Линия адреналина

«Каэль»

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как бешеное биение сердца в груди постепенно замедляется.

Мелисса сопела мне в плечо, и её теплое, расслабленное тело было лучшим доказательством того, что мир не рухнул.

Хотя должен был.

Я, Каэль Моретти, человек, который гордился своим ледяным самообладанием, только что брал женщину со сломанной ногой, наплевав на все медицинские предписания и здравый смысл.

Если бы об этом узнал врач, он бы счел меня психопатом. Но глядя на то, как Мел уютно устроилась в моих руках, я понимал — я бы повторил это снова.

— Десять минут истекли, — негромко произнес я, хотя меньше всего на свете хотел двигаться. — Ангел, нам нужно заняться твоей ногой. Если гипс размокнет изнутри, начнется раздражение, и тогда нам точно придется ехать в больницу, чего я очень хочу избежать.

Мелисса что-то недовольно пробормотала, теснее прижимаясь к моему боку.

— Еще пять минуточек, Кай... мне так хорошо.

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается несвойственная мне мягкость. Но дисциплина взяла верх. Я аккуратно высвободился из её объятий и сел на край кровати.

Мое тело всё еще гудело, а на спине, я уверен, остались четкие отметины от её ногтей — сувениры нашей маленькой катастрофы на озере.

Я натянул боксеры и подошел к шкафу, доставая чистую футболку и свежие полотенца.

— Вставай, Мел. Давай, я помогу.

Я осторожно подхватил её под спину, помогая сесть. Она выглядела сонной, растрепанной и такой соблазнительной в свете вечерних теней, что мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы снова не повалить её на подушки.

— Нужно снять эти мокрые полотенца и посмотреть, насколько всё плохо, — сказал я, опускаясь на колени у изножья кровати.

Я начал медленно разматывать слои ткани, которыми мы пытались спасти гипс. Мои пальцы работали быстро и четко, как на допросе или при сборке оружия, но с той единственной разницей, что сейчас малейшая неосторожность могла причинить ей боль.

Когда последнее полотенце упало на пол, я нахмурился. Гипс сверху был влажным, но, кажется, не размяк окончательно.

— Вроде пронесло, — констатировал я, ощупывая твердую поверхность. — Но оставлять его так нельзя. Придется сушить феном.

Мелисса рассмеялась, откинув волосы назад.

— Серьезно? Могущественный Каэль Моретти будет сушить мой гипс феном? Это видео стоило бы миллионов.

Я поднял на неё взгляд, и в моих глазах вспыхнул тот самый темный огонь, который еще не до конца погас.

— За это видео я бы лично закопал оператора. Но для тебя, ангел, я готов побыть даже парикмахером.

Я принес фен из ванной, включил его на среднюю мощность и принялся за работу.

Теплый воздух наполнял комнату мерным гулом. Мелисса сидела, опершись на руки, и наблюдала за мной с какой-то странной, нежной полуулыбкой.

— О чем ты думаешь? — спросил я, не отрываясь от занятия.

— О том, что ты невыносим, — тихо ответила она. — Сначала ты рычишь на меня из-за этого сидра, потом почти ломаешь кровать, а теперь с таким серьезным видом сушишь мне ногу... Я никогда не знаю, какого Каэля ждать в следующую минуту.

Я выключил фен. В наступившей тишине мой голос прозвучал особенно низко.

— Жди того, который сделает всё, чтобы ты была в безопасности. Даже если для этого мне придется воевать с твоим упрямством.

Я убрал фен и снова сел рядом с ней, накрывая её ладонь своей.

— Мел, я серьезно. Больше никаких озер, никаких мокрых гипсов и никаких прыжков в воду. Завтра приедет врач, осмотрит тебя. И если он скажет, что мы что-то повредили...

— Не скажет, — перебила она, прикладывая палец к моим губам. — Я чувствую себя... живой, Кай. Впервые после той аварии.

— Пойдем в душ, — я встал и протянул ей руки. — Помогу тебе помыться так, чтобы не намочить наш «высушенный шедевр». А потом — спать. Нам обоим нужно набраться сил.

Я подхватил её на руки, чувствуя её легкий вес, и понес в ванную, уже точно зная: я не просто её охранник. Я её тюремщик и её раб в одном лице. И это пугало меня больше, чем любая война кланов.

Я помог Мелиссе устроиться в постели после душа. Она выглядела измотанной, но в её глазах всё еще плескалось то мягкое послевкусие страсти, которое я так бережно пытался сохранить.

Однако слова Адриана, брошенные там, у воды, до сих пор жгли мне нутро. Я не привык оставлять недосказанности, особенно те, что могли пустить трещину в моих отношениях с этой женщиной.

Я сел рядом с ней, прислонившись спиной к изголовью кровати, и накрыл её руку своей.

— Мел, послушай. Я хочу поговорить с тобой о том, что наплел Адриан у озера... — начал я, но она не дала мне закончить.

— Нет, Кай, — она резко перебила меня, и в её голосе прозвучала такая отчетливая, острая просьба, что я на секунду замер.

— Пожалуйста, я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

Она отвернулась, уставившись в стену, и по тому, как напряглись её плечи, по тому, как она судорожно сжала край одеяла, я видел: ей не просто неприятно. Ей больно. Но я совершил ошибку — я решил, что правда важнее её спокойствия.

— Нет, ангел, мы поговорим, — я мягко, но настойчиво коснулся её плеча, заставляя повернуться. — Ты должна услышать это от меня. То, что было раньше, до тебя... всё это осталось там, в другой жизни. Сейчас у меня есть ты, и мне больше никто не нужен. Весь тот шум, все те женщины — они ничего не значили.

Мелисса вдруг горько усмехнулась, и этот звук полоснул меня по нервам. Она подняла на меня глаза, в которых блестели непрошеные слезы.

