Линия адреналина

«Мелисса»

Наконец-то мне позволили выйти на улицу.

После бесконечных белых стен, запаха лекарств и тихих вздохов врачей, свежий воздух казался чем-то невероятным, почти сказочным.

Мама медленно вела меня на инвалидной коляске по больничному парку, а я, как маленький ребенок, рассматривала всё вокруг, боясь моргнуть и пропустить хоть одну деталь этого «нового» мира.

— Мам, смотри, мотылек! — я радостно указала пальцем на маленькое крылатое создание, замершее на кусте сирени.

Мой голос прозвучал тонко и звонко, непривычно для меня самой. Мама ласково улыбнулась, но в её глазах я снова заметила ту самую затаенную грусть, которую она так старательно прятала.

— Да, милая, очень красивый, — тихо ответила она, поправляя плед на моих ногах.

Я медленно ехала в коляске, подставляя лицо солнцу, и едва сдерживала торжествующую улыбку. Мама думала, что я просто радуюсь прогулке, но на самом деле я праздновала свою маленькую победу.

Всё началось с той татуировки на его боку. Когда Каэль показал её мне — этот знак, сделанный ради меня — в моей голове будто лопнула плотина.

Я до сих пор не помнила, что было в моем детстве или как мы познакомились, но всё, что происходило с момента моего пробуждения в этой больнице, теперь лежало в моей памяти четкими, яркими кадрами.

Я помнила его хмурое лицо, его хриплый голос и то, как бережно он касался моей руки, когда думал, что я не замечу.

«Я его помню», — пульсировало у меня в голове. — «Я помню его имя не потому, что прочитала его в дневнике, а потому, что оно принадлежит этому человеку».

В моей голове уже вовсю строился план идеального сюрприза. Я представляла, как в следующий раз, когда он войдет в палату — возможно, завтра или через пару дней — я не буду молчать. Я не буду смотреть на него тем испуганным взглядом, который он так ненавидит.

Я закрою свой блокнот, подниму на него глаза и, прежде чем он успеет произнести хоть слово, просто скажу:

— Привет, Каэль. Ты сегодня долго.

Я до мелочей воображала его реакцию. Видела, как он застынет в дверях, как расширятся его глаза под темными очками.

Наверное, он сначала не поверит. Подумает, что я опять прочитала это в своих записях. А я тогда сама , без помощи блокнота — назову ему какую-нибудь деталь из наших недавних встреч, которую могла знать только я.

Я специально не спрашивала Раяна, когда Каэль придет, чтобы не вызвать подозрений.

Для них всех это тоже должен был быть сюрприз — мой триумф, моё возвращение к жизни. Но, честно говоря, внутри я просто изнывала от тоски. Я каждый день ждала, что дверь распахнется и он войдет со своим вечным запахом ветра и кожи. Когда он уезжал , он сказал, что не знает, насколько это затянется, поэтому я просто ждала, считая часы и заново прокручивая в голове его голос.

Я представляла, как он увидит меня не жалкой тенью в кровати, а живой, настоящей.

Спустя час прогулки мы решили вернуться в палату. Солнце начало припекать, и мама настояла, что мне пора отдохнуть.

— Ну всё, Мел, на сегодня впечатлений достаточно, — мягко сказала она, разворачивая коляску к корпусу.

— Хорошо, мам, — я послушно кивнула, хотя внутри всё пело. — Я всё равно хотела немного почитать.

Мы заехали в лифт, потом долгий коридор... Я гадала: может, он уже звонил Раяну? Может, он уже в Риме? Сердце билось в каком-то радостном, нетерпеливом ритме. Я уже видела, как завтра или послезавтра откроется дверь, и я произнесу то самое заветное: «Привет, Каэль».

— Раян, ну чего ты такой хмурый? — я обернулась к нему, сияя от счастья.
— Посмотри, какой прекрасный день! Солнце, воздух... жизнь продолжается!

Раян на мгновение замешкался, его губы дрогнули в какой-то болезненной попытке улыбнуться.

— Прекрасный, Звёздочка. Ты права, — тихо ответил он, но в его голосе не было и тени той радости, что бурлила во мне.

Мама вкатила меня в палату, и я замерла. Первым делом в глаза бросился огромный букет гортензий. Их не было, когда мы уходили на прогулку. Синие, насыщенные, почти инопланетные в свете уходящего солнца...

И в этот миг реальность вокруг меня начала размываться. Белые стены больницы поплыли, и сознание, словно старый проектор, начало выбрасывать на экран памяти картинки — яркие, четкие, живые.

...Утро дома. Папа сердится, Раян ухмыляется, а на столе — точно такая же корзина синих цветов. Я чувствую ту самую карточку в руках. «Каэль Моретти». Моё сердце тогда сжалось точно так же, как сейчас...

Следом вспыхнул другой кадр. Жара. Запах асфальта. Я только что вышла из здания университета, и ноги подкашивались от усталости.

...— Сдала?.. — Каэль отталкивается от капота. Его объятие — сильное, уверенное, пахнущее утренним кофе и тем самым парфюмом, от которого кружится голова. Я помню вибрацию его голоса в своей макушке: «Я не сомневался в тебе, стервочка»...

Вспышка.

...Черная кожа салона его машины. На сиденье лежат точно такие же гортензии. «Если сдала — то поздравить. А если бы провалила — то подбодрить». Его рука на двери, его близость, его наглая и такая родная усмешка...

Я резко вдохнула, хватаясь за подлокотники коляски.

— Каэль... — прошептала я.

Это не были обрывки из блокнота. Это были мои воспоминания. Я вспомнила запах его рубашки.

Я вспомнила часть . Прямо сейчас. Сюрприз был готов — я знала, кто он. Я знала, за что я его люблю. Я знала, что за этим холодным взглядом скрывается сердце, которое билось только ради меня.

