нелепой, мягкой душой... Но Офелия не такая. То, что с ней сейчас, это лишь временные трудности. Надлом, а не основа её характера. Она девочка сильная, со всем справится. Офелия ворон, Освальд, как и я. Её внутренняя сила необъятна, темна и глубока. Ей лишь нужно помочь её обуздать.
- Вот оно как... Вороны значит, - горько усмехнулся Освальд, качая головой. - А мы с Мортишей, значит, просто бесполезные, слабые голубки, верно?
Эстер проигнорировала эти слова, словно их и не было. Она снова перевела взгляд на Офелию, подбородок вздернулся чуть выше.
- Если ты принимаешь позицию бездействия и предпочитаешь лишь заламывать руки от жалости, то можешь убираться отсюда. Фрампы не терпят слабаков в своих рядах.
- Я забуду эти слова только ради наших девочек, Эстер, - процедил Освальд, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. - Но если ты не прекратишь издеваться над дочерью, я приму меры, уж поверь мне. И тогда мне будет абсолютно плевать на твою одержимость фамильным статусом и безупречным именем.
Эти слова прозвучали как тяжелая точка. Освальд резко развернулся. Перед тем как скрыться на лестнице, он бросил последний, полный боли взгляд на сгорбленную фигуру Офелии, скованную цепями на холодном полу. Тем временем старый шаман сделал знак своему помощнику присмотреть за девушкой, а сам подошёл к Эстер.
- Что с ней? Я слушаю, - требовательно, без лишних прелюдий спросила она.
- Боюсь, мадам, инструментами психологии мы далее бессильны.
- В каком смысле?
Мужчина полез во внутренний карман черного пиджака и достал небольшую деревянную иглу, которую они использовали в начале ритуала, аккуратно завернутую в белоснежный платок. Он развернул ткань. Белый хлопок был усеян въевшимися, красно черными пятнами.
- В ней кровь демона, - мрачно констатировал старик.
Эстер издала короткий, нервный смешок, скрестив руки на груди.
- Что за бредни? Эти сказки на ночь можете рассказывать своим внукам, а не мне.
- Нет, я говорю не о библейских демонах из ада, миссис Фрамп. Я говорю о нём.
Эстер замерла. Вся её спесь на секунду испарилась.
- Аргус?
- Именно. Её детский разум изначально был слишком уязвим, она не умела блокировать своё сознание от постороннего вмешательства. Он выбрал её как сосуд, как идеальную жертву, и несколько лет потихоньку, капля за каплей, просачивался в её мысли. Он не заставлял её творить то, что она сделала. О нет, он действовал тоньше. Он лишь снял замки с её собственных темных желаний, обид и зависти, которые она так старательно прятала внутри. Поэтому все её решения и творения сделаны не руками Аргуса, а ней самой. Он не управлял ней, а лишь дал возможность быть полностью собой.
- Но каким образом, если Аргус мёртв?! - прошипела Эстер, нервно оглядываясь на дочь.
- Не стоит забывать, что он кошмар в чистом виде, а не просто изгой. Физическая смерть ему не страшна, даже спустя четыреста лет. Я не знаю, как именно он нашел лазейку, но у него получилось. Почему он выбрал именно Офелию тоже загадка. Но какие бы планы он ни строил, он медленно, но уверенно приближается к своей цели, дергая вашу девочку за ниточки.
- Что же нам делать? - голос Эстер впервые дрогнул.
- Я смог вскрыть её намертво запертое сознание и вычерпать немного той черноты, что душит её изнутри. Но дальше... дальше она может помочь себе только сама. Ей нужно научиться возводить ментальные щиты, контролировать свой разум так, чтобы никто не мог проскользнуть в её мысли. Только тогда ниточки оборвутся, и Аргус потеряет свою марионетку.
- С этим мы справимся, - быстро взяла себя в руки Эстер, её глаза снова стали холодными и расчетливыми.
- Будьте предельно аккуратны. Её разум расколот на части, она борется сама с собой. Ей нужно собрать себя заново. И главное - убрать эту слабохарактерность, которая делает её уязвимой.
Эстер заострила взгляд, метнув в старика молнию.
- Моя дочь не слабохарактерная!
- Прошу прощения, мадам, - старик склонил голову, признавая её авторитет.
Он развернулся и медленно пошел обратно к Офелии. В этот момент из тени коридора бесшумно вынырнул Мартис и приблизился к Эстер.
- Мортиша у себя? - спросила она, не поворачивая головы.
- Да, миссис Фрамп.
- Как она?
- Плачет, мадам. Всё время повторяет, что у неё не было выбора в башне. Либо Гомес, либо Айзек.
Эстер закрыла глаза на долю секунды, принимая жестокое решение.
- Поставьте мальчику могилу. Как полагается, из хорошего камня, прямо возле Селены. Пусть упокоются с миром вместе.
- А тело? - тихо уточнил дворецкий.
