Линия адреналина

«Каэль»

Я смотрел, как Амир на руках уносит Адель, как медсестры суетятся вокруг моей Сирены, пока её тело не обмякло под действием препарата.

Как только она затихла, я почувствовал, что стены палаты начинают сжиматься, высасывая из меня кислород.

Я вывалился в коридор, едва не сбив стойку, и на негнущихся, дрожащих ногах выбежал на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но я его не почувствовал. Я чувствовал только пустоту и тошнотворный, липкий страх.

Дрожащими пальцами я выудил из пачки сигарету. С первой попытки зажигалка не поддалась — руки тряслись так, будто я был в лихорадке.

— Черт... черт! — прорычал я, наконец прикуривая.

Первая затяжка обожгла легкие, но не принесла облегчения. Я прислонился спиной к холодной кирпичной стене госпиталя и медленно сполз вниз, на корточки.

Перед глазами до сих пор стояло её лицо — искаженное болью, полное ужаса и этого страшного осознания.

Моя маленькая Мелисса... Она всё вспомнила. Каждое слово, каждый миг. Она помнила ту ночь, помнила нас. Она, блять, хотела сделать мне сюрприз... Она хранила эту хрупкую радость внутри, пока я был занят своими врагами, своей безопасностью, своим чертовым эго. А я?

— Конченый трус... — выдохнул я вместе с дымом. — Какой же я подонок.

Я убежал. Как последний слабак, я упаковал чемоданы и рванул к самолету, решив, что так будет «лучше для неё».

Я думал, что благородно ухожу в тень, оставляя её чистой, а на самом деле я бросил её на пепелище нашей общей потери. Я заставил её бежать за мной со сломанной ногой, заставил её кричать от этой невыносимой правды в одиночку, перед родителями.

Я ударил кулаком по асфальту, не чувствуя боли в сбитых костяшках.

Если бы она не приехала в аэропорт... если бы она не выстрелила... я бы никогда не узнал, что она вспомнила. Я бы жил в своей золотой клетке в другом городе, а она гнила бы здесь от вины и непонимания.

Сигарета почти догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но я не выбросил её. Я смотрел на госпитальные окна и клялся себе.

Больше никакой лжи. Больше никаких побегов. Теперь, даже если она прикажет мне сгореть заживо, чтобы искупить её боль, я чиркну спичкой сам.

Я сделал еще одну жадную затяжку, зажмурившись до боли в глазах. Я не хотел ей говорить, клянусь, я собирался хранить эту тайну в могиле, лишь бы она жила спокойно.

Но оно само вышло... Глядя на то, как она пытается встать, как борется с этой болью, я просто не выдержал.

Но то, как она кричала... Этот крик до сих пор стоит у меня в ушах, разрывая барабанные перепонки. Господи, если ты слышишь, забери мою душу, выверни меня наизнанку, убей, но лишь бы ей не было так больно! Я готов гореть в аду вечно, только бы стереть это выражение ужаса с её лица.

Я отшвырнул окурок и прижал ладони к лицу.

— Я сделаю всё, Мел... — прошептал я в пустоту ночи. — Всё, что в моих силах, и даже больше.

Если врачи скажут, что есть хоть один шанс из миллиона, мы объедем весь мир. Я найму лучших светил науки, мы перевернем медицину с ног на голову. Я сделаю всё, чтобы она хоть когда-то смогла держать на руках этот крошечный, теплый сверток. Чтобы она увидела в его глазах нас обоих.

А если нет... Если судьба решит, что мы уже исчерпали свой лимит чудес, мне плевать. Мы усыновим ребенка. Мы возьмем того, кому нужна любовь, и отдадим её сполна. Мне неважна кровь, мне неважны гены. Мне неважно ничего, кроме одного.

Главное — чтобы она была рядом.

Чтобы она дышала, чтобы она улыбалась мне по утрам, даже если эта улыбка будет с привкусом грусти. Я стану для неё всем: опорой, стеной, воздухом. Я заставлю её поверить, что жизнь не закончилась на том повороте.

