Линия адреналина

«Мелисса»

Я открыла блокнот, прикусив губу до боли.

Рука дрожала, а в голове привычно гудел этот проклятый туман. Я снова пишу, потому что это единственный способ не сойти с ума в этом бесконечном «вчера», которое никогда не становится «сегодня».

День 12

Я снова, черт возьми, ничего не помню. Проснулась — и стерильная пустота.

Я не знаю, вспомню ли я вообще хоть что-то, или эта дыра вместо памяти теперь и есть я.

Мне невероятно жаль моих родителей. Я вижу, как они стареют на глазах, когда я спрашиваю их имена. Но больше всего мне невыносимо из-за Него. Того мужчины, который каждый день ко мне приходит.

Я перечитывала предыдущие записи — там написано, что его зовут Каэль. Теперь я знаю это имя, буквы на бумаге подтверждают его существование, но моё сердце... оно молчит.
Оно словно заперто в ледяной клетке.

Мне стыдно смотреть ему в глаза. Господи, как же мне стыдно! Больно видеть, с каким лицом он заходит в палату — оно всегда такое радостное, светлое, полное надежды.

Он начинает что-то рассказывать, смеяться, приносить эти чертовы конфеты... и как только он ловит мой пустой, непонимающий взгляд, как только видит, что я снова всё забыла — его лицо гаснет.

Это как будто на твоих глазах убивают человека. Снова и снова. Каждый божий день.

Мне больно за него. Каэль не заслуживает такой жизни. Он не заслуживает любви, которая приносит только разочарование и муку.

Он хороший, он невероятно милый и нежный со мной, я вижу — я чувствую кожей! — как сильно он меня любит. Но я не могу на это смотреть. Я не могу вынести того, как ему больно из-за моей пустоты.

Иногда мне хочется, чтобы он просто перестал приходить. Чтобы он нашел кого-то, кто ответит на его взгляд узнаванием, а не этим вежливым, убийственным «прости».

Я закрыла блокнот и спрятала его под подушку, заслышав шаги в коридоре.

Сердце сжалось. Я знала — это он. И я снова должна была надеть маску, за которой скрывается выжженная пустыня.

Дверь палаты тихо скрипнула, и он вошёл. На его лице была та самая мягкая улыбка, которую я уже научилась узнавать по записям в блокноте, хотя внутри всё по-прежнему сковывал лёд. В руках он держал что-то мягкое, тёмно-серое.

— Ангел, я принёс тебе твоё худи любимое,
— сказал он, подходя ближе. — Ты всегда говорила, что в нём уютнее, чем в любой домашней одежде. Оно всё ещё пахнет твоим парфюмом... и немного моим.

Он протянул мне кусок ткани. Я взяла его, чувствуя пальцами мягкий хлопок, и в этот момент плотина внутри меня рухнула.

Я смотрела на эту вещь, которая должна была быть мне до боли знакомой, но видела лишь обычную одежду. Чужую одежду.

Слёзы обожгли глаза и покатились по щекам, капая прямо на серый капюшон.

— Эй, эй, маленькая, ты чего? Чего плачешь? — Каэль мгновенно оказался рядом.

Он сел на край кровати, и я почувствовала, как его большие, тёплые ладони осторожно легли на мои плечи. В его голосе было столько искренней тревоги, столько желания забрать мою боль себе, что мне стало почти физически душно от чувства собственной вины.

Как ему объяснить? Как сказать человеку, который помнит каждый мой вдох, что я не чувствую запаха, о котором он говорит? Как объяснить, насколько мне больно из-за своей головы, которая превратилась в стёртую плёнку?

Я не могла выдавить ни слова. Ком в горле мешал дышать. Я просто молча уткнулась ему в плечо, пряча лицо в пахнущей свежестью и горьким табаком ткани его рубашки.

Я старалась плакать как можно тише, содрогаясь от беззвучных рыданий, а он лишь крепче прижал меня к себе.

— Ш-ш-ш, — шептал он, целуя меня в макушку и медленно покачивая, как ребёнка.

— Всё хорошо, ангел. Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Даже если ты будешь плакать вечность, я буду держать тебя.

А я рыдала ещё сильнее, понимая, что его доброта — это мой самый страшный приговор. Он любил ту, что помнила запах этого худи. А я... я была лишь тенью, которая крала его объятия.