- Тело оставьте там, где Мортиша с Гомесом его закопали, - отрезала Эстер, и в её голосе не было ни капли сожаления. - Ни к чему полиции знать лишнее. Пусть для всего мира Айзек навсегда останется пропавшим без вести после взрыва.
- Хорошо, мисс.
Тем временем шаман снова опустился на корточки перед Офелией. Девушка сидела всё в той же позе, но теперь её взгляд был прикован к одной невидимой точке в самом низу каменной стены. Она дышала, на удивление, уже ровно. Её указательные пальцы на обеих скованных руках мерно, ритмично двигались из стороны в сторону, словно маятник. В её стеклянных глазах отражались языки пламени и старая часовня Яго.
- Тик... так... - шептала Офелия пересохшими губами. - Тик... так... тик... так. А потом... бабах! - она резко дернула руками, цепи лязгнули, имитируя взрыв, унесший жизнь Айзека.
- Детка, мне пора идти, - старик осторожно дотронулся до её плеча. - Твоя задача теперь постараться научиться контролировать свой разум. Выстроить стены. Сделать так, чтобы всё плохое покинуло твоё тело. Мы вылечим тебя. Обещаю.
Офелия замерла. Движение пальцев прекратилось. Она медленно повернула голову к шаману. По её грязным, впалым щекам всё ещё текли слёзы боли и скорби, ком стоял в горле, мешая дышать, но вдруг её губы дрогнули и растянулись в неестественно широкой, пугающей улыбке. Она начала тихо, с надрывом смеяться, нервно колупая ногтем сбитые в кровь костяшки пальцев.
- Удачи, - произнесла она. Одно короткое слово, но оно прозвучало совершенно другим тоном: глубоким, насмешливым, полным абсолютного, ледяного превосходства. В этом слове будто не было Офелии.
Старик отшатнулся, по его спине пробежал холодок. Он всмотрелся в её лицо с непониманием и нарастающим ужасом. Ему на секунду показалось, что из-за этих заплаканных, красных глаз на него смотрит древнее зло.
- Аргус?... - прошептал шаман.
Офелия запрокинула голову и заливисто рассмеялась. Смех отражался от каменных стен подвала какофонией безумия.
- Что? - она опустила голову, шмыгнула носом, как обиженный ребенок, но улыбка осталась приклеенной к лицу. - Дядь, у вас, похоже, уже маразм. Аргус? Серьезно? И вы собираетесь меня лечить? - Она наклонилась чуть вперед, насколько позволяли цепи, и прошептала с ядовитой, безумной искрой во взгляде: - Успехов.
Взгляд девочки, которая ещё десять минут назад умоляла о помощи и корчилась от мук совести, сейчас светился чистым, неразбавленным безумием. Она была сломана из-за произошедших событий, разделив её разум на несколько частей.
***
Тяжелые двустворчатые двери огромного конференц-зала с глухим эхом распахнулись под напором Эда. Он шагнул внутрь и инстинктивно замер. Помещение тонуло в густой, бархатной темноте, и лишь в самом центре, прямо над сценой, горели два потолочных прожектора. Они пробивали мрак прямыми, ослепительно-белыми столбами света, превращая происходящее на помосте в безумную театральную постановку.
Увидев то, что находилось в центре этого светового пятна, Эд впал в ступор. Прямо посреди сцены стояла абсолютно новая, сияющая глянцем белоснежная ванна, до середины наполненная водой. А внутри нее, раскинув руки по бортикам, лежал Айзек. Его длинные ноги в мокрых брюках были согнуты в коленях, голова запрокинута назад, опираясь на холодную эмаль. Черная шелковая рубашка насквозь промокла и теперь второй кожей облепляла его тело; она была расстегнута до самой середины груди, обнажая то, что делало его живым и мертвым одновременно. Под пеленой влаги, совершенно не реагируя на неё, мерно и безупречно работало его механическое сердце. Шестеренки тускло поблескивали в свете прожектора, отбивая свой идеальный, металлический ритм. Густые темные кудри Айзека, контрастными влажными змеями разметались по белому краю ванны и бледному лбу. Он лежал с закрытыми глазами, не шевелясь, всецело отдаваясь этой странной изоляции и тишине, которую только что грубо нарушил Эд.
- Мать твою, Айзек!.. - в искреннем недоумении воскликнул Эд, нервно приглаживая волосы рукой. Его голос дрогнул, сорвавшись на хриплый смешок, нарушивший акустику пустого зала.
Он медленно пошел между рядами пустых кресел, поднялся по ступенькам на сцену и подошел вплотную. Айзек даже не пошевелился. Ни один мускул на его спокойном, почти скульптурном лице не дрогнул. Он продолжал лежать в той же позе, словно погруженный в транс. Эд тяжело вздохнул и опустился на край ванны, прямо у ног парня.