— Много их было? — спросила она так тихо, что я едва расслышал. — Тех, кто был «до»?

Я замялся, не зная, стоит ли лгать, но её взгляд требовал только правды.

— Много, Мелисса. Да.

— Много... — она повторила это слово, как будто пробовала его на вкус, и оно было горьким. — И их ты тоже трогал? Так же, как меня? Многим ты... говорил что-то подобное? Многих ты целовал в те же места, куда целуешь меня?

Её голос сорвался, и я увидел, как её буквально затрясло. Каждое моё слово, которое должно было успокоить, на деле вонзало в неё новый нож.

Я смотрел на её искаженное болью лицо и понимал, что веду себя как последний кретин. Я пытался очистить совесть, а в итоге заставлял её представлять меня в руках других женщин.

— Мел, это было совсем не так... — я попытался придвинуться, чтобы обнять её, но она инстинктивно отстранилась.

— Не надо, Кай. Пожалуйста. Ты хотел поговорить?

Я почувствовал, как в комнате резко стало нечем дышать. Мелисса смотрела на меня в упор, и в её взгляде не было страха — только обжигающая, невыносимая боль, смешанная с горечью.

— Давай поговорим, Кай!

Она рывком приподнялась, игнорируя тяжелый гипс, и её палец с силой ткнул в собственную ключицу, затем опустился к груди, прямо там, где ещё десять минут назад горели мои поцелуи.

— Ты Агату так же целовал? Так же неловко здесь? И здесь? — её рука соскользнула ниже, она указала на свои бедра и на то место между ног, где мы только что были единым целым.

— Особенно вот здесь! Ты так же касался её?

Я сидел неподвижно, оглушенный её напором. Каждый её жест был как удар хлыстом. Я хотел «расставить точки», а в итоге содрал кожу с её души.

— Мел, остановись... — прохрипел я, но она уже не могла остановиться.

— Тебе так же хорошо было с ней? — она почти кричала, и слезы наконец брызнули из её глаз. — Ты так же стонал? Ты так же шептал ей на ухо, что она твоя? Или, может, у тебя для каждой припасено отдельное «меню» нежностей?

Она задыхалась от рыданий, и я видел, как перед её глазами встают картины моего прошлого, которые я сам же и спровоцировал своим ненужным признанием.

— Мелисса, послушай меня! — я перехватил её руки, пытаясь удержать её, потому что она начала метаться по кровати. — С Агатой... со всеми ними... не было этого! Не было этой боли, не было этой близости! Это была просто механика, пустота!

— Но ты это делал! — выкрикнула она, пытаясь вырвать запястья. — Ты входил в них так же, как в меня! Ты смотрел им в глаза! Ты... ты просто брал их, а теперь приходишь ко мне и просишь «поговорить»? Зачем мне знать, сколько их было в твоей постели до того, как ты решил, что я — «особенная»?

Она вдруг затихла, обмякнув в моих руках, и её взгляд стал пустым и безжизненным.

— Тебе было хорошо с ними, Кай. Иначе бы их не было так много. А мне теперь с этим жить. Каждый раз, когда ты будешь меня трогать, я буду думать: «А она тоже это чувствовала? А ей он тоже так улыбался?»

Я смотрел на неё и чувствовал себя последним ничтожеством. Моё прошлое, которое я считал просто пылью под ногами, внезапно превратилось в бетонную стену между нами. Я хотел быть честным, но моя честность оказалась ядом.

— Я никогда не любил их, — прошептал я, прижимая её к себе, несмотря на то, что она стала холодной как лед. — Я даже имен их не помню. А твое имя я повторяю в бреду. Мел, пожалуйста...

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри все выгорает. Ее слова о других женщинах, о Агате, о моих прикосновениях — это была не просто ревность. Это была агония человека, который отдал мне всю себя, а в ответ получил список тех, кто был «до».

Я понял: слова больше не работают. Оправдания про «механику» и «пустоту» звучали жалко. Мне нужно было дать ей что-то, что перечеркнет всё мое прошлое одним ударом. Что-то, чего я никогда не предлагал ни одной женщине в этом мире.

Я резко поднялся с кровати. Мелисса вздрогнула, отшатнувшись, словно ожидая вспышки гнева, но я просто сделал шаг назад и... рухнул на одно колено прямо на холодный пол.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьется кровь в висках. Я смотрел на нее снизу вверх — на ее заплаканное лицо, на этот чертов гипс, на ее дрожащие губы.

— Мелисса, — мой голос был низким и вибрирующим от напряжения. — Ты спрашиваешь, была ли она такой же? Были ли они такими же? Ответ — нет. Потому что ни одна из них не видела меня таким. Ни одна не знала, что я могу стоять на коленях.

Я перехватил ее ледяную ладонь, сжимая ее в своих руках.

— Ты понимаешь... я на тебе жениться готов. Прямо сейчас. Плевать на приличия, на кольца, на подготовку. Мелисса, давай поженимся. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Я хочу просыпаться и знать, что ты — моя жена, а не просто девушка, которую я пытаюсь защитить.

Она замерла, перестав дышать. Ее глаза расширились, и в них отразилось такое потрясение, что на мгновение мне показалось, будто я ударил ее.

— Кай... — выдохнула она, и ее рука в моих пальцах мелко задрожала.

— Я серьезно, ангел. Всё, что было до этого момента — это мусор. Это не моя жизнь, это был просто способ дожить до встречи с тобой. Посмотри на меня. Я отдаю тебе свою фамилию, свой дом, свою жизнь. Всего себя. Без остатка.

Я сжал ее пальцы сильнее, глядя ей прямо в душу.

— Стань моей женой, Мелисса. Позволь мне доказать тебе, что ты — единственная, кто вообще имеет значение в этой чертовой вселенной.

Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах, ещё влажных от слёз, я прочитал горькое недоверие. Она медленно покачала головой, отнимая свою руку.

— Нет, Кай... это неправильно, — прошептала она, и её голос дрожал от усталости. — Ты делаешь это на эмоциях. Сейчас, здесь, чтобы я просто замолчала... Ты потом можешь передумать, поймёшь, что совершил ошибку, а будет поздно. Ты не из тех, кто действует импульсивно, а сейчас ты сам на себя не похож.

— Я не передумаю, Мел! — я почти выкрикнул это, всё ещё оставаясь на колене. Внутри меня всё клокотало. — Ты думаешь, я не знаю, чего хочу?

— Нет, Каэль, — она мягко, но твердо перебила меня, указывая на кровать.
— Ложись спать. Пожалуйста. Не руби с плеча. Такие вещи не решаются в разгаре ссоры, когда мы оба едва дышим от боли.

Я поднялся с пола, чувствуя, как колено затекло от жёсткого ковра, и молча лёг рядом с ней. Она отвернулась к стене, и между нами снова выросла эта невидимая, но осязаемая стена.

Я лежал в темноте, слушая её прерывистое дыхание, и внезапно меня прошибло осознанием. Она права. Она чертовски права.

Делать предложение, когда она только что представляла меня с другой женщиной, — это не благородство, это попытка загладить вину.

Это было бы честно с моей стороны, но унизительно для неё.

Но в одном она ошибалась. Я не передумаю.
В эту минуту, глядя на её тонкие плечи в свете луны, я окончательно понял: я действительно готов.

Я хочу, чтобы она носила моё кольцо. Я хочу, чтобы она официально принадлежала мне. И я не сделаю это «на эмоциях».

«Хорошо, ангел», — подумал я, сжимая челюсти. — «Ты хочешь, чтобы это было по-настоящему? Будет».

Я сделаю ей идеальное предложение. Такое, от которого у неё перехватит дыхание, где не будет места теням прошлого, запаху сидра или слезам. Я создам для неё момент, который перекроет всю ту грязь, о которой мы говорили сегодня.

Я заставлю её поверить, что она — не просто «одна из», а единственная, ради которой я готов сжечь этот мир.

И тогда она точно согласится. Потому что я больше не дам ей повода сомневаться.

***

Прошло три недели с тех безумных выходных у озера. Вчера произошло событие, которого мы оба ждали как праздника: Мелиссе, наконец, сняли этот проклятый гипс.

Но свобода оказалась относительной — теперь она заново учится ходить, и её упрямство в этом деле не знает границ.

Все эти недели я жил в странном, несвойственном мне ритме.

Пока она спала или восстанавливалась, я превращал свою жизнь в штаб по подготовке самой важной операции. Телефонные звонки посреди ночи, лучшие ювелиры Европы, закрытые аукционы — я планировал не просто предложение, а момент, который выжжет из её памяти всю ту грязь, о которой мы говорили той ночью.

Я хотел дать ей не кольцо, а доказательство того, что мир начинается и заканчивается на ней.

Этим утром я стоял у плиты, сосредоточенно помешивая омлет. На заднем плане я отчетливо слышал её приближение.

Она искренне думала, что подкрадывается ко мне незаметно, словно маленькая тень, но моя профессия приучила меня реагировать на малейшее колебание воздуха.

А уж то, как она усердно пыхтит от напряжения и как её костыли характерно цокают по кухонному кафелю, не услышал бы только мертвый.

Я упорно делал вид, что поглощен готовкой, хотя едва сдерживал улыбку. Каждый её шаг отдавался во мне смесью гордости и предвкушения — ведь до «того самого дня» оставались считанные часы.

— Почти... ещё немного... — услышал я её едва различимый шепот.

Цок. Цок. Пауза. Снова тяжелый вдох. Я продолжал переворачивать гренки, спиной чувствуя её триумфальное приближение.

Когда она, наконец, замерла прямо за моей спиной и её мягкие ладони легли мне на талию, я выключил плиту.

— Попался! — воскликнула она, прижавшись лицом к моей лопатке.

Я медленно повернулся в её руках. Её щеки раскраснелись, а в глазах плясали триумфальные искорки.

— Как ты это сделала? — я придал лицу выражение крайнего изумления. — Я вообще ничего не слышал. Ты что, научилась летать,Ангел?

— Почти, — она гордо вскинула подбородок. — Я тренировалась всё утро.

Я обхватил её лицо ладонями. Каждая деталь плана, который я выстраивал последние три недели, сейчас проносилась в моей голове.

Фрахт частного шале , тысячи её любимых гортензий , которые уже везли к самолету...

Она думала, что самое сложное позади — гипс снят. Она не знала, что сегодня её жизнь изменится навсегда.

— Ты сумасшедшая, — тихо сказал я, целуя её в кончик носа. — Тебе нельзя так нагружать ногу, врач сказал — постепенно.

— «Постепенно» — это не про меня, Кай, ты же знаешь, — она хитро прищурилась. — Тем более, мне нужен был стимул. Завтрак пахнет слишком вкусно.

— Твой стимул сейчас сгорит, — усмехнулся я, прижимая её к себе крепче. — Но раз уж ты дошла сюда сама, я думаю, ты заслужила награду поинтереснее, чем просто омлет.

Я подхватил её за талию, забирая на себя основной вес её тела, и осторожно усадил на высокий кухонный стул. Внутри меня всё сжималось от предвкушения — до реализации моего плана оставалось всего пару дней, и каждая деталь уже была отточена до совершенства.

— Какая награда? — она с любопытством заглянула мне в глаза, переплетая свои пальцы с моими. — Ты же знаешь, я ужасно любопытная, Кай. Рассказывай.

Я усмехнулся, раскладывая завтрак по тарелкам. Нужно было сыграть эту роль до конца, чтобы она ни о чем не догадалась.