Я вытер влажные глаза и глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Пора возвращаться. Она скоро проснется в пустой палате, и я должен быть там. Должен держать её за руку и напоминать, что она не одна в этом аду. Мы теперь в нем вдвоем, и я не выпущу её руку, даже если пламя станет невыносимым.

Я вернулся в палату. Там теперь было пугающе тихо — родителей увели, а Мелисса спала тяжелым, медикаментозным сном.

Я сел на край её кровати, не смея даже коснуться её кожи, словно я был сделан из раскаленного железа, способного её обжечь.

Прошло несколько часов. Небо за окном начало сереть, предвещая холодный рассвет. Мелисса шевельнулась. Её ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. В них не было прежней искры или ярости — только бесконечная, глубокая, как океан, пустота.

Мелисса просто лежала, уставившись в одну точку на белом потолке. Её взгляд был пустым, остекленевшим, будто та искра, которая заставила её бежать за моим самолетом, окончательно погасла, оставив после себя лишь пепел.

— Мел? — тихо позвал я, делая шаг к кровати.

Никакой реакции. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она даже не моргнула. Этот её взгляд в никуда пугал меня больше, чем её крики. Крики означали, что она борется. Эта тишина означала, что она сдалась.

Я сел на край кровати, осторожно взял её ладонь в свои. Она была холодной как лед. Я начал растирать её пальцы, пытаясь вернуть им тепло, вернуть её в реальность, но Мелисса продолжала смотреть в ту же точку.

— Маленькая, поговори со мной, — взмолился я, прижимаясь лбом к её руке. — Пожалуйста. Закричи на меня, ударь, скажи, что ненавидишь... только не молчи.

Тишина.

Она словно ушла в себя, заперлась в том самом моменте аварии, где время остановилось навсегда. В этом её молчании я слышал каждое обвинение, которое она сейчас предъявляла самой себе.

В этой одной точке на потолке она видела всё, что мы потеряли: неслучившиеся завтраки, неслышный смех, невидимые шаги нашего ребенка.

— Я найду врачей, Мел, — шептал я, не поднимая головы. — Я клянусь тебе, мы поедем в Швейцарию, в Штаты, куда угодно. Мы найдем способ. А если нет... мы найдем того, кто станет нашим. Мы не будем одни. Слышишь? Я не оставлю тебя в этой пустоте.

Я посмотрел на неё, надеясь увидеть хоть тень понимания, но она всё так же смотрела мимо меня. Безжизненная. Хрупкая, как фарфоровая кукла, которую разбили и склеили неправильно.

Я понял, что прямо сейчас она не слышит моих обещаний о будущем. Для неё будущего не существовало. Был только этот потолок и знание о четырех неделях, которые закончились ничем.

Я осторожно прилег рядом на край матраса, не выпуская её руки, и уставился в ту же точку на потолке, что и она.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как у меня самого внутри всё выгорает. — Молчи. Я буду молчать вместе с тобой. Столько, сколько тебе нужно. Но я буду здесь. Даже если ты больше никогда не скажешь ни слова, я никуда не уйду.

Прошла неделя, которая превратилась в один бесконечный, серый день. В госпитале было невыносимо тихо, и эта тишина резала меня без ножа.

Мисс Делори, Адель, так и не смогла оправиться. Амир звонил каждый день, его голос звучал глухо и надломленно — он говорил, что она в трансе, почти не ест и просто сидит в детской, которая когда-то была детской Мелисси и Раяна.

Для неё это стало слишком большим потрясением. Амир сейчас с ней дома, пытается собрать их жизнь по кусочкам, а я...
Я остался здесь. На передовой этой тихой войны за душу Мелиссы.

Я всячески пытаюсь вернуть ту искру, которая всегда была в моей маленькой Сирене. Я приношу её любимые цветы — она даже не смотрит на них.