- Это так безумные гении нынче черпают вдохновение для своих творений? - Эд обвел взглядом странную инсталляцию. - Где ты вообще взял ванну?
- Одолжил в магазине напротив, - медленно, лениво, с легкой хрипотцой в голосе произнес Айзек. Глаза он так и не открыл.
- И решил устроить здесь театральную постановку одного актера? - Эд чуть склонил голову, глядя на мерно бьющийся под мокрой черной тканью механизм. Он до сих пор ловил себя на мысли, что не может до конца привыкнуть к этому зрелищу. - Вода же ледяная. Не боишься, что твой мотор заклинит от таких экспериментов?
- Мое сердце не ржавеет и не дает сбоев, Эд. Я сделал его идеальным, - спокойно отозвался Айзек, чуть поведя плечами, отчего по глади воды пошла легкая рябь. - А холодная вода... она глушит внешний шум. Оставляет только сухой ритм шестеренок внутри меня. Это помогает очистить разум.
- Мог бы просто надеть наушники или закрыться в мастерской, как все нормальные сумасшедшие ученые, - усмехнулся Эд.
- В мастерской слишком тесно для мыслей. А здесь идеальная акустика. И абсолютная пустота, - уголок губ Айзека дрогнул в едва заметной, отстраненной полуулыбке. - К тому же, я знал, что ты найдешь меня даже в этой пустоте.
- Ты неисправим... - Эд покачал головой, и на его лице мелькнула слабая улыбка.
Его рука плавным, заученным движением скользнула во внутренний карман пиджака.
- Угадай, что я принес? - спросил Эд, стараясь придать своему голосу привычную хитро-довольную интонацию.
Эти слова сработали как триггер. Айзек мгновенно открыл глаза. Холодные, цепкие, они сверкнули в свете прожектора, и он резко повернул голову в сторону друга.
- Ты уже доделал стабилизатор? - в его ровном голосе прорезался неподдельный, почти хищный интерес.
- На удивление, мне удалось закончить его быстрее, чем обычно, - Эд слегка пожал плечами.
Айзек тут же вытянул руку, раскрывая ладонь, сгорая от нетерпения заполучить драгоценный N0.
Эд усмехнулся, глядя на эту требовательную ладонь, и чуть приподнял бровь.
- А «пожалуйста»?
- Я никогда не говорю «пожалуйста», - мягким тоном, не моргая и не сводя с друга пронзительных глаз, протянул Айзек. В этом был весь он - непреклонный, погруженный лишь в свои механизмы.
Эд лишь коротко вздохнул. Эд достал из кармана стабилизатор - крошечный, но безупречно собранный механизм, стоивший ему бессонных ночей, - и бережно вложил его в мокрую ладонь парня. Айзек восхищённо смотрел на эту крошечную, но колоссально важную деталь, недостающий пазл его будущего творения. Он аккуратно взял стабилизатор N0 двумя пальцами и поднял высоко вверх, прямо к лучу прожектора. Металл холодно сверкнул, и на бледном, мокром лице Айзека медленно расползлась редкая, довольная улыбка. В этот момент для него перестал существовать весь остальной мир.
- Прекрасная работа, - с наслаждением, не отрывая взгляда от N0, произнес Айзек.
Эд молча наблюдал за ним с улыбкой, сидя на краю ванны. Он опустил левую руку в воду, почувствовав, насколько она была холодной, и легонько похлопал Айзека по мокрому колену. Но вместо того, чтобы сразу убрать ладонь, Эд вдруг задержал её. Его пальцы сжались чуть крепче, чем требовал обычный дружеский жест. В этом долгом прикосновении было что-то отчаянное и тяжелое, словно Эд пытался заякориться, удержать этот момент в руках.
Затем он медленно отнял ладонь от колена друга и резко вздернул правую руку. Рукав пиджака скользнул вверх, оголяя тяжелые наручные часы. Стрелки неумолимо бежали вперед. Эд уставился на циферблат, и из его груди вырвался тяжелый, рваный вздох.
- Ладно, - произнес он, поднимаясь, - мне пора, я пошел к себе.
Он попытался натянуть на лицо привычную ухмылку.
- Удачи...
Голос Эда, звучавший ещё мгновение назад бодро и весело, вдруг дал едва уловимую трещину. Он надломился. Слова прозвучали глухо, совершенно по-чужому. Но Айзек его уже не слышал. Он полностью проигнорировал эти странные интонации, не заметил тяжелого, полного тоски взгляда друга. Завороженный, Айзек продолжал любоваться идеальным N0 на просвет, в мельчайших деталях представляя, как этот механизм скоро оживет в его часах. Его собственное механическое сердце под водой сделало очередной безупречный, равнодушный удар. Эд развернулся и, выпрямив плечи, пошел прочь, медленно растворяясь в густой темноте пустого зала, тихонько присвистывая.