— Награда в том, что тебе придется сменить обстановку, — я поставил перед ней тарелку и сел напротив. — Мне нужно в командировку через пару дней. Короткая поездка по делам фирмы в одно очень живописное место. И я решил, что ты едешь со мной.

Мелисса замерла с вилкой в руке, её глаза округлились.

— В командировку? Но Кай, я только вчера избавилась от гипса! Я же буду тебе мешать, со своими костылями и медленным шагом... Ты уверен?

— Абсолютно, — я накрыл её руку своей, и мой голос стал непривычно серьезным. — Ты мне никогда не мешаешь, ангел. Наоборот, мне нужно, чтобы ты была рядом. К тому же, чистый воздух пойдет твоей ноге на пользу гораздо больше, чем эти четыре стены. Это будет рабочая поездка, но я обещаю: у нас будет время только для нас двоих.

Она улыбнулась, и на её щеках снова появился тот нежный румянец, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Значит, я еду с тобой... — она мечтательно прикусила губу. — Хорошо. Я согласна на такую награду.

Когда мы закончили завтрак, я по привычке потянулся к ней, чтобы подхватить на руки и отнести в спальню, но Мелисса мягко отстранила мои ладони.

— Нет, Кай, я сама, — твердо сказала она, опираясь на костыли. — Мне нужно двигаться, иначе я никогда не начну ходить нормально. Я хочу на балкон.

Она сделала паузу и добавила тише, чуть виновато:

— Хочу покурить.

Я невольно поморщился. Эта её новая привычка, появившаяся за время сидения в четырех стенах с гипсом, раздражала меня до зуда в кулаках. Каждый раз, когда я видел её с сигаретой, мне хотелось вырвать её и растоптать, но я сдерживался.

Я видел, что это её единственный способ справиться с тем колоссальным стрессом, который она пережила. Сейчас она была счастлива хотя бы этой призрачной свободе, и я не хотел быть тем, кто снова начнет ей что-то запрещать.

— Ладно, — выдохнул я, вставая рядом и на всякий случай страхуя её за локоть. — Но только одну.

Я шел позади, внимательно следя за каждым её движением, за каждым цоканьем костылей по полу. Внутри меня жила слабая, но настойчивая надежда: через два дня, когда мы попадем к доктору в этой «командировке», всё изменится.

Я молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы доктор Вебер подтвердил: шансы есть. Что не всё потеряно.

Я был уверен — как только она услышит, что её тело способно на жизнь, что внутри неё может зародиться наше будущее, она сама выбросит эту пачку.

Она слишком любит жизнь, чтобы травить её, если у неё появится цель важнее, чем просто забыться.

Мелисса вышла на балкон, щурясь от яркого утреннего солнца, и достала тонкую сигарету. Я встал рядом, облокотившись на перила и глядя на город, раскинувшийся под нами.

— О чем ты думаешь? — спросила она, выпуская тонкую струйку дыма.

— О том, как сильно я хочу, чтобы ты поскорее восстановилась, — ответил я, глядя на её профиль. — И о том, что эта поездка изменит абсолютно всё, Мел. Обещаю тебе.

Она сделала еще одну затяжку и посмотрела на меня — в её глазах, обычно таких ярких, на мгновение промелькнула глубокая, затаенная тоска. Та самая, которую она так старательно прятала за улыбками последние три недели.

— Я тоже этого очень хочу, Кай, — тихо произнесла она, глядя куда-то вдаль, поверх крыш домов. — Давай... давай сразу после этой командировки съездим к тому доктору, о котором ты говорил? К Веберу? Я хочу знать правду. Есть ли у нас шанс, или всё потеряно навсегда. Я больше не могу жить в этом неведении, гадая, смогу ли я когда-нибудь подарить тебе... ребенка.

Её голос дрогнул на последнем слове. Сигарета в её пальцах слегка задрожала. Я почувствовал, как внутри меня всё напряглось.

Она не знала, что этот визит уже стоит первым пунктом в моем расписании, сразу после того, как я надену кольцо на её палец.

Я подошел к ней со спины и осторожно забрал сигарету из ее пальцев, туша ее о край пепельницы. Больше не нужно. Я развернул Мелиссу к себе, чувствуя, как она едва стоит на ногах, опираясь на костыли, и прижал ее к своей груди.

— Поедем, ангел. Обещаю, — мой голос звучал твердо, как скала, хотя внутри меня в этот момент все дрожало от неопределенности. — Сразу после поездки. Мы найдем ответы на все вопросы. И у нас будет шанс, слышишь? Мы со всем справимся

Я говорил это ей, глядя в ее полные надежды глаза, но в собственной душе у меня не было этой уверенности.

Я лгал ей во благо, потому что правда сейчас могла ее просто добить. Вебер был светилом, но даже он не был богом. А что, если он подтвердит худшие опасения? Что, если авария выжгла в ней саму возможность стать матерью?

Внутри меня ворочался холодный, липкий страх. Не за себя — я-то никогда не оставлю ее, будь она хоть трижды бесплодна, для меня она — весь мир и без наследников.

Но как она справится с этой правдой? Она, которая так отчаянно цепляется за эту надежду, которая курит на балконе, пытаясь заглушить не только физическую боль, но и этот страх неполноценности.

Если Вебер скажет «нет», это может сломать ее окончательно, превратить ее жизнь в пепел.

Я не знал, что буду делать в таком случае. Как собирать ее по кускам? Как убедить, что она по-прежнему нужна мне вся, без остатка?

— Кай... ты правда веришь в это? — прошептала она, прижимаясь ухом к моему сердцу.

— Верю, — соврал я, крепче сжимая ее в объятиях, словно пытаясь защитить от реальности. — Верю так, как ни во что другое.

Я поцеловал ее в макушку, вдыхая запах ее волос и горьковатый привкус табака. Мой план с предложением стал еще более важным.