Я рассказываю ей новости, читаю вслух, предлагаю привезти её любимую еду из того ресторанчика у моря, где мы когда-то были счастливы. Я обещаю ей весь мир, любую страну, лучших врачей, частный пляж — всё, что угодно, лишь бы она снова посмотрела на меня тем своим дерзким, живым взглядом.

Но всё, что я получаю в ответ — это ледяные осколки вместо слов.

— Мел, хочешь, я открою окно? Свежий воздух пойдет на пользу.

— Хорошо.

— Маленькая, я нашел клинику в Германии, они творят чудеса. Мы полетим туда, как только снимут швы, хочешь?

— Нет.

— Мелисса, Амир звонил, мама передает тебе привет и просит поесть.

— Понятно.

Каждое её короткое, холодное слово бьет мне под дых сильнее, чем любая пуля моих врагов. Она здесь, в паре сантиметров от меня, я могу коснуться её руки, но на самом деле она за тысячи миль.

Она закрылась в своем коконе из горя и вины, и я не знаю, как пробить эту броню.

Сегодня я принес ей браслет — тонкую золотую нить, которую она когда-то просила. Я надеялся, что это хоть как-то напомнит ей о «нас».

— Смотри, что я нашел, ангел. Помнишь его?

Она медленно перевела взгляд с окна на украшение. В её глазах не было ни радости, ни грусти. Только бесконечная усталость.

— Да, — ответила она и снова отвернулась к окну.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Я готов был умолять её закричать на меня. Пусть бы она ударила меня, пусть бы обвинила во всём, лишь бы не это мертвое безразличие. Она наказывала себя этим молчанием, но на самом деле она медленно убивала нас обоих.

— Мелисса, — мой голос дрогнул, и я опустился на стул рядом с её кроватью, пряча лицо в ладонях. — Пожалуйста... не делай этого. Не уходи в себя. Я здесь. Я всё еще здесь.

— Я знаю, — так же бесцветно произнесла она.

И это «знаю» прозвучало страшнее всего. Она знала, что я рядом, но ей было всё равно. Она словно заживо похоронила ту Мелиссу, которую я любил, и теперь в этой палате жил только её бледный призрак, отвечающий короткими командами, чтобы я просто оставил её в покое. Но я не оставлю.

Я медленно поднялся со стула. Мои мышцы затекли от многочасового сидения в одной позе, но я не чувствовал физической усталости — только тяжесть в груди.

Мне нужно было поговорить с врачами. Нужно было понять, когда я смогу забрать её из этого стерильного ада, где каждый шорох напоминал о потере.

В коридоре я поймал лечащего врача Мелиссы. Он выглядел утомленным, но в его взгляде промелькнуло сочувствие, когда он увидел мои красные от бессонницы глаза.

— Доктор, мне нужно знать правду, — я преградил ему путь. — Память к ней вернулась полностью. Физически... что с ней? Когда я смогу забрать её домой?

Врач вздохнул, поправляя очки, и заглянул в планшет с анализами.

— Каэль, перелом ноги серьезный, кость будет срастаться долго, и ей потребуется длительная реабилитация. Но что касается общего состояния... угрозы для жизни больше нет. Все показатели в норме.

Он на секунду замолчал, бросив взгляд на закрытую дверь палаты Мелиссы.

— Однако её психологическое состояние вызывает у меня большие опасения. Она закрылась. В таких случаях больничные стены могут только усугубить депрессию.

— Значит, мы можем ехать? — я вцепился в эту возможность как в спасательный круг.

— Под вашу полную ответственность, — кивнул доктор. — Ей нужен покой, медицинский уход на дому и, самое главное, стимул жить дальше. Если вы сможете обеспечить ей это в домашних условиях, то домашняя обстановка может пойти ей на пользу.

— Я обеспечу ей всё. Лучшее оборудование, сиделок, физиотерапевтов. Она будет в безопасности, — твердо сказал я.