Я отстранилась, размазывая слезы по лицу, и посмотрела ему прямо в глаза. Его взгляд, такой нежный и преданный, сейчас причинял мне почти физическую боль.

— Каэль, это всё неправильно... — мой голос дрожал и срывался. — Ты не заслуживаешь такой жизни. Посмотри на меня! Я не помню ничего. Я как овощ... я не могу... не могу вспомнить!

Я ударила ладонью по матрасу, чувствуя бессильную ярость на саму себя.

— Ты тратишь свои дни на человека, которого больше нет. Та Мелисса, которая любила это худи, которая гоняла с тобой на байке... она осталась там, на той дороге. А я — просто пустая комната. Тебе нужно уйти, Каэль. Найти ту, кто будет смотреть на тебя и видеть мужчину своей жизни, а не загадку, которую нужно разгадать. Тебе больно из-за меня, я же вижу!

Он замер, и на мгновение его лицо стало каменным. Я ждала, что он разозлится, что уйдет, хлопнув дверью, или начнет спорить.

Но он просто медленно протянул руку и накрыл мои ладони своими, заставляя меня замолчать.

— Никогда не называй себя так, — тихо, но с пугающей силой произнес он. — Для меня ты не овощ и не пустая комната. Ты — Мелисса. И если твоя память решила взять отпуск, это не значит, что я должен отказаться от своей.

Он подался ближе, так что я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Думаешь, я здесь, потому что мне тебя жалко? Нет, ангел. Я здесь, потому что без тебя в моей жизни нет смысла. Мне плевать, сколько раз нам придется знакомиться заново. Если нужно, я буду влюблять тебя в себя каждое утро до конца наших дней.

Я смотрела на него сквозь пелену слез, и на секунду — всего на одну короткую секунду — мне показалось, что в груди что-то дрогнуло.

Не воспоминание, нет. Просто странное чувство тепла, которое шептало, что, возможно, этот мужчина знает меня гораздо лучше, чем я сама.

Я не могла сдержать этот крик, слова вырывались из меня вместе с новой волной рыданий, разрывая грудь.

— Ты не понимаешь, Каэль! — мой голос сорвался на крик, переходя в настоящую истерику. Я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его, но он держал крепко.

— Ты тратишь своё время не на ту, которую ты любил! Каэль, та Мелисса умерла там, на трассе! Та, которая смеялась, которая гоняла, которая не боялась ничего... её больше нет! Я — просто пустая оболочка, призрак! Пойми же ты, я не она!

Я билась в истерике, слёзы заливали лицо, а он лишь продолжал держать меня, не давая сделать себе больно.

— Маленькая моя, посмотри на меня... — его голос был твёрдым, как сталь, и одновременно таким нежным, что это пугало.

Он перехватил мои дрожащие руки и бережно, но настойчиво положил мою ладонь себе на грудь, туда, где гулко и тяжело билось сердце. — Ты не умерла. Ты здесь. Ты всегда была здесь. Тут, под сердцем.

Он потянулся к своей рубашке и начал торопливо расстёгивать пуговицы, одну за другой, пока ткань не распахнулась.

Прямо на его ребрах, с левой стороны, была татуировка. Не просто имя, а портрет девушки в мотоциклетном шлеме.

Из-под визора на меня смотрели мои собственные глаза — дерзкие, уверенные, полные жизни. На шлеме были аккуратные кошачьи ушки, а снизу каллиграфическая надпись: «Siren».

Я смотрела на это изображение, и моё сердце пропустило удар. Это была я. Та, которую я не помнила.

Я медленно, почти не дыша, протянула руку. Мои пальцы коснулись его теплой кожи. Я начала осторожно вести подушечкой указательного пальца по контуру шлема, по этим нарисованным кошачьим ушкам, спускаясь к надписи «Сирена»...

И тут случилось что-то странное. Внутри головы что-то резко щёлкнуло, словно разорвалась невидимая струна. В висках пульсировала невыносимая, острая боль. Казалось, тысячи осколков стекла разом впились в мозг, выжигая остатки мыслей.

— Ай! — я вскрикнула, инстинктивно отдёрнув руку и обеими ладонями схватившись за голову. Я согнулась пополам прямо на больничной койке, зажмурив глаза, а перед ними начали плясать чёрные пятна.