Я должен был надеть ей кольцо на палец до того, как мы переступим порог клиники. Она должна знать, что она — моя жена и моя семья, вне зависимости от того, какой вердикт вынесет медицина.

— Иди отдыхай, — я мягко подтолкнул ее в сторону спальни. — Тебе нужны силы. Впереди долгая дорога.

Я смотрел ей вслед, и в голове билась только одна мысль: я сделаю ее самой счастливой женщиной в эти выходные. А если потом наступит тьма — я буду тем, кто пойдет в эту тьму вместе с ней, не отпуская ее руки ни на секунду.

Два дня пролетели в лихорадочной суете, которую я тщательно скрывал от Мелиссы.

Пока она выбирала наряды и радовалась каждому уверенному шагу без опоры, я координировал работу десятков людей.

Кольцо из редкого розового бриллианта, которое ювелиры доделывали вручную последние сутки, уже ждало в сейфе самолета.

Когда наш борт оторвался от земли, я наконец позволил себе выдохнуть. Мелисса дремала в кресле, укрытая пледом, а я смотрел на облака и думал о том, что через несколько часов мы приземлимся на вершинах Альп. Там, в частном шале , утопающей в природе и цветах , я спрошу её о главном.

— Кай... — она проснулась, когда мы уже начали снижение. — Ты какой-то слишком молчаливый. Всё в порядке по работе?

— Всё идеально, Мел, — я взял её за руку, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Работа подождет. Сегодня и завтра — только мы.

Она кивнула и снова поудобнее устроилась в кресле, прикрыв глаза. Я смотрел на её профиль, подсвеченный золотистым закатным солнцем, пробивающимся сквозь иллюминатор. В эти минуты она казалась такой хрупкой, почти прозрачной, и я невольно сжал её ладонь чуть крепче, чем собирался.

В голове набатом стучала одна и та же мысль: «Через два дня всё может измениться». Клиника Вебера в Цюрихе была нашей конечной точкой, но прежде я должен был дать ей опору, за которую она сможет ухватиться, если вердикт окажется суровым.
Самолет мягко коснулся полосы частного аэродрома.

— Мы на месте, ангел, — негромко произнес я.

Мелисса открыла глаза, и я увидел в них смесь сонливости и того самого детского восторга, который она всё ещё умела испытывать вопреки всему.

Я помог ей подняться. Костыли она оставила в салоне, упрямо сжимая в руке лишь тонкую трость с рукояткой из слоновой кости — мой подарок, который она приняла с тихим вздохом облегчения.

Мы спустились по трапу, и нас тут же окутал густой, напоенный ароматами нагретых трав и горной свежести воздух летней Швейцарии.

Солнце здесь не жгло, оно ласкало, заливая аэродром мягким янтарным светом.

— Как здесь красиво, Кай... — прошептала она, опираясь на мою руку и делая первый осторожный шаг по бетонке.

Трость едва слышно постукивала, отмечая каждый её шаг. Я видел, как она концентрируется, как старается не хромать слишком сильно, и моё сердце сжималось от смеси гордости и невыносимой нежности.

У входа нас ждал открытый автомобиль. Я специально заказал его, чтобы она могла чувствовать этот ветер, пахнущий свободой.

Дорога к шале вилась серпантином мимо изумрудных лугов, на которых паслись коровы с тяжелыми колокольчиками, и зеркальных озер, в которых отражались заснеженные пики.

Мелисса молчала, подставив лицо солнцу. Её волосы танцевали на ветру, и на мгновение мне показалось, что никакой аварии не было, что нет впереди никакого Цюриха и никакого Вебера.

Когда мы подъехали к шале — массивному строению из светлого дерева и камня, утопающему в цветах, — она ахнула. Шале стояло на самом краю обрыва, открывая вид на долину, которая в лучах заката казалась залитой расплавленным золотом.

— Иди в дом, ангел, — я мягко подтолкнул её к входу. — Тебе нужно отдохнуть. А я пока распоряжусь насчет ужина.

Она послушно направилась внутрь. Я смотрел ей вслед, отмечая, как уверенно она держится, несмотря на недавнюю травму.

Но я знал — эта уверенность была хрупкой, как первый лед. Она держалась на надежде, которую я обязан был подкрепить чем-то более весомым, чем просто слова.

Внутри шале пахло свежим деревом и дикими цветами. В гостиной с панорамными окнами уже стояли корзины с её любимыми гортезиями — мой приказ был выполнен безукоризненно.

— Кай, это же... — она обернулась, её глаза сияли. — Ты сумасшедший. Столько цветов!

— Это только начало, — я подошел к ней, обнимая за талию и чувствуя, как она расслабляется в моих руках. — Наверху, в спальне, я оставил для тебя платье. Надень его к ужину. Мы будем есть на террасе, сегодня обещают самую звездную ночь в году.

Она приподнялась на цыпочки и мимолетно поцеловала меня в подбородок.

— Спасибо. За всё.

Я смотрел, как она медленно поднимается по лестнице, пересчитывая ступеньки своей тростью.

Я подошел к сейфу в кабинете и набрал код.

Бархатная коробочка легла мне в ладонь. Тяжелая, холодная, скрывающая в себе розовый бриллиант, который должен был стать её щитом от любых плохих новостей.

Сегодня я сделаю её своей женой. Не потому, что я боюсь вердикта врачей, а потому, что хочу, чтобы в кабинет Вебера она вошла с моей фамилией и пониманием, что её ценность для меня не измеряется способностью выносить ребенка.

Она — моя вечность. И сегодня эта вечность обретет форму кольца.

У меня было ровно сорок минут.

Я вышел на террасу, где мои люди уже заканчивали последние приготовления.