Я вернулся в палату. Мелисса всё так же смотрела в окно.

— Собирайся, маленькая, — тихо произнес я, подходя к кровати. — Мы едем домой.

Она не вздрогнула, не улыбнулась. Просто медленно повернула голову в мою сторону.

— Хорошо, — сорвалось с её губ привычное холодное слово.

Я молча собирал её вещи. Тихий шорох одежды в сумке казался в этой палате оглушительным.

Я складывал её одежду , книги, которые она так и не открыла.

Мелисса даже не обернулась. Она продолжала сидеть в инвалидном кресле, уставившись в окно на серый больничный двор, словно там, среди голых деревьев, был скрыт ответ на вопрос «почему?».

Я достал из сумки её самое мягкое и теплое худи — оно было ей немного велико, и в нём она всегда казалась такой домашней, такой моей.

Подойдя сзади, я осторожно коснулся её плеч. Она не вздрогнула, не напряглась. Она была как мраморная статуя: холодная и неподвижная.

— Мел, — тихо позвал я, — давай оденемся. На улице прохладно.

Я бережно продел её руки в рукава, стараясь не задеть катетер на запястье. Когда я натягивал капюшон и поправлял ткань, мои пальцы случайно коснулись её шеи. Кожа была ледяной. Я замер на секунду, глядя на её профиль. Ни тени эмоции.

Я застегнул молнию до самого подбородка, укутывая её, защищая от всего мира, от которого она так отчаянно пыталась отгородиться.

— Так лучше, — прошептал я, присев перед ней на корточки и заглядывая в глаза.
— Теперь ты не замерзнешь.

Мелисса медленно опустила взгляд на мои руки, а затем подняла его на мое лицо. Впервые за всю эту бесконечную неделю в её глазах что-то дрогнуло. Это не была прежняя искра, но это был живой взгляд.

— Спасибо, — тихо, почти одними губами произнесла она.

Этот едва слышный звук ударил меня в самое сердце сильнее любого крика. «Спасибо».

Одно простое слово, но для меня оно прозвучало как оглушительный гром среди ясной погоды.

Это было больше, чем «да» или «нет». Это был первый мостик, перекинутый через ту бездну, в которую она провалилась.

Я замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. В горле встал ком.

— Тебе не за что меня благодарить, маленькая, — мой голос охрип от волнения. — Совсем не за что.

Я осторожно коснулся её щеки тыльной стороной ладони, и на этот раз она не отстранилась. Внутри меня вспыхнуло безумное, отчаянное пламя надежды. Она слышит меня. Она всё еще там, под этим слоем льда и боли.

— Мы едем домой,Ангел, — прошептал я, и на этот раз мне показалось, что она чуть крепче сжала пальцами край кофты. — Всё будет хорошо. Я обещаю тебе.

Мы вышли из госпиталя, и теплый весенний воздух ударил в лицо, но Мелисса лишь сильнее вжалась в сиденье кресла.

Я аккуратно помог ей перебраться в машину, стараясь не тревожить ногу, и пристегнул ремень.

Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу, которую боялись разбить.

Когда машина мягко тронулась с места и за окнами поплыли городские пейзажи, я не выдержал этой тишины. Мне нужно было знать, где ей будет спокойнее.

—Ангел... — я чуть сбавил скорость и бросил на нее короткий взгляд. — Куда ты хочешь поехать?

Она не поворачивала головы, следя за мелькающими деревьями, но я видел, как ее пальцы нервно теребят край худи.

— К родителям? — продолжил я тише. — Там родители Раян ,Эмили . Тебе, возможно, будет легче рядом с мамой. Или... или к нам домой? Там только ты и я. Тишина. Я нанял лучшую медсестру, она будет приходить только когда нужно, мешать не станет.

Я затаил дыхание. Выбор дома родителей означал, что она хочет спрятаться в прошлом, там, где она была просто дочерью, под крылом отца. Выбор нашего дома... это был бы знак, что она все еще верит в наше общее «мы», несмотря на всю ту боль, что я ей причинил.