***
Айзек не стал долго задерживаться в ледяной воде после ухода Эда. Тишина огромного зала больше не приносила того абсолютного, стерильного спокойствия - она была отравлена странным послевкусием чужой, невысказанной тоски. Полежав в остывающей ванне ещё минут десять и вслушиваясь в сухой стук собственных шестеренок, он грациозно, без единого лишнего всплеска поднялся и вернулся в свою берлогу.
Его апартаменты, превращенные в мастерскую, встречали привычным полумраком и запахом жженого металла, канифоли и крепкого черного кофе. Это был храм одержимого гения, где царил абсолютный, но строго выверенный творческий хаос. Каждая деталь здесь имела свой скрытый смысл. Желтоватые листы чертежей, графики и безумные зарисовки покрывали стены словно чешуя, валялись на темном паркете и застилали все свободные поверхности.
Зайдя в помещение, Айзек даже не подумал сменить насквозь промокшую одежду. Мокрая черная шелковая рубашка тяжело липла к плечам, очерчивая рельеф мышц и контуры тихо гудящего механического сердца. Ледяная влага его совершенно не волновала. Он лишь небрежно перехватил с темного кожаного дивана грубое полотенце и, бросив его на голову, быстрыми, резкими движениями вытер намокшие на затылке темные кудри. Капли воды блестели на его острых скулах и ключицах, но взгляд, холодный и сфокусированный, уже был прикован к рабочему столу. Все его мысли пульсировали в одном ритме с незаконченным механизмом. Чем быстрее он начнет, тем быстрее сможет перейти к следующему, самому пугающему и ответственному этапу.
Отшвырнув полотенце обратно на диван, Айзек сгреб со стола стопку нужных бумаг. Не церемонясь, он опустился прямо на пол. Раскинув ногами ненужные старые наброски, он начал раскладывать новые листы в строгой, понятной лишь ему последовательности. Каждый этап создания «Ревайнда» - механизма, способного буквально вывернуть реальность наизнанку и сломать линейное время, - был зарисован и описан до мельчайших формул, чтобы не допустить ни единой погрешности. В играх со временем ошибки не прощаются.
Закончив, Айзек выпрямился во весь свой немалый рост. Застыв над разложенными листами, словно творец над картой новой вселенной, он погрузился в свои мысли. Густые брови сошлись на переносице, взгляд стал острым, как лезвие скальпеля. Он медленно обводил глазами каждый бумажный квадрат, мысленно собирая механизм воедино, периодически переводя взгляд на холодный металл деталей, уже готовых и разложенных на дубовом столе. Но на последних двух листках его темные глаза остановились и замерли. Айзек глубоко, прерывисто выдохнул. Его грудная клетка тяжело поднялась под мокрым шелком. Он осознал, что этот этап уже пугающе близко. Проблема заключалась в том, что даже гениальный Айзек не был до конца уверен в реальности задуманного - на практике законы физики так еще никто не ломал. Именно из-за этого парализующего этапа они с Эдом в школьные годы забросили чертежи «Ревайнда». Путешествие по другим мирам, разрыв пространственно-временной ткани... Звучит как бред окончательно свихнувшегося ума, не так ли?
Но Айзек не привык опускать руки. Дело начато, и пути назад нет. Отступать - значит признать свою слабость. Он решительно отодвинул тяжелый деревянный стул и сел за рабочий стол. Умостившись на сиденье, он по привычке поджал одну ногу под себя - так ему было удобнее балансировать над мелкими деталями. Из нагрудного кармана влажной рубашки он бережно, двумя пальцами, извлек маленький стабилизатор N0. Айзек положил его на сукно стола так осторожно, словно это была капсула с антиматерией, боясь лишний раз выдохнуть в сторону детали. Эта вещь существовала в единственном экземпляре, и цена её создания была слишком высока.
Идеально отполированный корпус для часов уже тускло поблескивал в свете настольной лампы. Оставалось самое сложное - собрать микроскопическое внутреннее наполнение и придать форму последним связующим элементам. Айзек с головой ушел в работу. Гул ночного города и шум дорог за окном моментально перестали для него существовать. Вселенная сузилась до размеров яркого конуса света над столом.
В уголках губ он зажал тонкий металлический напильник, перехватывая его зубами каждый раз, когда нужно было освободить руки для опила. Его длинные, изящные пальцы мягко брали специальную кисточку, сметая сверкающую металлическую пыль с шестеренок. Он щурился, поднося микроскопические детали ближе к теплому свету лампы, внимательно и придирчиво осматривая каждый миллиметр со всех сторон. Всё должно было быть абсолютно идеальным. Движения его рук были гипнотически уверенными, плавными, без малейшего намека на дрожь. Сейчас не было ни прошлого, ни Аргуса, ни сомнений. Был только Айзек и тихий, покорный ему металл.