Всё должно было быть безупречно. По всему периметру открытой площадки, на фоне темнеющих альпийских склонов, стояли массивные вазы, утопающие в огромных охапках синих гортензий. Их насыщенный, глубокий цвет в сумерках казался почти мистическим — целое море её любимых цветов, чей аромат смешивался с прохладой горного воздуха.

Я сам зажег десятки свечей в высоких стеклянных колбах, расставленных на полу и на столе. Их мягкий, дрожащий свет выхватывал из темноты лепестки гортензий и серебро приборов. Никакого электричества.

Только живой огонь и звезды, которые в горах кажутся настолько близкими, что до них можно дотянуться рукой.

Я встал в самом центре этого цветочного круга, поправил манжеты рубашки и глубоко вдохнул. В кармане пиджака лежала коробочка — финал моего трехнедельного марафона.

Я чувствовал себя так, словно ждал самого важного приговора в своей жизни, хотя сам же его и выносил.

Наверху скрипнула дверь.

Я замер, глядя на лестницу. Послышался тихий, ритмичный стук её трости о деревянный пол — цок, цок.

Мелисса спускалась медленно, осторожно, и каждая секунда ожидания казалась мне вечностью.

Когда она появилась в дверях террасы, она замерла. Её глаза расширились, отражая сотни маленьких огней свечей.

На ней было то самое платье, которое я выбрал — легкое, струящееся, оно делало её похожей на видение, случайно зашедшее в этот суровый каменный дом.

— Боже, Кай... — выдохнула она, и её голос потонул в тишине гор. — Это всё... гортензии... откуда их здесь столько?

Она сделала шаг вперед, вступая в круг света.

Синие лепестки касались подола её платья. Я не шевелился, давая ей возможность впитать этот момент, почувствовать себя королевой этого маленького королевства, которое я построил специально для неё.

Я смотрел на неё — на её изумление, на её робкую улыбку, на то, как она упрямо сжимала рукоятку трости, — и понимал, что никакая клиника в Цюрихе не сможет отобрать у меня это чувство.

— Тебе нравится, ангел? — тихо спросил я, сокращая расстояние между нами.

— Это слишком красиво, чтобы быть правдой, — прошептала она, поднимая на меня взгляд. — Я словно попала в сказку.

— Это не сказка, Мел. Это наша реальность. И я хочу, чтобы она была именно такой.

Я взял её за свободную руку.

— Ангел, — прошептал я, и мой голос, который никогда не дрожал перед лицом смерти, сейчас сорвался. — С самого первого дня, с той самой секунды, как я увидел тебя, ты не выходила у меня из головы. Тогда, на ужине , я разрывался между нежной Мелиссой и дерзкой Сиреной... Я ненавидел себя за то, что меня тянет к двум разным женщинам, и каким же чудом было узнать, что эти две противоположности — и есть ты. Одна душа, без которой я больше не могу дышать.

Ее губы приоткрылись, она хотела что-то сказать, но я накрыл их большим пальцем.

— Я знаю, что начал неправильно. Шантаж, угрозы... Я вел себя как монстр, потому что это единственный язык, который я знал. Ты была неприступной крепостью, и я решил, что захватить тебя силой — это лучшее, что я мог придумать, чтобы просто удержать тебя в своей орбите. И я не прогадал. Потому что без этого давления я бы никогда не узнал, каково это — когда сердце бьется ради кого-то другого.

Я сглотнул горький ком в горле. Перед глазами вспыхнули кадры: искореженный металл, запах бензина и ее бездыханное тело на асфальте.

— А потом авария. Я думал, что сойду с ума. Я готов был вырвать свое сердце и отдать его врачам, лишь бы ты открыла глаза. Но когда ты их открыла... когда ты посмотрела на меня и я увидел в них пустоту... это было хуже смерти. Видеть себя в твоих глазах незнакомцем, чужаком, врагом — это была самая страшная пытка.

Я прижался своим лбом к ее лбу. Одна ее слеза упала мне на палец, обжигая сильнее огня.

— Но ты вспомнила. Ты нашла дорогу ко мне сквозь темноту. И в тот момент я понял: я самый счастливый человек на этой земле. И я хочу, чтобы так было вечно. Я хочу просыпаться и слышать твое дыхание. Я хочу быть твоими ногами, когда ты устанешь, твоими глазами, если станет темно. Я люблю тебя, мой ангел. Больше жизни, больше самого себя.

Я медленно, почти торжественно опустился на одно колено. Мое колено хрустнуло в тишине, но я не отвел взгляда.

Я достал коробочку и открыл ее. Розовый бриллиант в свете свечей казался каплей чистой, застывшей крови — моей крови, которую я готов был пролить за нее.

— Мне плевать, что будет в клинике. Мне плевать на любые приговоры врачей. Ты — моя семья. Ты — мой единственный смысл.

Мой голос окончательно сорвался на шепот, а в глазах защипало — впервые за столько лет.

— Мелисса... ты выйдешь за меня? Позволь мне всю оставшуюся жизнь доказывать, что я тебя достоин.

Мелисса стояла неподвижно, и только судорожные вдохи нарушали тишину, воцарившуюся на террасе. Она смотрела на меня сквозь пелену слез, и в этом взгляде была вся боль последних недель, весь страх и вся та бесконечная любовь, которую мы так долго и мучительно обретали.

Её руки дрожали так сильно, что она не могла их опустить. Наконец, она издала тихий, надрывный всхлип, который полоснул меня по сердцу острее любого ножа.

— Да... — её голос был едва слышен, он сорвался на выдохе. — Да, Кай! Боже, тысячу раз да!

Она буквально рухнула бы мне в объятия, если бы я не подхватил её. Я осторожно взял её левую руку — её тонкие пальцы казались ледяными.

С замиранием сердца я скользнул кольцом на её безымянный палец. Розовый бриллиант вспыхнул на её коже, словно печать, которую уже никому не под силу было разрушить.