Мелисса медленно закрыла глаза, и я заметил, как ее ресницы задрожали.

— К нам, — едва слышно выдохнула она.

В этот момент я почувствовал, как с моих плеч свалилась огромная бетонная плита. Она выбрала нас. Несмотря на вину, несмотря на то, что я был тем,кто виноват о всем, она хотела вернуться в наше гнездо, которое теперь казалось разоренным, но все еще общим.

— Хорошо, маленькая. Мы едем домой, — я накрыл ее ладонь своей на коробке передач и слегка сжал.

Дорога к нашему дому заняла меньше получаса, но для меня эти минуты тянулись вечностью.

Я вел машину предельно осторожно, объезжая каждую выбоину, будто вез самое хрупкое сокровище в мире.

Мелисса всю дорогу молчала, прислонившись головой к стеклу, и только её неровное дыхание выдавало то, что она не спит.

Когда мы заехали во двор, я заглушил мотор.
Я вышел, открыл её дверь и, не дожидаясь, пока она что-то скажет, осторожно взял её на руки. Мелисса инстинктивно обхватила мою шею, и я почувствовал, как она на мгновение уткнулась носом в мою куртку, вдыхая мой запах.

Двери лифта разъехались, открывая вид на наш просторный пентхаус. Обычно это место казалось мне верхом совершенства — стекло, бетон, бескрайнее небо за окном. Но сейчас, в сумерках, огромные пустые пространства выглядели холодными и чужими.

Я занес её в спальню. Здесь всё было так, как в тот день, когда мы уехали: её книга на тумбочке, забытая заколка для волос. Я бережно уложил её на кровать, подложив под травмированную ногу мягкие подушки.

— Вот мы и дома, — тихо сказал я, присаживаясь на край матраса. — Я сейчас принесу тебе воды и приготовлю что-нибудь легкое. Ты не голодна?

Она обвела комнату долгим, отсутствующим взглядом. Казалось, она узнает эти стены заново, будто видит их впервые после крушения всего своего мира.

— Кай, — её голос был едва различим, — ты останешься?

Я замер, уже собираясь встать. В этом вопросе было столько беспомощности и скрытого страха одиночества, что у меня перехватило дыхание.

— Я никуда не уйду, Мел. Никогда больше. Я буду в соседней комнате, или здесь, если ты захочешь. Я буду рядом, даже если ты просто захочешь помолчать.

Она медленно кивнула и отвернулась к окну, за которым начинались сумерки.

— Принеси... — она запнулась, и её голос дрогнул, — принеси ту подушку. Из гостиной. Синюю.

Это была подушка, которую мы в шутку купили «для будущего». Она была большой и мягкой. Я понял, что она имела в виду. Она хотела окружить себя вещами, которые напоминали ей о том, что жизнь всё-таки была... и, возможно, еще будет.

— Сейчас принесу, ангел. Всё принесу.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как в горле снова стоит ком. Она выбрала наш дом. Она попросила меня остаться. Это были крошечные шаги по минному полю нашего горя, но мы их делали. Вместе.

Я быстро прошел в гостиную. Синяя подушка лежала на огромном диване, выделяясь ярким пятном на фоне минималистичного интерьера пентхауса.

Я помнил, как мы смеялись, выбирая её: Мелисса тогда сказала, что она цвета глубокого моря, в котором она хочет утонуть вместе со мной. Теперь этот цвет казался мне цветом её печали.

Я подхватил подушку и зашел на кухню. Открыв холодильник, я достал её любимый черничный йогурт — тот самый, который она могла есть в любое время суток. Мои руки всё еще немного подрагивали, когда я ставил стаканчик на поднос рядом с высокой бутылкой воды.

Когда я вернулся в спальню, Мелисса не шелохнулась. Она всё так же смотрела на огни города, но когда я подошел ближе, она медленно протянула руки к синей подушке.