Спустя четыре часа непрерывной, ювелирной работы Айзек откинулся на спинку тяжелого стула. Он глубоко, прерывисто выдохнул и медленно провел обеими руками по лицу, а затем пригладил волосы назад, пропуская густые темные пряди сквозь длинные пальцы. Черная шелковая рубашка, ещё недавно насквозь промокшая, уже полностью высохла от тепла его тела, покрывшись лишь легкими заломами. Его руки замерли, сцепленные на затылке. Прикусив нижнюю губу, Айзек с затаенным торжеством рассматривал то, что у него получилось.
В свете теплой настольной лампы крошечный стабилизатор N0 гордо и угрожающе блестел на своем положенном месте. Золотистые и стальные шестеренки выстроились в идеальный ряд, ожидая своего часа. Это было прекрасно. Но рядом, на зеленом сукне стола, лежала россыпь микроскопических связующих деталей. Взять их пальцами, не повредив хрупкую резьбу, было физически невозможно - требовался тонкий технический пинцет. Взгляд Айзека лихорадочно заметался по заваленной чертежами поверхности, скользнул по ящикам, но нужного инструмента нигде не было. Айзек резко поднялся, возвышаясь над столом, и хищно осмотрел свой рабочий хаос. Безрезультатно.
- Как я мог забыть о пинцете, когда сейчас он самая необходимая вещь? - вслух, с ноткой холодного раздражения на самого себя, произнес Айзек в пустоту комнаты.
Оставлять работу на этой стадии было невыносимо, и он принял единственно верное решение - пока не слишком поздно, наведаться к Эду. Уж в лабораториях его компании этот чертов инструмент просто обязан был быть. Айзек не стал переодеваться. Он лишь сунул босые ступни в черные тканевые тапочки, не глядя сдернул с вешалки свой длинный, струящийся черный шелковый халат и, накинув его прямо поверх рубашки, вышел из апартаментов.
Оставив незаконченный шедевр за закрытой дверью, он направился к лестнице. Айзек переступал через ступеньку, двигаясь стремительно и бесшумно, как тень. Преодолев пять этажей пешком, добравшись до десятого, он даже не сбил дыхание. Никакой одышки, ни капли пота на бледном лбу, ни намека на усталость - его механическое сердце билось всё в том же идеально ровном ритме.
Сразу за пролетом перед ним открылась развилка пустых офисных коридоров. Память его не подвела: он четко помнил свой первый визит и путь до кабинета Эда. Повернув налево, Айзек быстрым, размашистым шагом направился по длинному коридору. Полы черного халата развевались за его спиной, словно крылья ворона.
Внезапно в абсолютной тишине спящего здания раздался встревоженный женский голос. Время было далеко за полночь, этажи должны были быть абсолютно пустыми, и этот звук заставил Айзека чуть замедлить шаг. Голос доносился именно из того крыла, куда он направлялся. Плавно завернув за угол, он увидел женский силуэт возле массивной двери в кабинет Эда. Это была его секретарша. Девушка нервно переминалась с ноги на ногу и настойчиво, но робко стучала костяшками пальцев по темному дереву.
- Господин Стиланс! Господин Стиланс, откройте, у вас всё хорошо? - она старалась говорить профессионально и ровно, но предательская дрожь в голосе выдавала нарастающую панику.
Услышав тихие шаги за спиной, она резко обернулась и, заметив высокую, мрачную фигуру Айзека в черном шелке, испуганно сделала шаг назад от двери.
- Что-то случилось? - абсолютно флегматично, не меняясь в лице, поинтересовался Айзек. Он лишь слегка приподнял изящную бровь, не понимая, к чему эта суета.
- Нет... просто обычно босс уходит по пятницам с работы пораньше, чтобы проведать дочь, - девушка нервно сглотнула, кутаясь в кардиган. - Но мне он сказал, что сегодня почему-то задержится. И вот... он уже четвертый час сидит в кабинете, запершись, и не отвечает.
- Значит, появились неотложные дела. Он же вас предупредил, - холодная, математическая логика Айзека не оставляла места для человеческой эмпатии. - Зачем устраивать панику на ровном месте и мешать ему работать?
- Видимо, вам не всё известно, раз вы так спокойны, мистер Найт, - вдруг строго и колюче ответила девушка. Задержав на Айзеке долгий, режущий взгляд, в котором читалось осуждение, она развернулась и быстро зашагала прочь по коридору, оставив его одного.
Айзек проводил её спину ледяным взглядом, качнул головой и, подойдя вплотную к двери, громко и уверенно постучал.
- Эй, трудоголик, мне-то хоть откроешь? - бросил он с легкой, почти дружеской усмешкой.
В ответ лишь густая, мертвая тишина. Айзек нахмурился. Он постучал снова, уже настойчивее.
- Чем это ты там так занят, что оглох?
После второго игнора тон Айзека неуловимо изменился. Усмешка исчезла, уступив место раздражению. Шутки кончились, у него стыли детали на столе.