Боль была такой сильной, что я не могла дышать.

— Мелисса! Ангел, что? Что болит? Где, маленькая?! — голос Каэля мгновенно изменился, в нём прозвучал неподдельный ужас. Он бросился ко мне, обнимая за плечи, пытаясь удержать и защитить от этой боли.

— ДОКТОР! ПОМОГИТЕ! ВРАЧА СЮДА!
Его крик эхом отдавался в ушах, а в голове продолжал греметь шум, похожий на рёв мотора и свист ветра...

«Каэль»

Врач вколол ей успокоительное, и спустя несколько минут тяжелое, прерывистое дыхание Мелиссы начало выравниваться.

Ее веки дрогнули и закрылись, а напряжение в теле спало. Она уснула, погрузившись в беспамятство, которое только что так отчаянно пыталась прогнать.

А меня будто вышвырнуло из палаты. Я отступил назад, не чувствуя под собой ног, и оказался в темном больничном коридоре.

Ноги подкосились, и я медленно сполз по холодной стене, обхватив голову руками.
В ушах до сих пор звенел её крик и этот глухой стук, с которым она согнулась пополам.

«Придурок... Какое же я ничтожество. Какой же я придурок!»

Я ударился затылком о стену, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Я думал, что делаю лучше.

Я думал, что если покажу ей, насколько она важна, насколько она глубоко внутри меня, это пробудит её. Я хотел доказать ей, что она — это не пустая комната, а мой единственный мир.

А вместо этого я сам довел её до истерики. Я надавил, заставил вспомнить то, что её измученный мозг пытался заблокировать. Я собственными руками причинил ей эту адскую боль, от которой она кричала. Я заставил её страдать только из-за своего эгоизма, из-за желания услышать, как она снова назовёт моё имя.

Я зарылся пальцами в волосы, сжимая их до боли. Передо мной всё ещё стояло её бледное, заплаканное лицо и эти испуганные глаза, в которых не было ничего, кроме муки.

«Она так старается быть той, кем была, а я давлю на неё. Требую вернуть ту девушку, которая умерла там, на трассе...»

Я закрыл глаза, чувствуя, как в груди закипает бессильная ярость на самого себя.

Если моё присутствие, мои воспоминания и моя любовь приносят ей только такие страдания, то, может, она была права? Может, я действительно просто тяну её на дно, пытаясь оживить то, чего больше нет?

Я остался сидеть в темноте коридора, глядя в одну точку и слушая мерный писк приборов за дверью, не зная, как войти обратно и что сказать ей, когда она проснется.

Я вышел на пожарную лестницу, жадно хватая ртом холодный ночной воздух. Руки дрожали так, что я не с первой попытки чиркнул зажигалкой.

Первая затяжка обожгла легкие, но не принесла облегчения.

Глядя на пустые огни города, я чувствовал, как меня затапливает вина. Каждое слово Мелиссы, каждый её крик от боли стояли у меня в ушах.

Она права. Я — причина всего этого кошмара. Если бы я не втянул её в свою жизнь, если бы я не позволил ей сесть на тот байк, если бы я был осторожнее...

Она сейчас лежит там, сломленная, с пустой головой, только из-за меня. И самое страшное — из-за меня она потеряла нашего ребёнка.

Эта мысль, как ржавый нож, провернулась в груди. Я лишил её будущего, лишил нас обоих того, что могло стать самым прекрасным в жизни. Я причинил ей столько боли, сколько один человек не должен выносить за всю жизнь.

«Может, ей действительно будет лучше без меня? — эта мысль была такой горькой, что во рту стало тошно. — Если я уйду, она сможет начать с чистого листа. Без долгов, без врагов, без этой мучительной попытки вспомнить того, кто принёс ей только горе. Она найдёт кого-то нормального. Того, кто не будет напоминать ей об аварии каждым своим взглядом».

Я бросил окурок и с силой раздавил его подошвой, словно пытался раздавить эту трусливую идею.

— Нет, — прорычал я в пустоту ночи. — Черт возьми, нет!

Я не оставлю её. Никогда. Это эгоистично, это, возможно, неправильно, но я не смогу дышать, зная, что она где-то там, а я не рядом. Она — моя. Каждая клетка её тела, каждая слезинка, каждая забытая минута нашего прошлого принадлежит мне так же, как я принадлежу ей.