Я помог ей обхватить её, и она буквально вцепилась в мягкую ткань, прижимая её к груди, словно это был единственный щит, способный защитить её от реальности.

— Вот, держи, — я поставил поднос на прикроватный столик. — И твой йогурт. Помнишь, ты всегда просила его после долгих прогулок?

Она перевела взгляд на поднос, и в её глазах на мгновение промелькнула тень узнавания. Она медленно кивнула, но к еде не прикоснулась.

— Кай, — прошептала она, не выпуская подушку из рук. — Почему в этой квартире так тихо? Раньше я этого не замечала.

Я сел рядом, чувствуя, как её слова вскрывают мои собственные раны. Пентхаус всегда казался нам вершиной мира, но теперь, без её смеха и музыки, он превратился в пустой склеп на высоте сорокового этажа.

— Потому что город остался там, внизу, — я осторожно накрыл её ладонь своей. — А здесь только мы. Если хочешь, я включу телевизор или музыку? Что угодно, Мел, только скажи.

— Нет, — она прикрыла глаза и на мгновение прислонилась лбом к моему плечу. — Не надо шума. Просто побудь со мной. Расскажи мне что-нибудь... что-нибудь из того, что я забыла. Что-нибудь хорошее.

Я замер, боясь пошевелиться. Она просила о воспоминаниях. О тех крошечных кусочках счастья, которые я так боялся трогать, чтобы не сделать ей еще больнее.

Я осторожно присел на край кровати, стараясь поймать её взгляд, который всё ещё блуждал где-то в пустоте пентхауса. Мне нужно было зацепить её за что-то живое, за то, что было до этого кошмара.

— Мел... — тихо позвал я, коснувшись её руки. — А помнишь, как ты впервые приготовила мне завтрак? Я тогда наотрез отказался есть, еще и наговорил гадостей... сказал, что ты наверняка подсунула туда яд.

Мелисса замерла. Её ресницы дрогнули, и она медленно перевела взгляд на мои губы, будто вспоминая вкус того дня. На мгновение тишина в комнате перестала быть мертвой.

— Помню, — вдруг фыркнула она, и этот звук, такой живой и колючий, заставил моё сердце пропустить удар. — Я тогда от всей души хотела накормить тебя. Хоть ты и бесил меня до дрожи, но я почему-то вбила себе в голову, что могу приручить дракона.

Я невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— И приручила, — прошептал я, перебирая пальцами край её рукава. — Я не знаю, почему я себя так повел тогда, ангел. Наверное, был слишком труслив, чтобы признать, что мне приятно. Но мне было чертовски стыдно смотреть, как ты потом, отвернувшись, злобно впихивала мою порцию омлета в себя.

Я тихо рассмеялся, вспоминая ту картину.

— Ты выглядела как очень красивый, но запредельно злой хомячок. Щёки раздуты, глаза мечут молнии, и этот звук вилки по тарелке... я тогда понял, что если не извинюсь, ты меня этой же вилкой и пришибёшь.

Мелисса опустила голову, и я увидел, как уголок её губ едва заметно дернулся вверх. Это не была улыбка, но это было воспоминание о жизни. О нас.

— Я просто не хотела, чтобы продукты пропадали, — пробормотала она, сильнее прижимая к себе синюю подушку. — И омлет был вкусным. Ты потерял гораздо больше, чем я.

— Я всегда теряю, когда пытаюсь от тебя оттолкнуться, — я осторожно накрыл её ладонь своей. — Больше я этого делать не буду. Давай попробуем этот йогурт? Обещаю, я не буду спрашивать, есть ли там яд.

Она посмотрела на стаканчик с черничным йогуртом, потом снова на меня. В её глазах всё ещё стояла стена боли, но в этой стене наконец-то появилась первая трещина.

Я открыл баночку и зачерпнул немного йогурта. Мелисса смотрела на ложку так, будто это был какой-то инопланетный объект, но когда я поднес её ближе, она послушно приоткрыла рот.