- Молчать вздумал? - голос Айзека стал низким и опасным. - Если не откроешь эту чертову дверь, я открою её сам. Даю тебе последний шанс, Эд.
И снова лишь глухая тишина в ответ.
«Вот же ж... играться со мной вздумал, когда мне совершенно не до этого», - мысленно прорычал Айзек. Он шумно выдохнул через нос, подавляя вспыхнувший гнев, который мешал ему мыслить ясно.
Выждав для приличия еще пару секунд, он понял, что разговоры бесполезны. Айзек чуть отступил назад и с пугающей, нечеловеческой силой впечатал подошву в район замка. Раздался оглушительный треск. Тяжелая дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о внутреннюю стену, а на дорогой ковер посыпалась белая гипсовая пыль и щепки от вырванного с корнем механизма.
Огромный кабинет встретил Айзека темнотой. Лишь холодный неоновый свет уличных вывесок пробивался сквозь панорамные окна, рисуя на полу длинные искаженные тени. Айзек обвел взглядом пустой рабочий стол, за которым прошел их первый после разлуки разговор. Но никого не было. Зато в самом конце кабинета он заметил закрытую дверь, ведущую в личный уголок. Из узкой щели у самого пола пробивалась полоска теплого желтого света. И оттуда доносилась музыка. Бархатный, тягучий голос Элвиса Пресли пел «Can't help falling in love». Мелодия плыла по пустому темному офису, создавая жутковатый, сюрреалистичный контраст с выбитой дверью и витающей в воздухе пылью. Эта песня была до боли знакома Айзеку. Она мгновенно всколыхнула внутри коктейль из приятных и ужасных воспоминаний, которые он так старательно топил в работе. Каким же воспоминанием станет этот момент?..
Айзек стремительно, чеканя шаг, пересек кабинет и подошел к закрытой двери. То, что Эд заперся там, наслаждаясь музыкой и полностью игнорируя его стук, вывело Айзека из равновесия.
- Ты решил себе концерт устроить?! - грозно, с металлом в голосе произнес он, почти вплотную наклонившись к деревянному полотну.
Пластинка за дверью резко заскрипела и замолкла. Игла соскочила.
- Да так... решил немного расслабиться. Отдохнуть, - раздался из-за двери голос Эда. Он сопровождался нервным, натянутым смешком, но Айзек уловил, как этот смешок неестественно дрожит и ломается на высоких нотах. - Много времени провел над созданием стабилизатора... Устал.
- Вот оно как, - процедил Айзек. - Поэтому решил игнорировать меня?
- Нет, я... я просто не слышал из-за музыки. А ты... стучал?
- В это трудно поверить, но поначалу да. Стучал, - ядовито ответил Айзек. - Но, видимо, мое редкое проявление уважения к чужим личным границам здесь не ценится.
- Извини. Ты... ты что-то хотел? - запинаясь говорил Эд.
- Я буду и дальше как идиот общаться с куском дерева, или ты дашь мне войти?
- Ой... у меня тут... полный беспорядок, Айзек. Зайди... зайди чуть позже, ладно?
- Ты так вежливо прогоняешь меня?
- Нет, я просто...
- Открывать будешь? - жестко, теряя последние капли терпения, перебил его Айзек.
В ответ повисло тяжелое, вязкое молчание, прерываемое лишь тихим статическим шипением остановленного проигрывателя.
- Не будешь... - абсолютно спокойно, мертвым тоном констатировал Айзек, отвечая сам себе. - Хорошо. Значит, я ухожу.
В ту же секунду за дверью дрогнула рука Эда, и пластинка снова заиграла, заливая комнату меланхоличным мотивом. Это стало последней каплей. Айзек не ушел. Лицо его превратилось в бесстрастную, непроницаемую маску. Ни злости, ни раздражения - лишь абсолютный холод. Он сосредоточился. Воздух вокруг него словно уплотнился. Айзек сделал короткий, резкий взмах рукой, даже не коснувшись поверхности.
Дверь не просто выбило. Она с оглушительным треском сорвалась с петель, не выдержав направленной мощи, и тяжелым пластом рухнула на пол прямо перед ним. Взметнулось облако серой пыли. Айзек плавно перешагнул через поверженную преграду, заходя в залитую светом комнату. Вторым, небрежным взмахом кисти он вырвал крутящуюся пластинку прямо из проигрывателя и с силой швырнул её в стену. Черный винил со звонким хрустом разлетелся на десятки острых осколков, оборвав песню на полуслове.
Пыль медленно оседала. Айзек замер посреди комнаты. На его красивом, бледном лице не дрогнул ни один мускул. Оно оставалось идеально сдержанным, невозмутимым и пугающе спокойным, потому что блестящий, логичный разум Айзека просто отказывался обрабатывать и складывать воедино ту картину, которая сейчас предстала перед его глазами.