Голова взорвалась адской болью. Тысячи осколков прошлого, которые еще секунду назад были лишь смутными тенями, вдруг обрели плоть, запах и звук. Я пошатнулась, вцепившись в подлокотники коляски так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Мелисса! Тебе плохо? — испуганный голос мамы доносился как будто из-под воды.

Я не ответила. Мои глаза лихорадочно сканировали пространство палаты, пока не замерли на тумбочке. Блокнот. Тот самый, в который я записывала свою пустоту. А на нем — бархатная коробочка и сложенный листок.

— Мама... подай... пожалуйста, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё горит.

Как только бумага оказалась в моих руках, я развернула её. Почерк был рваным, буквы дрожали, местами расплываясь от капель — его слез.

«...уйти, не сказав ни слова, я не имею права, хотя я трус... я не смог... если я снова загляну в твои очаровательные глаза... я не смогу сделать ни шага...»

Я читала, и реальность окончательно рухнула.

«...Я люблю тебя, моя невозможная стервочка...»

«Стервочка».

Это слово стало детонатором. Очередная вспышка боли прошила мозг, и я зажмурилась, проваливаясь в калейдоскоп воспоминаний.

...Я вижу себя в его огромной футболке. Она пахнет им — кожей и опасностью. Я злюсь, я пытаюсь уйти, кричу, что я не кукла. А он... он смотрит на меня этим своим собственническим взглядом и спокойно угрожает выдать мою тайну. Сирена.

Я — Сирена. Рейсер Пустоши. Боже, я вспомнила...

...Кухня. Запах гортензий мешается с ароматом еды. Его хриплое: «Проснулась, извращенка?». Я помню, как он поддразнивал меня за то, что я использовала его как подушку. Помню тепло его тела под своими пальцами, когда я считала его шрамы...

...И самое острое. Самое невыносимое. Спальня. Свет, пробивающийся сквозь шторы. Прозрачное кружево на моей коже. Его губы, обжигающие мой живот, его дыхание, сбивающее моё. Я вспомнила, как мои пальцы путались в его волосах. Как я, задыхаясь от наслаждения, впервые назвала его не «Каэль», а «Кай».

«Кай».

— Кай... — сорвалось с моих губ в тишине палаты.

Я открыла глаза, и они были полны слез, но теперь это были не слезы растерянности. Это была я. Та самая Мелисса. Его Сирена. Его стервочка. Та, что кусала его губы и гоняла на байке по ночному Риму.

Я посмотрела на письмо. Он ушел, потому что думал, что его присутствие «убивает» меня. Он решил, что я буду счастлива в тишине без него. Идиот. Мой благородный, невозможный идиот!

— Раян! — я закричала, отбрасывая письмо и пытаясь встать на подгибающиеся ноги.
— Раян, он уехал! Он думает, что я его не помню! Он думает, что я боюсь его!

Я вцепилась в руку подошедшего брата, почти воя от отчаяния.

— Он давно ушел?! Раян, я вспомнила! Я всё вспомнила!

— Он ушел полчаса назад, Мел... — голос Раяна звучал глухо, он пытался удержать меня за плечи, когда я, шатаясь, едва не рухнула на пол.

— Полчаса?! — этот крик вырвался из самой глубины моих легких.

Мир вокруг вращался. В голове вспыхивали кадры: его тяжелый взгляд, то, как он прижимал меня к себе в машине, как он злился, когда я рисковала собой. Каждое воспоминание теперь отдавалось физической болью, потому что его обладатель сейчас мчался прочь от меня.

— Позвоните ему! Кто-нибудь, свяжитесь с ним! — я лихорадочно оглядывала палату, хватая маму за руки. — Мама, звони папе! Я не знаю... перекройте дороги, сделайте что-нибудь! Он не может уйти, когда я только что его нашла! Только не сейчас!

— Мелисса, успокойся, тебе нельзя так нервничать, — мама плакала вместе со мной, пытаясь усадить меня обратно в кресло, но я вырывалась.

— Он меня заблокировал, Мел, — Раян с силой сжал свой телефон, глядя на экран с нескрываемой злостью.

— Нет... нет-нет-нет, — я задыхалась. — Он не может так поступить. Адриан! Набери Адриана! Он его брат , он должен знать, где они сейчас! Лиам... Лиам он точно должен знать!

Я схватила Раяна за воротник рубашки, глядя ему прямо в глаза.

— Раян, пожалуйста, найди его! — мой голос сорвался на хриплый мольба, я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. А ведь так оно и было.

Раян лихорадочно начал набирать чей-то номер, а мама дрожащими руками протянула мне мой телефон. Я сразу же набрала Каэля. «Абонент временно недоступен». Снова. И снова. Каждое механическое слово автоответчика вонзалось в сердце раскаленной иглой.

— Есть! — выкрикнул Раян, прижимая трубку к уху. — Лиам сказал, что они уже на подъезде к частному терминалу. Джет готов к взлету, двигатели запущены. У нас от силы пятнадцать минут.

— Значит, мы едем туда, — отрезала я, пытаясь встать, игнорируя дикую боль в колене и слабость во всем теле.

— Нет, Мелисса, ты не можешь! — мама подхватила меня под локоть. — Ты только что из реанимации, ты едва держишься на ногах! Это безумие!

— Могу, Раян! — я посмотрела на брата взглядом Сирены, той самой, которая не боялась ни смерти, ни скорости. — Вы его не остановите. Он послушает только меня. А если не послушает — я лягу перед его самолетом!

— Но коляска... — Раян окинул взглядом мой гипс и бледное, измученное лицо.