— Вот так, маленькая, — прошептал я, чувствуя, как внутри всё потихоньку оттаивает.

Она съела одну ложку, вторую. Её движения были медленными, механическими, но она не отворачивалась. Видя, как она сосредоточенно жует, я вдруг почувствовал безумное желание увидеть на этом бледном лице хотя бы тень той дерзкой девчонки, которую я полюбил.

Когда на ложке осталось совсем немного черничного джема, я, вместо того чтобы снова поднести её к её губам, быстро и аккуратно мазнул Мелиссу по кончику носа.

Она замерла. Её глаза округлились, и она на мгновение перестала жевать. Черничное пятнышко смотрелось на её аккуратном носике совершенно нелепо и ярко.

— Ой, — притворно удивился я, стараясь удержать серьезное лицо. — Кажется, наш дракон промахнулся мимо цели.

Мелисса моргнула один раз, другой. Я видел, как в её голове происходит борьба между привычной уже скорбью и тем самым старым инстинктом — ответить на вызов.

Она медленно подняла руку, вытерла нос пальцем, посмотрела на черничный след и...

— Ты труп, Каэль, — вдруг хрипло, но с той самой знакомой искрой произнесла она.

Прежде чем я успел среагировать, она молниеносно выхватила у меня из рук баночку. Её движения еще были слабыми, но точными. Через секунду на моей щеке красовалась жирная полоса йогурта, а следом — еще одна на лбу.

— 1:1, — выдохнула она.

Она не рассмеялась в голос, но её грудь начала вздыматься чаще, а на бледных щеках проступил едва заметный розовый оттенок. Я смотрел на неё — измазанную йогуртом, с растрепанными волосами и синей подушкой в руках — и понимал, что за этот короткий миг готов отдать всё своё состояние.

— Ах так? — я наигранно нахмурился, вытирая лоб рукавом.

Я бросил ложку на поднос и, прищурившись, двинулся на неё.

— Ну всё, Мел, ты сама объявила войну! — рыкнул я, и мои пальцы впились в её бока, прямо под мягкой тканью худи.

Она вскрикнула — тонко, испуганно, но это был живой звук. Мелисса попыталась закрыться синей подушкой, извиваясь на кровати, насколько позволяла её загипсованная нога.

— Нет! Кай, перестань! — задыхаясь от неожиданности, просила она, но в её голосе впервые за долгое время пробился смех. Тот самый, колокольчатый, который я мечтал услышать каждую секунду этой проклятой недели. — Пожалуйста, только не это!

— А ты думала, я спущу тебе йогурт на лбу? — я не останавливался, аккуратно обходя её травмированную ногу, но атакуя ребра и талию.

Она начала брыкаться, её лицо покраснело, а глаза наконец-то перестали быть стеклянными. В них зажглась жизнь, чистая и настоящая. Она пыталась оттолкнуть мои руки своими ладошками, всё еще слабыми, но уже не безвольными.

— Каэль, ты... ты невозможный! — выдавила она сквозь судорожный смех, пытаясь спрятать голову в подушку.

Я резко остановился и просто навис над ней, опираясь на локти по обе стороны от её плеч.

Она замерла, тяжело дыша, с растрепанными волосами и размазанным по лицу черничным следом.

Её грудь часто вздымалась, а на губах всё еще играла слабая, неосознанная улыбка.
Я смотрел на неё и чувствовал, как у меня самого щиплет в глазах.

— Вот она, — прошептал я, осторожно убирая выбившуюся прядь с её лица. — Вот моя Сирена.

Мелисса вдруг замолчала. Смех угас, но на его месте не осталось пустоты. Она смотрела на меня снизу вверх, и её взгляд был полон такой пронзительной боли вперемешку с нежностью, что мне стало трудно дышать.

Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки, там, где остался след от йогурта.

— Спасибо, что не даешь мне утонуть, Кай, — едва слышно произнесла она.