Я не могу без неё. Мир без Мелиссы — это просто серая бетонная коробка, в которой мне нет места.

Я вытер лицо ладонями, собирая остатки воли в кулак. Пусть она меня ненавидит, пусть боится, пусть снова и снова забывает моё имя — я буду стоять за её дверью. Я выгрызу её память у темноты, или создам для неё новую реальность, где ей больше никогда не будет больно.

Я вошел в палату бесшумно, как тень. Запах лекарств и тихий писк мониторов давили на виски.

Моя девочка спала, измотанная истерикой и лекарствами. На её бледном лице остались соленые дорожки от засохших слез, а ресницы всё еще подрагивали, будто даже во сне она пыталась убежать от той боли, которую я ей причинил.

Я медленно опустился на стул возле кровати, чувствуя себя столетним стариком.

Осторожно, боясь разбудить, я взял её маленькую, холодную руку в свои ладони и прижал к своему лицу. Кожа к коже.

— Прости, ангел... пожалуйста, прости меня, — прошептал я в её ладонь, и мой голос надломился. — Я не хочу тебя терять. Ты самое прекрасное, самое чистое, что когда-либо случалось в моей гребаной жизни.

Я закрыл глаза, вдыхая её запах, который теперь едва пробивался сквозь больничную хлорку.

— Я люблю тебя, маленькая. Слышишь? Даже если ты никогда не вспомнишь, я буду любить тебя за двоих. Я буду молиться всем богам, в которых никогда не верил, чтобы ты снова меня увидела. Чтобы когда-то... когда-нибудь у нас снова появилась возможность стать родителями. Чтобы мы смогли вернуть то, что я у нас отнял на той дороге.

Я коснулся губами её пальцев, обещая самому себе, что больше не надавлю на неё. Я стану её опорой, её тишиной, её новой памятью. Даже если мне придется всю жизнь быть для нее незнакомцем, я буду самым преданным незнакомцем в мире. Лишь бы она дышала. Лишь бы она была рядом.

Всю ночь я просидел в этом кресле, боясь даже моргнуть. В голове набатом стучала одна и та же мысль: если я закрою глаза хотя бы на секунду, она исчезнет. Растворится, как утренний туман, оставив меня один на один с этой пустой, стерильной коробкой. Каждое её движение во сне, каждый вздох заставляли моё сердце замирать.

Когда за окном начал брезжить серый, холодный рассвет, Мелисса зашевелилась. Я мысленно перекрестился, пытаясь расправить затекшие плечи и согнать с лица выражение абсолютной безнадеги. Я должен быть сильным. Для неё.

— Доброе утро, — прохрипел я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

Она медленно открыла глаза, щурясь от слабого света. Несколько секунд она просто смотрела в потолок, восстанавливая в памяти, где находится, а потом её взгляд перетек на меня. В нём не было вчерашней паники, но осталась странная, звенящая дистанция.

— Доброе, ангел, — добавил я, чуть сжав её руку, которую так и не выпустил за всю ночь.

— А вы... — начала она, и это «вы» ударило меня под дых сильнее любого физического удара. Она произнесла это так неуверенно, с такой вежливой осторожностью, будто я был случайным прохожим, зашедшим не в ту дверь.

Я сглотнул вставший в горле ком и заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от боли.

— Каэль. Я просто Каэль, — тихо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Тебе не нужно вспоминать всё сразу. Просто знай, что я здесь. И я никуда не уйду.

Я видел, как она на мгновение замерла, и в её глазах снова промелькнула та пугающая пустота, смешанная с попыткой нащупать хоть какую-то опору.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
— Болит что-то? Голова? Может, нога?

Она не ответила сразу. Мелисса медленно, почти изучающе начала рассматривать моё лицо, словно пыталась сопоставить его с тем образом, который вчера видела на моей коже.

Её взгляд на секунду замер на моих губах, потом плавно переместился на грудь — туда, где под тонкой тканью футболки скрывалась «Сирена». Я видел, как её зрачки расширились, а пальцы на одеяле непроизвольно дрогнули.

— А... ем... нет, нет, всё хорошо, — наконец выдавила она, быстро отводя глаза в сторону окна.