— Коляску в багажник! Или давай, неси меня, если нет — я буду ползти, мне всё равно! Он не уйдет! Как он вообще посмел сдаться?! Как он мог оставить меня, решив всё за нас обоих?! Мой Кай не такой, он борется до конца!

Я почти задыхалась от ярости и любви одновременно. Как он мог прочитать мои записи и не почувствовать, что за этой «пустотой» билось его имя?

Раян на мгновение замер, глядя на мою решимость, и понял, что спорить бесполезно. Если он не отвезет меня, я действительно доползу до этого аэропорта на локтях.

— Черт с тобой, стервочка, — прошептал он, и в его глазах промелькнуло уважение.
— Погнали.

Он подхватил меня на руки, как пушинку, и стремительно бросился на выход из палаты. Я прижала к груди его письмо и кулон, чувствуя, как адреналин вытесняет боль.

Мама бежала следом, на ходу подхватывая мои костыли и накидывая мне на плечи куртку.

— Быстрее, Раян! — кричала я, когда мы ворвались в лифт. — Если он взлетит, я найду его даже на краю света, но я не хочу терять ни минуты!

Мы вылетели на парковку. Раян усадил меня на переднее сиденье своей машины, мама запрыгнула назад. Визг шин разрезал тишину больничного двора — звук, который я так любила раньше, теперь звучал как начало нашей последней гонки.

— Давай, Кай, только не взлетай, — шептала я, глядя на дорогу. — Пожалуйста, подожди . Еще один раз... подожди меня.

Мы летели на бешеной скорости, и каждый обгон, каждый резкий поворот отдавался во мне знакомым драйвом, но на этот раз азарт был смешан с чистым, концентрированным отчаянием.

Раян выжимал из машины всё возможное, стрелка спидометра дрожала, а я вцепилась в край сиденья, невидящим взором глядя на мелькающие за окном огни Рима.

В голове, сменяя друг друга, как кадры кинопленки, прокручивались мысли. Одна за другой, всё быстрее и болезненнее.

«Ну же, не улетай... Не смей, упрямый ты говнюк!» — шептала я про себя, сжимая в кулаке его записку.

Как он мог? Как он мог так легко взять и уйти? Он ведь всегда видел меня насквозь. Он знал, что я Сирена, что я никогда не сдаюсь. И сам решил сдаться за нас двоих?

«Не делай ошибок, Кай. Не уходи в эту темноту один», — я закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыл его образ.

Его татуированные руки, его насмешливая улыбка, его тихий шепот: «Я в тебя верю, стервочка».

Я так тебя люблю. Люблю за твою наглость, за твою защиту, за то, как ты приносил мне эти чертовы гортензии, даже когда я смотрела на тебя как на чужого. Ты боролся за меня, когда я была во тьме. Теперь моя очередь вытаскивать тебя из твоего собственного ада.

— Раян, быстрее! — выдохнула я, когда мы увидели указатель на частный терминал. — Я чувствую, он уже на полосе. Я чувствую, как он ускользает!

— Мел, мы почти на месте, держись! — Раян ударил по рулю, объезжая шлагбаум.

Сердце колотилось в самом горле. Я не чувствовала боли в сломанной ноге, не чувствовала слабости в теле. В моем теле жил только адреналин и дикое, первобытное желание схватить его за воротник и закричать прямо в его невозмутимое лицо:

«Я всё помню! Я помню, как дышать рядом с тобой!»

— Если джет начнет движение, я выскочу прямо на бетонку, — твердо сказала я, глядя вперед на освещенное поле аэродрома.
— Слышишь, Раян? Я его не отпущу.

Вдалеке, на фоне темного неба, я увидела знакомый силуэт частного самолета. Его огни уже мигали, а гул двигателей доносился даже сквозь закрытые окна машины.

Мой Кай шел к самолету не оборачиваясь .

— Только не взлетай... — молилась я. — Пожалуйста, Кай, дай мне всего одну минуту.

Когда мы припарковались, я рванула дверь так, будто она была единственной преградой между мной и жизнью.

— Мелисса, блять, костыли! — рявкнул Раян, перехватывая меня за пояс, когда я едва не рухнула лицом на бетон.

Он быстро сунул мне их под мышки, и я рванула вперед. Каждый шаг отдавался вспышкой боли, в глазах начали плясать черные точки, а легкие обжигало холодным ночным воздухом, но я не видела ничего, кроме белого хвоста самолета, который уже начал медленно разворачиваться на взлетной полосе.

— Кай! Каэль, подожди! — закричала я во всю мощь своих легких, но мой голос просто тонул в оглушительном, давящем гуле турбин.

Он шел так уверенно, так неумолимо к этому самолету, будто каждый его шаг вбивал последний гвоздь в гроб нашего прошлого.

Черная фигура на фоне слепящих огней терминала выглядела чужой, холодной и недосягаемой. Он не оборачивался. Его спина была прямой, плечи напряженными — он уже похоронил нас там, в больничной палате, и теперь просто уходил от собственной боли.

Я видела, как он поправил сумку на плече. Гул турбин становился невыносимым, он вибрировал в моих костях, заглушая мой голос, превращая мои крики в бессмысленный шепот.

— Кай... — я задыхалась, костыли больно врезались в подмышки, а сломанное колено горело огнем. — Каэль, обернись, ты, чертов идиот!

Но он продолжал идти. Его шаги были размеренными, тяжелыми. Он шел к трапу, как приговоренный к казни, не зная, что в нескольких десятках метров позади него происходит чудо, за которое он молился все эти недели.

— Он уходит... — простонала я, чувствуя, как силы покидают меня.

Раян подбежал сзади, подхватывая меня, чтобы я не свалилась под порывом ветра от двигателей. И в этот момент я увидела кобуру на его поясе.