Эд резко вскочил с глубокого кожаного кресла, нервно одергивая пиджак, и сделал нерешительный шаг навстречу Айзеку. В воздухе всё ещё кружила серая пыль от выбитой двери, оседая на плечах его черного шелкового халата.
- И как это понимать? - голос Айзека звучал низко, почти шепотом, но в этой обманчивой тишине звенела сдерживаемая, первобытная ярость.
- Я же объяснил тебе. Просто... хотел побыть один, отдохнуть, - Эд попытался улыбнуться. Эта улыбка была настолько жалкой, натянутой и дрожащей, что походила на гримасу боли.
- Насидишься один совсем скоро. Когда я на какое-то время покину Ривертон. Уж не переживай, времени на одиночество у тебя будет предостаточно, - чеканя каждое слово, произнес Айзек. - Ты ведь знаешь, чем я сейчас занят, верно?
- Да.
Айзек сделал один медленный, скользящий шаг в сторону Эда. Тот инстинктивно отступил на шаг назад.
- И ты знаешь, что для меня значит «Ревайнд». Знаешь, что в любой момент я могу обратиться к тебе за помощью. За инструментом. За советом. - Айзек сделал еще один бесшумный шаг. Его темные глаза неотрывно, как у хищника, буравили лицо друга. - И тебе именно сейчас, когда мы на пороге невозможного, захотелось уединения и музыки?
Айзек продолжал надвигаться, пока Эд не упёрся поясницей в край маленького стеклянного журнального столика. Услышав глухой стук, Эд нервно, тяжело сглотнул, и его кадык дернулся.
Айзек замер в полуметре от него. Его острый, аналитический ум моментально уловил это крошечное изменение в мимике, этот животный страх в глазах Эда, который боялся не Айзека, а того, что находилось у него за спиной.
Айзек замолчал. Он чуть склонил корпус набок и медленно перевел взгляд за плечо спину. На стеклянной поверхности стола лежал абсолютно безнадежный, жуткий натюрморт: наполовину пустой стакан с виски, старая потертая фотокарточка, смятый тетрадный листок, черная ручка и... тяжелый металлический револьвер, холодно поблескивающий в полумраке. Айзек плавно вернулся в исходное положение. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, лишь слегка приподнялись изящные черные брови.
- Это что? - ледяным тоном спросил он.
Глаза Эда лихорадочно забегали. Дрожащая улыбка окончательно спала с его лица, оставив лишь пепельную бледность.
- Слушай, Найт, давай ты... - старался ровно и уверенно говорить Эд, опустив взгляд и подняв руку в сторону выбитой двери.
- Что. Это? - строго и властно повторил Айзек, отрезая любые оправдания.
Эд открыл рот, но не смог издать ни звука. Айзек не собирался дожидаться ответа. Он протянул руку, твердо взял Эда за плечо и небрежно, но с непреодолимой силой отодвинул его в сторону, открывая себе путь к столу. Грациозно присев на корточки, так, что полы черного халата разметались по ковру, он сначала взял в левую руку тяжелый пистолет, а в правую - исписанный листок.
- «...Хочу встретить свою дочь на небесах, чтобы она не испугалась, когда придет её день оказаться там...» - Айзек читал вслух. Его голос был ровным, лишенным интонаций, словно он зачитывал сухой математический отчет, но каждое слово падало в комнату как свинцовая гиря. - «Я буду её глазами на том свете, её проводником. По моей вине у неё такая судьба. Прости, доченька, папа тебя очень любит и будет ждать тебя».
Дочитав последнее слово, Айзек положил листок обратно на стол и медленно поднялся в полный рост. Пистолет всё ещё был в его руке. Он перевел тяжелый, немигающий взгляд на Эда. Тот стоял, прикрыв рот сжатыми пальцами, сгорбившись, словно нашкодивший ребенок, ожидающий заслуженного удара.
- Ты умереть собрался? - сухо, почти с научным любопытством спросил Айзек.
- Отдай, - ровно проговорил Эд, вытягивая руку вперед. - Пожалуйста, Айзек.
Айзек не отвел взгляда. Не моргая, глядя прямо в покрасневшие, полные боли глаза друга, он большим пальцем плавно откинул барабан револьвера и прокрутил его. Щелчок показался оглушительным. Одним резким движением кисти Айзек перевернул оружие.
Звяк. Звяк. Звяк.
Тяжелые свинцовые пули одна за другой посыпались на пол, со звоном раскатываясь по паркету. Опустошив барабан, Айзек с щелчком захлопнул его и, взяв револьвер за дуло, протянул рукоятью вперед.
- Держи.
Эд даже не посмотрел на оружие. Обойдя застывшего Айзека, он тяжело, как подкошенный, рухнул обратно в кресло и закрыл лицо обеими руками.
Айзек молча наклонился, положил бесполезный кусок металла обратно на стекло журнального столика и опустился в соседнее кресло рядом. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим, безупречным тиканьем механического сердца под черным шелком рубашки Найта.