Я поднялся с колен, чувствуя, как внутри меня взрывается сверхновая. Всё напряжение этих недель, весь этот ледяной контроль, который я удерживал в себе, рассыпались в прах.

— Моя... — прорычал я, притягивая её к себе.

Я подхватил её за талию, бережно приподнимая над полом. Плевать на врачей, плевать на её больную ногу — в этот момент я держал её так крепко и одновременно так нежно, словно она была самым хрупким сокровищем во всей вселенной. Я закружил её в объятиях прямо там, среди сотен свечей и синих гортензий.

Мелисса обхватила мою шею руками, пряча лицо у меня на плече и продолжая плакать — но теперь это были слезы облегчения.

— Я не отпущу тебя, слышишь? — шептал я ей в волосы, продолжая кружить её, пока у меня самого не пошла кругом голова от счастья. — Никогда и никуда.

Я остановился, но не опустил её на землю. Я прижал её к своей груди, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим — быстро, отчаянно, живо.

Я чувствовал, как её слезы впитываются в ткань моей рубашки, как её пальцы судорожно впиваются в мои плечи, словно она всё ещё боялась, что этот момент — лишь иллюзия, порожденная горным воздухом.

— Я люблю тебя! Слышишь?! — мой крик разорвал вековую тишину Альп, отразившись эхом от гранитных скал и уходя куда-то вверх, к самым звездам. — Я люблю тебя больше жизни! Больше всего на этом чертовом свете!

Я орал это во всю мощь своих легких, выплескивая всю ту боль, весь тот страх и всё то отчаяние, что копились во мне с момента аварии. Мне хотелось, чтобы весь мир, каждая вершина и каждая долина знали: эта женщина — моя, и я сжёг бы ради неё целые города.

Мелисса отстранилась всего на сантиметр, чтобы заглянуть мне в глаза. Её лицо было мокрым от слез, но взгляд... боже, этот взгляд сиял ярче любого бриллианта на её пальце.

— И я тебя люблю, Кай... — прошептала она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал для меня громче моего собственного крика. — Люблю так сильно, что мне страшно. Люблю тебя за всё.

Я больше не мог ждать. Я припал к её губам в поцелуе, в котором было всё: и горечь нашей первой встречи, и соленый вкус её слез, и безумная, дикая жажда обладания. Это не был нежный поцелуй — это было клеймо.

Я целовал её так, словно пытался вдохнуть в неё саму жизнь, забрать её боль себе и наполнить её каждую клеточку своей силой.

Её губы, сначала дрожащие, ответили мне с той же отчаянной страстью. Она прижалась ко мне всем телом, забыв о боли в ноге, забыв о трости, что лежала где-то в стороне среди синих гортензий. В этот момент мы были единым целым.

Свечи вокруг нас догорали, окутывая террасу мягким золотистым полумраком, а запах гортензий стал таким густым, что кружилась голова. Но мне было плевать. Я чувствовал вкус её любви на своих губах и знал: теперь мы действительно бессмертны. Пока мы есть друг у друга, никакая тьма не посмеет к нам прикоснуться.

Я медленно оторвался от её губ, но не отпустил её, прижимаясь своим лбом к её.

— Теперь ты Моретти, — выдохнул я ей в губы. — И я выгрызу у этой жизни всё, что ты пожелаешь. Поняла?

Она только всхлипнула и снова притянуло меня к себе для нового поцелуя, который стал нашим окончательным «да» перед лицом вечности.

Я осторожно опустил её на ноги, но не отпустил ни на сантиметр, поддерживая за талию, чтобы она не чувствовала тяжести своего тела. Мелисса подняла руку и посмотрела на кольцо. Розовый камень в свете догорающих свечей казался живым, он пульсировал нежным светом, словно вторя её пульсу.

— Кай, — она снова всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я ведь... я ведь даже не мечтала. После того, что случилось... я думала, что стала для тебя обузой. Что ты возишься со мной из жалости или из чувства вины.

— Дурочка, — я почти грубо притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие горами и тем самым ароматом, который сводил меня с ума. — Какая к черту жалость? Ты — единственная причина, по которой я всё ещё не превратился в зверя. Ты — мой якорь.

Я взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на меня.

— Слушай меня внимательно, ангел. Завтра мы поедем к Веберу. И что бы он ни сказал — слышишь? — что бы он ни написал в своих бумажках, это не изменит того, что произошло сегодня. Если он скажет, что шансов нет — мы найдем другой путь. Если скажет, что будет больно — я буду болеть вместе с тобой. Но ты больше никогда не скажешь, что ты «неполноценная». Для меня ты — богиня. И теперь ты моя жена.

Мелисса улыбнулась сквозь новые слезы, и в этой улыбке было столько света, что, казалось, все свечи на террасе вспыхнули с новой силой.

— Я хочу выбросить сигареты, Кай, — вдруг сказала она, глядя мне прямо в глаза.
— Прямо сейчас. Я больше не хочу травить себя. Я хочу жить. Ради тебя. Ради нас.

Я почувствовал, как в груди разливается тепло, которого я не знал никогда прежде. Это была не просто победа — это было спасение.

— Тогда давай их сюда, — я протянул руку.

Она достала из кармана платья пачку, которую припрятала, и я, не раздумывая, швырнул её далеко в темноту, в пропасть, над которой стояло наше шале.

— Всё, — отрезал я. — Прошлое осталось там, внизу.

Я подхватил её на руки, как пушинку, и понес в сторону дома. Стол остался нетронутым, гортензии продолжали цвести в ночи, а свечи медленно плавились, но нам это было уже не нужно.

Когда я укладывал её на кровать, она потянула меня за воротник рубашки, не давая отстраниться.

— Кай... пообещай мне еще кое-что.

— Всё что угодно.