Всё произошло в долю секунды. Старые инстинкты Сирены сработали быстрее, чем разум. Я резко выхватила пистолет Раяна.

Тяжелый металл привычно лег в руку, костыль вылетел в сторону, и я, опираясь всем весом на брата, вскинула оружие вверх.

БАХ! БАХ!

Звук выстрелов прогремел над аэропортом, разрезая гул самолета. Я видела вспышки в темном небе. Это был единственный способ заставить их затормозить. Единственный способ заставить его обернуться.

— С ума сошла! — крикнул Раян, намертво вцепившись в меня, чтобы я не отдачей не повалила нас обоих.

Каэль замер. Каждое его движение теперь казалось замедленной съемкой. Он медленно, почти через силу, начал оборачиваться. Когда он полностью развернулся, свет прожекторов выхватил его лицо — бледное, с застывшей маской неверия и боли.

Его глаза расширились, когда он увидел меня посреди взлетной полосы.

Я, превозмогая тошноту и звон в ушах, трясущейся рукой направила на него пистолет.

— Еще один шаг в сторону самолета, и я клянусь — я пристрелю тебе ноги! — заорала я, срывая голос, чтобы перекрыть рокот затихающих двигателей.

Он стоял неподвижно, ошарашенно глядя то на ствол в моих руках, то в мои глаза, которые сейчас горели тем самым огнем, который он знал слишком хорошо.

Я видела, как его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он не шевелился, боясь, что я — лишь морок, видение, которое исчезнет, если он моргнет.

Я начала медленно подходить к нему, опираясь на Раяна, который почти волок меня на себе. Каждый шаг был пыткой, кости ныли, но я не опускала руку с оружием.

— Далеко собрался, Кай? — выплюнула я, когда мы оказались достаточно близко, чтобы я могла видеть его зрачки.

Его имя, произнесенное моим голосом — не тем вежливым и чужим, что было в палате, а моим, прежним, полным дерзости и обладания — ударило его сильнее любого выстрела.

— Мелисса... — прохрипел он, делая робкий, неверный шаг навстречу. — Ты... ты что творишь? Ты должна быть в постели... ты должна...

— Я должна быть с тобой, придурок! — я опустила пистолет, чувствуя, как силы окончательно покидают меня, и Раян едва успел подхватить меня под мышки, чтобы я не рухнула на бетон. — Ты написал, что уходишь, потому что я тебя не помню? Ты решил, что можешь просто так стереть себя из моей жизни?

Каэль застыл в паре метров от меня. Его руки дрожали.

— Ты... ты назвала меня Кай, — его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Ты вспомнила?

— Я вспомнила всё, — слезы наконец хлынули из глаз, обжигая лицо. — Я вспомнила твою дурацкую кухню, твои шрамы и то, как ты заставлял меня носить свои вещи. Я вспомнила, как я тебя люблю. А ты... ты просто развернулся и пошел к этому чертову джету!

— Не знаю, что ты там себе напридумывал, читая мой блокнот, — захлебываясь слезами и смехом от собственного бессилия, кричала я. — Но я помню тебя! Еще с того самого утра, когда проснулась после ночи, где ты показал мне свою татуировку... Я всё помню, Кай! Я хотела сделать тебе этот чертов сюрприз, хотела увидеть твою рожу, когда назову тебя по имени... А ты? Ты просто оставил письмо и ушел!

Я попыталась сделать еще один шаг, чтобы самой сократить это расстояние, чтобы ударить его в грудь за ту боль, которую он мне причинил своим уходом. Но адреналин, который гнал меня по аэродрому, внезапно выветрился, оставив после себя лишь звенящую пустоту и дикую усталость. Ноги стали ватными, мир перед глазами окончательно поплыл, и я буквально рухнула вперед.

Но бетонной полосы я не коснулась.
Каэль среагировал мгновенно. Он преодолел разделявшие нас метры одним прыжком и подхватил меня, намертво прижимая к себе.

Его руки дрожали так сильно, что это передавалось всему моему телу.

Каэль издал звук, который я никогда не забуду — болезненный, раздирающий душу стон, в котором смешались ужас, облегчение и невыносимая любовь.

Он не просто поймал меня. Он рухнул вместе со мной на колени прямо на жесткий бетон аэродрома, намертво вцепившись в мое тело, будто боясь, что я сейчас рассыплюсь в прах.

Его руки, всегда такие уверенные, теперь крупно дрожали.

— Ангел... мой ангел... — шептал он, и его голос срывался.

Он начал лихорадочно, почти в бреду, покрывать поцелуями моё лицо. Его губы обжигали мои щеки, лоб, закрытые веки. Он целовал мои слезы, вдыхал мой запах, словно пытался надышаться мной на целую жизнь вперед. Это были не те властные поцелуи, к которым я привыкла — в них была мольба о прощении и бесконечная нежность.

— Ты помнишь... — выдохнул он мне в губы, прижимаясь своим лбом к моему. — Ты всё это время помнила, а я, как последний трус, решил, что так будет лучше для тебя.

Я чувствовала, как его горячие слезы капают на мою кожу. Каэль Моретти, который никогда не плакал, сейчас содрогался в рыданиях, пряча лицо в моих волосах.

— Ты... ты никуда не летишь, — прошептала я ему в шею, чувствуя, как сознание начинает ускользать. — Попробуй только... я всё еще... у меня всё еще есть пистолет...

— Никуда, ангел... Клянусь, никуда, — его голос вибрировал прямо у моего уха, густой и сорванный.

Он крепче прижал меня к себе, игнорируя холодный металл пистолета, который всё еще был зажат в моей слабеющей руке.

Ему было плевать на оружие, плевать на Раяна, который стоял в нескольких шагах, и на пилотов, наблюдающих за этой сценой из кабины.