Разум Айзека лихорадочно работал. Факты не сходились. Уравнение было неверным.
- Наша первая встреча после тридцати трех лет разлуки прошла в твоем кабинете, - первым разрезал тишину Айзек. Его голос был спокойным, но в нем появилось легкое напряжение. - У тебя на столе я увидел это семейное фото. Ты, твоя жена и мальчик. Почему в записке ты пишешь о дочери?
Эд медленно убрал руки от лица. По его щекам блестели мокрые дорожки.
- На фото моя дочь, Айзек. А не мальчик, - Эд криво, с бесконечной нежностью улыбнулся сквозь слезы, глядя на лежащую на столе старую карточку. - Это старый снимок. Почти все почему-то всегда думают, что это мой сын. Но она просто всегда любила повторять мой стиль. Мальчишеские футболки, безразмерные кепки...
- Что с ней? - перебил его Айзек, фокусируясь на главном. - Раз ты собрался идти «ждать её прихода» там?
- Сердечная недостаточность. Почти такая же, как была у тебя, - Эд поднял на него полные боли глаза. - Только я знаю причину возникновения этой болезни у моей девочки. И от этого ненавижу себя ещё больше.
- Что за причина?
Эд судорожно вздохнул, собираясь с силами для самого страшного признания.
- После твоей смерти... я взял чертежи. И я собрал ту самую машину, которую ты придумал для выкачки силы из изгоев. Мне хотелось избавиться от своего дара. Хотелось стать нормальным, полноценно жить среди людей, не скрываться, не выделяться. Я хотел построить своё будущее здесь, в Ривертоне, как обычный человек.
- Но? - Айзек подался чуть вперед.
- Я избавился от силы. Машина сработала, - Эд зажмурился, и из-под его век выкатилась новая порция слез. - Но она выжгла что-то внутри. Моё ДНК сломалось на клеточном уровне. И это сказалось на дочери. Врачи давали надежду... Мы шесть лет боролись с судьбой, цеплялись за каждый шанс, она жила. Но сегодня врачи опустили руки. Сказали, что лечение больше невозможно. Сердце не выдерживает нагрузки. У нее осталось от силы пару дней.
Эд больше не мог сдерживаться. Его плечи затряслись в глухих, отчаянных рыданиях. Он снова уронил голову на руки.
- Ни за что не прощу себе этого... - захлебываясь слезами, бормотал он. - За мою трусость, за мои желания теперь расплачивается моя невинная дочь...
Айзек застыл. Его идеальная осанка стала почти каменной. Слишком много информации разом обрушилось на его выверенный, холодный мир, бросив в ступор. Кровоточащая рана Эда, которую тот носил в себе всё это время. Тот факт, что чертежи сработали, и Эд стал человеком. И самое страшное - осознание того, что его изобретение, его гениальная мысль стала машиной убийства, которая сначала погубила его собственную жизнь, а теперь медленно высасывает жизнь из дочери его лучшего друга. Механическое сердце в груди Айзека, казалось, сделало тяжелый, болезненный удар. Он протянул руку и медленно взял со стола предсмертную записку Эда. Длинные бледные пальцы скомкали бумагу, сжав её в плотный комок.
- Я сделаю ей сердце, - ровно, как неоспоримый факт, произнес Айзек.
Эд вздрогнул. Он поднял заплаканное, искаженное горем лицо и непонимающе посмотрел на друга.
- Что?...
- Дай мне сутки, - Айзек перевел на него свой пронзительный, темный взгляд, в котором сейчас не было ни капли холода - только стальная, абсолютная решимость. - Всё будет сделано вовремя. На этот раз, Эд, я не опоздаю.
- Зачем тебе это? - прошептал Эд, боясь поверить в услышанное.
- Затем, что я хочу успеть спасти хоть чью-то жизнь, - жестко ответил Айзек.
- И ты решил, что мой ребенок это отличный вариант для твоего эксперимента?! - в голосе Эда вдруг прорезались истеричные, защитные нотки.
Айзек не шелохнулся. Он смотрел на сломленного друга не отрываясь.
- Ты мне не доверяешь?
Эд заглянул в эти темные глаза. И за внешней надменностью, за коркой льда он увидел абсолютную, непоколебимую преданность. Айзек не предлагал эксперимент. Айзек предлагал помощь, жизнь.
- Доверяю... - тихо, но с зарождающейся искрой уверенности выдохнул Эд.
Внутри него словно лопнул нарыв, выпуская боль и впуская сумасшедшую, дикую радость от предложенной помощи. Пусть для всего мира Айзек выглядит черствым, грубым, самовлюбленным и невыносимо жестоким социопатом. Но Эд знал правду: это механическое сердце, выкованное из холодного металла, было мягче, преданнее и человечнее любого живого.
(ТикТок фф эдиты: @shiwwwwwwt1)