Я прижался лбом к её лбу, закрывая глаза.

— Я не дам тебе даже ноги промочить, маленькая. Мы выберемся. Слышишь? Мы обязательно выберемся.

Я медленно сократил расстояние между нами, боясь, что этот момент может рассыпаться, как карточный домик.

Когда мои губы наконец коснулись её, мир вокруг нас перестал существовать. Сорок этажей бетона, огни города, бесконечная боль последних дней — всё исчезло.

Это был наш первый поцелуй после той роковой ночи.

Он не был страстным или требовательным. Он был соленым от её слез и сладким от черничного йогурта, нежным и одновременно отчаянным. В этом поцелуе было всё: моё безмолвное «прости», её робкое «я всё ещё здесь» и наша общая клятва выжить, несмотря ни на что.

Мелисса не отстранилась. Напротив, она медленно выпустила из рук синюю подушку и запустила пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе.

Её дыхание, сбившееся после смеха и щекотки, теперь смешивалось с моим. Я чувствовал, как её тело, до этого момента бывшее чужим и холодным, наконец-то расслабляется в моих руках, принимая моё тепло.

Я отстранился всего на миллиметр, коснувшись своим носом её носа.

— Я люблю тебя, — прошептал я в её губы, и мой голос надломился. — Слышишь? Больше жизни.

Мелисса открыла глаза. В них всё ещё была видна глубокая печаль, но теперь там отражался и я. Она смотрела на меня так, будто видела впервые после долгого сна.

— Я знаю, Кай, — прошептала она в ответ, и в её голосе впервые за долгое время не было холода. — Я тоже... я тоже тебя люблю. Но мне так страшно.

— Бойся, — я снова прижался лбом к её лбу. — Бойся, плачь, злись. Только не молчи и не уходи от меня. Мы пройдем через этот ад вместе, Мел. И однажды мы снова проснемся в этом доме, и нам не будет больно дышать.

Я медленно сполз с кровати, чувствуя, как напряжение, сковывавшее меня все эти дни, наконец-то начинает отпускать. Тело было тяжелым, но на душе стало чуть светлее.

— А теперь спать, маленькая, — сказал я, поправляя на ней одеяло. — Завтра у нас куча дел.

Мелисса удивленно приподняла брови, и в этом жесте я узнал прежнюю любопытную Мел. Она поудобнее перехватила синюю подушку и посмотрела на меня снизу вверх.

— Каких еще дел, Кай? — тихо спросила она. — Мне же еще нельзя... ну, ты сам знаешь. Врачи сказали покой.

Я загадочно усмехнулся, не желая раскрывать карты раньше времени. У меня уже зрел план: начать потихоньку избавляться от той гнетущей тишины, которая поселилась в этих стенах.

— Увидишь, — коротко бросил я. — Это сюрприз.

Я лег рядом, на свободную половину огромной кровати, и широко раскрыл руки, приглашая её к себе.

— Иди ко мне.

Мелисса секунду колебалась, глядя на мою грудь, а потом медленно, стараясь не тревожить загипсованную ногу, подвинулась ближе.

Она положила голову мне на плечо, и я сразу же накрыл её своим теплом, прижимая к себе так крепко, как только позволяла её хрупкость.

— Кай? — позвала она через минуту, когда я уже думал, что она засыпает.

— М-м?

— Только не уходи, когда я усну. Пожалуйста.

Я поцеловал её в макушку, вдыхая родной запах её волос, который начал возвращаться, вытесняя больничную антисептику.

— Я буду здесь, когда ты закроешь глаза, и буду здесь, когда ты их откроешь, — прошептал я. — Спи, Сирена. Завтра начинается наша новая жизнь.

Она глубоко вздохнула, расслабляясь в моих объятиях, и вскоре я почувствовал её ровное, спокойное дыхание. За окном пентхауса перемигивались огни большого города, но для меня весь мир сейчас сжался до размеров этой кровати и этой израненной, но всё ещё моей женщины.