— Пусть весь мир сгорит, я не сделаю больше ни шага от тебя, — он отстранился всего на миллиметр, чтобы снова поймать мой взгляд.

Его глаза, обычно такие холодные и расчетливые, сейчас были полны первобытного страха и обожания.

— Я читал тот блокнот... читал, как ты боишься моего взгляда, как ты не узнаешь свои же чувства... Я думал, что стирая себя, чтобы ты могла дышать.

Он снова приник к моим губам, но на этот раз поцелуй был соленым от наших общих слез.

— Идиот, — выдохнула я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Я не боялась тебя... Я боялась, что не успею... вспомнить, как сильно ты мне нужен.

Я почувствовала, как он осторожно, стараясь не задеть мои травмы, вынул пистолет из моих пальцев и отбросил его куда-то на бетон.

Его руки скользнули под мою спину и колени. Он поднялся с колен, прижимая меня к своей груди, как самое драгоценное сокровище, которое он едва не выбросил в пропасть.

— Раян! — рявкнул он в сторону брата, и в этом окрике снова проснулся тот самый Каэль Моретти, которого боялся весь Рим. — Гони машину к самому трапу. Мы возвращаемся.

Я вскрикнула, и этот резкий, полный боли звук разорвал ночную тишину аэродрома. Нога, до этого онемевшая от адреналина, вспыхнула адским пламенем, когда Каэль попытался перехватить меня поудобнее. Боль была такой острой, что перед глазами всё окончательно померкло, рассыпаясь на тысячи искр.

— Черт! Мелисса! — Каэль замер, его лицо исказилось от ужаса. Он мгновенно понял, что его крепкие объятия, в которых он пытался спрятать меня от всего мира, сейчас причиняют мне страдание. — Прости, ангел, прости меня...

Он стал действовать с невероятной, почти ювелирной осторожностью. Я чувствовала, как его руки — те самые, что могли сломать человека в пыль, — стали нежнее шелка. Он едва дышал, боясь сместить поврежденную ногу хотя бы на миллиметр.

— Раян, быстро! — прорычал он, и я услышала, как машина брата с визгом шин подлетает прямо к нам, обдавая жаром мотора.

— Я здесь, держу её! — голос Раяна был совсем рядом. — Каэль, осторожнее, у неё колено вдребезги, врачи запрещали ей даже шевелиться без фиксации!

Каэль не отпустил меня ни на секунду. Он первым залез в салон машины и, когда Раян помог мне устроиться, осторожно положил мою голову себе на колени.
Я лежала на заднем сиденье, чувствуя под щекой жесткую ткань его брюк и тепло его тела. Одной рукой он бережно придерживал мою травмированную ногу, стараясь, чтобы она оставалась неподвижной, а ладонь другой руки положил мне на висок, запуская пальцы в волосы.

— Быстрее в госпиталь, — скомандовал он Раяну, и в его голосе была такая сталь, что я поняла: если кто-то встанет у нас на пути, он просто сотрет их в порошок.

Машина рванула с места. Гул самолета остался позади, превращаясь в далекое эхо. Я лежала, глядя на Каэля снизу вверх.

Свет уличных фонарей ритмично падал на его лицо, выхватывая дорожки от слез на его щеках и этот безумный, преданный взгляд.

— Болит? — прошептал он, накрывая мою ладонь своей. Его пальцы всё еще мелко дрожали.

— Теперь уже нет... — соврала я, потому что рядом с ним даже самая адская боль казалась чем-то второстепенным.

Я потянулась к его руке, нащупав под пальцами рельеф татуировки.

— Кай... не смей... больше никогда не смей оставлять гортензии и уходить. Это плохой финал для нашей истории.

Он склонился и прижался губами к моему лбу, закрывая глаза.

— Это был не финал, Мелисса. Это была минутная слабость идиота, который чуть не потерял свою душу. Теперь я здесь. И я больше не позволю тебе ничего забыть. Особенно то, как сильно я тебя люблю.

Как только мы ворвались в госпиталь, тишина коридоров мгновенно взорвалась. Врачи и медсестры тут же окружили нас, но Каэль не подпускал никого, пока сам не уложил меня на каталку.

Врач, осмотрев меня и выслушав сбивчивый рассказ Раяна о том, что произошло на взлетной полосе, лишь тяжело вздохнула, потирая переносицу.

— Вы в своем уме, Мелисса?! — доктор Марта чуть ли не швырнула мою медицинскую карту на стол. — Вы понимаете, что вы натворили? У вас колено было собрано по частям! Вам запрещено было даже напрягать мышцы, не то что стоять! А вы... вы бежали?! Бежали сломя голову по бетонной полосе?!

Я сжалась в кровати, чувствуя себя маленькой девочкой, которую поймали за очень плохим поступком. Нога пульсировала так, будто в неё втыкали сотни раскаленных игл, и спорить сил не было.

— Вы могли остаться калекой! Один неверный шаг — и сустав бы просто вывернуло наизнанку! — продолжала она отчитывать меня, расхаживая по палате. — То, что у вас вернулась память — это замечательно, это прогресс, но какой в этом толк, если вы решили уничтожить свое тело в тот же день?!

Я робко взглянула на Каэля. Я ждала, что он сейчас вставит свое веское слово, что он начнет спорить или защищать меня, но он... молчал.

Каэль стоял у стены, скрестив руки на груди, и не проронил ни звука. Его лицо было бледным, почти серым, а взгляд
— неподвижным и тяжелым.

Он смотрел на мою забинтованную ногу так, будто это была его собственная открытая рана. В этом молчании было столько подавленного страха и вины, что мне стало еще больнее, чем от ора врача.

— Извините... — прошептала я, опуская глаза.