— Пообещай, что мы будем бороться. До конца.

Я поцеловал её в лоб, а затем в кончик носа.

— Обещаю, ангел. Мы устроим этой судьбе настоящую войну, если она решит нам отказать.

Я навис над ней, чувствуя, как всё моё тело превращается в натянутую струну.

В комнате было темно, только бледный лунный свет ложился на смятые простыни, очерчивая контуры её лица. Я смотрел на неё — на мой личный сорт искупления — и видел в её глазах то, что не купишь ни за какие деньги мира.

Жажду. И полное, безоговорочное доверие.

Мои руки, всё еще слегка подрагивающие от пережитого момента на террасе, начали свой медленный путь. Я коснулся её щеки, провёл большим пальцем по нижней губе, которая всё ещё припухла от наших отчаянных поцелуев.

— Медленно, ангел... — прохрипел я, едва узнавая собственный голос. — Мы никуда не торопимся. У нас есть вся ночь.

Я начал расстегивать пуговицы на своей рубашке, не сводя с неё глаз. Одна за другой, они поддавались моим пальцам, пока ткань не скользнула с плеч на пол.

Мелисса смотрела на меня, и я видел, как её дыхание становится всё более неровным. Она протянула руку, её пальцы — те самые, на которых теперь сверкало моё кольцо — осторожно коснулись моей груди, очерчивая линии мышц, замирая там, где набита татуировка в честь нее.

Я склонился к ней, вдыхая аромат её кожи — смесь горной свежести, гортензий и того самого неповторимого запаха, который принадлежал только ей.

Мои губы коснулись её шеи, чуть ниже уха, вызывая у неё судорожный вздох.

— Кай... — выдохнула она, запрокидывая голову и открывая мне доступ к нежной коже.

Я спускался ниже, к её ключицам, пробуя их на вкус, оставляя легкие, почти невесомые поцелуи, пока мои руки медленно стягивали бретельки её шелкового платья.

Ткань послушно соскользнула, открывая её тело моему взгляду. Она была совершенна в этой лунной полутени. Шрамы на её бедре, напоминание о той страшной ночи, для меня сейчас были как знаки отличия — она выжила, она осталась со мной.

Я коснулся одного из них губами, максимально нежно, чувствуя, как она вздрогнула под моими руками.

— Теперь это не боль, Мел, — прошептал я, поднимаясь выше. — Теперь это только любовь.

Каждое моё движение было неспешным, почти ритуальным.

Я изучал её заново, словно читал самую важную книгу в своей жизни. Мои ладони скользили по её талии, притягивая её ближе, пока между нами не осталось ни одного лишнего миллиметра.

Тепло её тела обжигало меня сквозь тонкую ткань белья, пока я не избавил нас и от этой последней преграды.

Когда мы наконец остались полностью обнаженными друг перед другом, я замер на мгновение, просто любуясь ею. Она была моей женой. Почти. В душе — уже навсегда.

Я вошел в неё медленно, до предела растягивая это невыносимое наслаждение, глядя прямо ей в глаза.

Я хотел видеть, как в них отражается каждое моё движение, как зрачки расширяются, поглощая радужку. Мелисса вскрикнула, её ногти впились в мои плечи, и она притянула меня к себе для поцелуя, который на вкус был как спасение.

Мы двигались в унисон, забыв о времени, о клиниках, о страхе перед будущим. Это был медленный, тягучий танец двух душ, которые наконец-то нашли друг друга в темноте.

Каждое движение было наполнено такой глубиной и смыслом, что у меня перехватывало дыхание. Я не просто брал её — я отдавал ей всё, что было внутри меня: свою силу, свою преданность, свою жизнь.

Когда последняя судорожная волна наслаждения, такая мощная, что на мгновение в глазах померкло, наконец отхлынула, я рухнул на простыни рядом с ней.

Тяжелое, рваное дыхание заполняло комнату, смешиваясь с тихим шепотом летнего ветра за окном.

Я не дал ей отстраниться ни на дюйм. Моя рука, все еще влажная от пота, по-хозяйски легла ей на талию, и я одним резким, но бережным движением притянул Мелиссу к себе, вжимая ее спиной в свою грудь.

Я хотел чувствовать, как ее сердце, такое же бешеное, как и мое, постепенно замедляет свой бег под моей ладонью.

— Моя жена... — выдохнул я ей в затылок, и эти два слова прозвучали в тишине спальни как священная клятва.

Я зарылся лицом в ее разметавшиеся по подушке волосы, вдыхая их аромат. Теперь всё было иначе. Весь мир, который еще утром казался мне полем боя, сузился до размеров этой кровати, до тепла ее кожи и блеска розового камня на ее пальце, который ловил лунный свет.

— Повтори, — прошептала она, накрывая мою руку своей и переплетая наши пальцы.

— Моя жена, — повторил я более твердо, целуя ее в обнаженное плечо. — Мелисса Моретти. И если кто-то в этой вселенной попробует оспорить это право, я лично отправлю его в ад.

Она тихо рассмеялась — это был самый чистый звук, который я слышал за последние месяцы. Она повернулась в моих руках, оказываясь лицом к лицу со мной. Ее глаза, все еще влажные, светились таким спокойствием, какого я никогда в них не видел.

— Звучит... правильно, — она коснулась моей щеки, очерчивая контур скулы. — Будто так и должно было быть с самого начала. С того самого момента, когда ты ворвался в мою жизнь и всё разрушил... чтобы построить заново.

Я перехватил ее ладонь и прижал к своим губам.

— Я построю для тебя целый мир, ангел. Завтра Вебер может говорить что угодно, но он не знает одного: Моретти никогда не проигрывают. Особенно когда на кону стоит их счастье.

Жду вас в своём тгк: romelia_books 🤍

Там я выложила фотографию семьи Мелиссы, а также фото с Каэлем 🫶