— «Извините» здесь не поможет! — отрезала доктор, оборачиваясь к Каэлю. — А вы! Слушайте меня внимательно. Никаких прогулок. Никаких «сюрпризов». Никаких резких движений. Она не должна касаться пола ногами, пока я лично не разрешу.

Врач подошла вплотную к Каэлю и посмотрела ему прямо в глаза:

— И раз уж вы — причина этого безумия, вы и берете на себя полную ответственность за неё. Вы будете её тенью. Вы будете следить за каждым её вдохом. Если она хоть раз попытается встать без вашей помощи — пеняйте на себя.

Каэль медленно кивнул, по-прежнему не произнося ни слова. Его челюсть была так сильно сжата, что на щеках заиграли желваки.

Когда врач наконец вышла, хлопнув дверью, в палате повисла тяжелая, душная тишина. Я виновато посмотрела на него:

— Кай... ну не молчи. Скажи хоть что-нибудь.

Он медленно оттолкнулся от стены, подошел к моей кровати и сел на край. Его рука, всё еще немного дрожащая, коснулась моей щеки.

— Она права, — наконец хрипло произнес он, и я увидела в его глазах остатки того ужаса, который он испытал, когда я падала ему в руки.

— Ты сумасшедшая, Мелисса... — его голос надломился, он закрыл глаза, прижимаясь своим лбом к моему. — Зачем? Зачем ты так рисковала собой? Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда видел, как ты падаешь на этом чертовом бетоне?

Я смотрела на него сквозь пелену слез, и вся та обида, которая копилась во мне с момента прочтения его прощального письма, вырвалась наружу.

— А что мне нужно было сделать?! — я сорвалась на крик, и первые слезы обожгли щеки. — Оставить всё как есть? Дать тебе просто уйти, потому что ты решил всё за нас обоих?!

Я попыталась оттолкнуть его руку, но он лишь крепче сжал мои пальцы, не давая отстраниться.

— Ты заблокировал всех, Каэль! Всех! — я уже не просто плакала, я рыдала, захлебываясь словами. — Ты вычеркнул меня из своей жизни! Ты оставил эти чертовы гортензии и записку, в которой попрощался со мной навсегда! Ты не дал мне ни единого шанса сказать, что я тебя вспомнила!

Я всхлипнула, чувствуя, как боль в ноге смешивается с болью в груди.

— Ты решил, что ты — мой кошмар, но настоящим кошмаром было проснуться в этой палате и понять, что ты трусливо сбегаешь в другой город, пока я учусь заново произносить твое имя! Я бежала, потому что это был мой единственный шанс не потерять тебя навсегда. И если бы мне пришлось ползти за этим самолетом на локтях — я бы ползла, слышишь?!

Каэль вздрогнул от моих слов, его лицо исказилось от невыносимой муки. Он резко притянул меня к себе, заставляя уткнуться носом в его плечо, и начал судорожно гладить меня по волосам.

— Тише, ангел... тише, — шептал он, и я чувствовала, как его футболка намокает от моих слез. — Я идиот. Я испугался... испугался, что ломаю тебя. Я думал, что дарю тебе свободу, а на самом деле чуть не лишил нас обоих жизни. Прости меня, стервочка. Прости своего придурка.

— Никогда так больше не делай, — прошептала я, вцепляясь в его рубашку. — Слышишь? Никогда не решай за меня, что для меня лучше.

— Больше никогда, — пообещал он, целуя меня в макушку.

Он поправил одеяло, укрывая мою ногу, и его взгляд снова стал собственническим, почти пугающим в своей сосредоточенности.

— А теперь слушай меня. Врач сказала, что я за тебя отвечаю. И я намерен исполнять это поручение с фанатизмом. Ты не встанешь с этой кровати даже в туалет — я буду носить тебя на руках. Ты не потянешься за телефоном — я буду держать его для тебя. Если ты хотя бы попытаешься напрячь это колено...

— То что? — я слабо усмехнулась, чувствуя, как тепло возвращается в мое тело. — Снова заблокируешь?

Каэль не улыбнулся. Он придвинулся ближе, обдавая меня запахом своего парфюма и терпкого виски, который он, видимо, пил в самолете.

— То я привяжу тебя к себе шелковыми галстуками, стервочка. И поверь, в этот раз тебе это не понравится, потому что я буду очень, очень строгим. А теперь ложись спать ангел .

Я закрыла глаза, чувствуя, как боль в ноге наконец начинает утихать под действием лекарств и его присутствия. Его рука крепко сжимала мою, и в этом жесте было больше обещаний, чем в любом письме. Сирена наконец-то вернулась в свою гавань, и на этот раз шторм остался позади.

Свет в палате был приглушенным, окрашенным в мягкие тона раннего утра. Я открывала глаза медленно, и первым, что почувствовала, была не боль в ноге, а тяжелое, успокаивающее тепло в правой руке.

Я повернула голову.
Каэль не ушел. Он сидел в том же кресле, придвинув его вплотную к моей кровати. Его голова покоилась на краю матраса, совсем рядом с моим бедром. Он спал, но даже во сне его пальцы намертво сжимали мою ладонь.

Его лицо, обычно скрытое за маской ледяного спокойствия, сейчас выглядело измученным; под глазами залегли глубокие тени, а челюсть была напряжена, словно он даже в забытьи продолжал вести какую-то внутреннюю битву.

Я осторожно шевельнулась, и этого мимолетного движения хватило, чтобы он мгновенно вскинулся. Его глаза распахнулись — дикие, расфокусированные, полные того самого ужаса, с которым он ловил меня на взлетной полосе.

— Мелисса! — его голос был хриплым от сна и страха. Он резко подался вперед, нависая надо мной и лихорадочно осматривая моё лицо. — Ты как? Где болит? Нога? Позвать врача?

Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас перевернуть весь госпиталь вверх дном, если я просто поморщусь.

— Кай... — я едва слышно прошептала его имя, и этот звук подействовал на него как заклинание.

Он замер. Весь его боевой настрой испарился, сменившись чем-то бесконечно хрупким. Он прижал мою руку к своим губам, закрывая глаза, и я почувствовала, как его горячее дыхание щекочет мою кожу.

— Ты здесь, — выдохнул он. — Ты действительно здесь. Мне казалось, что если я усну, то проснусь снова в том чертовом самолете, и всё это окажется бредом.

— Я никуда не делась, — я попыталась улыбнуться, хотя губы пересохли. — А вот ты... ты всё-таки не улетел.

Каэль поднял голову. В его глазах промелькнула та самая исккра собственничества, которую я вспомнила в своих видениях. Он наклонился и коснулся своим лбом моего, обдавая меня запахом кофе и едва уловимым ароматом гортензий.

— Я больше никогда не совершу эту ошибку, стервочка, — прошептал он, и его рука осторожно легла на мою щеку. — Теперь, когда ты меня вспомнила, ты от меня не отделаешься. Даже если сама этого захочешь.

Я увидела на тумбочке стакан воды, но не успела даже потянуться к нему, как Каэль тут же перехватил мой взгляд. Он мгновенно взял стакан, придерживая мою голову другой рукой, и осторожно помог мне сделать глоток.

— Помнишь, что сказала врач? — его голос стал строгим, но в глубине глаз плясали чертенята. — Никаких лишних движений. Ты теперь на моем полном обеспечении. И поверь, я намерен быть очень придирчивым опекуном.

Я замерла, и в следующую секунду во мне поднялась волна возмущения. Мои руки задрожали, но не от слабости, а от желания доказать ему, что я — не хрупкая кукла.

— Господи, Каэль, ты с ума сошел? — воскликнула я, пытаясь отодвинуть его руки.
— Я сама могу! Я справлюсь, слышишь? Я не инвалид!

Я попыталась опереться на локти, чтобы сесть повыше, но резкая боль в колене заставила меня на мгновение зажмуриться. Каэль даже не шелохнулся. Он перехватил мои плечи и с мягкой, но непоколебимой силой уложил меня обратно на подушки.

— Нет, маленькая, — его голос был низким и вибрирующим. — Теперь ты под моим контролем. И я не намерен снова терять тебя. Мы с тобой и так потеряли слишком много.

Он произнес это с такой глубокой, разрывающей душу болью, что я застыла.

Каэль тут же опустил глаза, избегая моего взгляда, и его пальцы судорожно вцепились в край моей кровати.

В палате стало невыносимо тихо. Эта тишина давила на барабанные перепонки.

— Что потеряли? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Каэль, посмотри на меня. Что мы потеряли?

Но он не поднимал глаз. Его челюсть была так плотно сжата, что на щеках ходили желваки. Он выглядел как человек, который стоит перед расстрелом.

— Кай? — я коснулась его руки, пытаясь заставить его заговорить.

Он наконец поднял на меня взгляд. Его глаза были красными, полными невыплаканных слез и такой густой муки, что мне стало трудно дышать.

— Ребенка, Мелисса, — выдохнул он, и этот звук был похож на стон раненого зверя. — Ты была беременна в момент аварии. Четыре недели.

Слова Каэля ударили в грудь с такой силой, что из легких выбило весь воздух. Я замерла, не в силах даже моргнуть. Мир вокруг начал стремительно терять краски, сжимаясь до размеров этой стерильной палаты и его искаженного болью лица.

— Что? — мой голос прозвучал как надтреснутый шепот. — Что ты такое говоришь, Каэль?

Я уставилась на него, ожидая, что он сейчас скажет, что это ошибка. Что он перепутал анализы, что врачи ошиблись палатой.

Четыре недели. Это значит... это значит, что внутри меня теплилась жизнь всё то время, пока я злилась на него, пока мы спорили, пока я садилась в ту злополучний байк .

— Ребенка? — повторила я, и это слово показалось мне чужим, колючим, невозможным. — Нет. Этого не может быть. Я бы... я бы почувствовала. Я бы знала!

Я начала судорожно качать правой рукой, пытаясь оттолкнуть его, вырваться из этой страшной реальности. Моя ладонь сама собой, вопреки воле, скользнула к животу и замерла там, ощущая лишь плоскую пустоту под тонкой тканью.

— Ты врешь... — я сглотнула подступивший к горлу комок. — Ты просто хочешь, чтобы я пожалела тебя. Чтобы я не злилась из-за твоего побега. Каэль, скажи, что ты врешь!

— Мелисса, посмотри на меня, — он перехватил мою дрожащую руку, накрывая её своей ладонью прямо на моем животе.
— Посмотри в мои глаза. Разве я стал бы лгать о таком?

Я посмотрела. И увидела в его зрачках такую бездну отчаяния, которую невозможно сыграть. Там была черная, выжженная пустота. Он не врал.

Шок накрыл меня ледяной волной. Я почувствовала, как пальцы на ногах и руках немеют, а сердце делает кульбит и затихает, словно тоже не хочет во всё это верить.

Всё это время, пока я боролась за память, пока училась заново ходить, я оплакивала только себя. А он... он всё это время оплакивал нас.

— Четыре недели... — выдохнула я, и первые слезы, горячие и горькие, обожгли щеки. — У нас мог быть ребенок? Кай, у нас правда мог быть малыш?

— Мог бы, ангел, — его голос окончательно сорвался, и он уткнулся лбом в край моей кровати, содрогаясь в беззвучном рыдании.
— Прости меня... Я не смог его спасти. Я не уберег тебя. Я подвел вас обоих.

Я смотрела на его широкие плечи, которые сейчас казались такими хрупкими, и во мне что-то окончательно рухнуло.

Неверие сменилось острой, невыносимой болью потери, которую я осознала только сейчас. Я закричала — беззвучно, впиваясь пальцами в простыни, захлебываясь этой новой, страшной правдой.

— Мой малыш... — простонала я, закрывая глаза. — Каэль, моего малыша больше нет?

— Почему? — я задыхалась от рыданий, хватая его за лацканы пиджака. — Почему ты раньше не сказал?! Почему ты молчал все эти недели, пока я была в больнице, пока я вспоминала тебя ?!

Каэль резко поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, а в глазах стояла такая горькая правда, от которой хотелось закричать.

— Как я должен был сказать тебе, Мелисса? — его голос вибрировал от подавленной боли.
— Скажи мне, как? Подойти к твоей кровати и сказать: «Привет, я Каэль, ты меня не помнишь, ты смотришь на меня как на врага, но мы только что потеряли ребенка»? Я видел твой пустой взгляд, я видел, как ты содрогаешься от моих прикосновений... Я не мог добить тебя этой правдой.

Я замерла, и в ту же секунду страшная, удушающая вина захлестнула меня с головой. Память предательски подсунула кадры того дня. Того проклятого дня.

— Это я... — прошептала я, и мои глаза расширились от ужаса. — Это я виновата. Я же сама хотела на те гонки! Я спорила с тобой, я просила, я смеялась...

Я начала истерично бить руками по кровати, по своим коленям, по его плечам, не чувствуя боли в ноге.

— Это я его убила! — закричала я, срывая голос. — Я убила нашего ребенка, Каэль! Если бы я не села на байк , если бы я не была такой упрямой дурой! Я... я сама разрушила всё!

— Мелисса, замолчи! Прекрати! — он перехватил мои запястья, пытаясь удержать меня от саморазрушения, но я вырывалась, захлебываясь в рыданиях.

— А что, если я больше не смогу?! — я посмотрела на него с первобытным страхом в глазах. — Кай, что дальше? Что, если это был мой первый и единственный шанс? Если мой организм больше не сможет выносить дитя после такой травмы и аварии?! Ты понимаешь, что я натворила?!

Я забилась в его руках, чувствуя себя пустым, сломанным сосудом. Нога горела огнем, но душевная боль была в сотни раз сильнее. Я ненавидела себя в эту минуту больше, чем кого-либо на свете.

— Маленькая, посмотри на меня! — Каэль рывком притянул меня к себе, практически вжимая в свою грудь, игнорируя мои попытки вырваться. — Посмотри мне в глаза, черт возьми!

Он заставил меня поднять лицо.

— Мы не знаем, что будет дальше. Но мы пойдем к лучшим врачам. Мы пройдем через всё. И даже если небо упадет на землю — я буду рядом. У нас будут дети, слышишь? Я тебе обещаю. Семь, десять — сколько захочешь! Но никогда, слышишь, никогда больше не смей винить себя в том, что произошло.

Дверь палаты распахнулась с оглушительным грохотом. На мои надрывные крики первыми прибежали родители — мама влетела в комнату, прижимая ладонь к груди, а за ней, тяжело дыша, шел отец.

— Мелисса! Что случилось?! — вскрикнула мама, бросаясь к кровати. Она видела мое искаженное лицо, мои руки, которыми я судорожно била по одеялу, и Каэля, который пытался меня удержать. — Доченька, тебе плохо? Нога? Каэль, что происходит?!

Я посмотрела на нее безумными, мокрыми от слез глазами. Слова застревали в горле, превращаясь в клочья.

— Мам... я убила... я убила его, понимаешь? — я начала заикаться, захлебываясь собственным криком. — Я сама... я убила!

Мама замерла, ее лицо в мгновение ока стало белым, как больничная простыня. Она протянула ко мне дрожащие руки, глядя на отца, который застыл в дверях.

— Кого убила, доченька? О чем ты говоришь? — ее голос сорвался на шепот.

— Ребенка, мама! — закричала я так, что в ушах зазвенело. — Моего ребенка, мама! Я была беременна и поехала на те гонки! Я убила нашего малыша!

Мир в палате словно остановился. Я видела, как у мамы подкосились ноги. Она не издала ни звука — просто начала оседать на пол, закрыв глаза. Воздух со свистом вышел из ее легких, и она потеряла сознание прямо на глазах у всех.

— Адель! — вскрикнул отец, реагируя молниеносно.

Он успел подхватить ее в паре сантиметров от пола, прижимая к себе ее обмякшее тело.

— Врача! Сюда, быстро! — проревел отец, укладывая маму на кушетку и лихорадочно хлопая ее по щекам. — Адель, очнись! Дыши!

Я смотрела на это и билась в руках Каэля, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается на куски.

— Видишь? — я повернулась к Каэлю, и мой смех, смешанный с рыданиями, прозвучал жутко. — Видишь, что я натворила? Мама... теперь и мама... Я всех уничтожаю, Кай! Я проклята!

— Тише, Мел, тише! — Каэль сгреб меня в охапку, блокируя мои руки и прижимая мою голову к своему плечу, чтобы я не видела этого хаоса. — Посмотри на меня! Это шок, просто шок! Медсестру сюда!

В палату уже вбегал персонал, привлеченный криками и грохотом. Медсестры суетились вокруг мамы и отца, а я продолжала кричать в плечо Каэля, пока не почувствовала, как чьи-то руки вкалывают мне успокоительное.

Темнота начала медленно наступать, но даже уходя в забытье, я продолжала шептать одно и то же слово: «Прости...»