Но я видел, как она сглотнула и как напряглись её плечи. Она лгала. Точно так же, как делала это всегда, когда не хотела меня волновать. Только теперь она делала это не из любви, а из страха или вежливости. И это было в сто раз больнее.

— Точно? — я чуть наклонился вперед, заглядывая ей в лицо. — Ангел, не ври мне. Если в голове шумит или снова накатывает та боль... просто скажи. Я не буду заставлять тебя вспоминать, честно. Я просто хочу, чтобы тебе не было больно.

Мелисса прикусила губу и наконец снова посмотрела на меня. В её глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась скрыть.

— Она не болит, Каэль... — тихо произнесла она, и моё имя в её устах прозвучало как надломленный вздох. — Она просто... звенит. Как будто там внутри разбилось зеркало, и я боюсь порезаться об осколки, если пошевелюсь.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Я хотел обнять её, прижать к себе и пообещать, что соберу все эти осколки сам, даже если изрежу руки в кровь. Но я остался на месте.

Сейчас ей нужно было пространство, а не моя отчаянная любовь.

Я едва заметно кивнул, хотя внутри всё клокотало от тревоги. Её растерянный взгляд, эти долгие паузы — я видел, что ей плохо, даже если она пыталась казаться сильной.

— Я вызову врача, хорошо? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал.

Мелисса лишь слабо кивнула, не глядя на меня. Этот жест был таким механическим, таким беззащитным, что мне захотелось немедленно вернуться и закрыть её собой от всего мира. Но сейчас ей был нужен специалист, а не мои эмоции.

Я вышел из палаты, и как только дверь за мной закрылась, я тяжело привалился к стене и закрыл глаза. Коридор жил своей обычной жизнью: шаги медсестёр, шелест каталок, запах дезинфекции. А для меня время замерло в той секунде, когда она посмотрела на мою грудь и не узнала себя.

— Доктор! — я перехватил дежурного врача у поста. — Она проснулась. Она... она в сознании, но она напугана. И голова, она говорит, что в ней «звенит». Проверьте её. Пожалуйста.

Врач что-то ответил, положил руку мне на плечо, но я почти не слышал его слов. Я смотрел через стеклянное окошко двери на её хрупкий силуэт на койке.

Смотреть на то, как врачи светят ей в глаза фонариком и задают вопросы, на которые она не знает ответов, было выше моих сил.

Каждый её растерянный вздох резал меня без ножа.

Вибрация телефона в кармане заставила меня вздрогнуть. Лиам.

— Каэль, мы упустили Рэнцо, — голос Лиама звучал глухо, с долей оправдания. — Он успел сбежать, но его видели в Германии. Я думаю, нам нужно ехать. Сейчас же.

Кровь ударила мне в голову. Я едва не швырнул телефон в стену, с трудом сдерживая рык, чтобы не напугать Мелиссу за дверью.

— Как, черт возьми, вы его упустили, Лиам?! — прошипел я в трубку. — Я тебя оставил за главного! Ты должен был
Следить за ним, пока я здесь!

— Так получилось, Каэль... он подготовил отход заранее.

— Черт бы тебя подрал, Лиам! — я выдохнул, сжимая переносицу до боли. — У него руки по локоть в нашей крови!

Я замолчал, прислонившись лбом к прохладному стеклу двери палаты. Через него я видел только край её кровати.

«Ехать... бросить всё и мчаться за этим ублюдком в Германию?» — мысли путались.

С одной стороны, я хотел вырвать Рэнцо сердце за то, что он сделал с  нашим бизнесом. С другой... как я могу оставить её одну? В этом стерильном аду, где она просыпается и не знает собственного имени?
Но потом пришла другая, еще более горькая мысль.

«А может... может, это к лучшему? — я посмотрел на свои дрожащие руки. — Если я уеду, она не будет видеть меня. Никто не будет на неё давить своим присутствием, своими ожиданиями, своей любовью, которая причиняет ей боль. Она просто будет восстанавливаться. Без тени того прошлого, которое я за собой тащу».

Я понимал, что Рэнцо на свободе — это угроза для неё. Если я не добью его сейчас, он может вернуться, чтобы закончить начатое.

— Лиам, готовь машину, — сказал я, и мой голос стал холодным, как лед. — Я буду через час.

Я нажал отбой и еще долго стоял у двери, боясь войти и сказать ей, что «просто Каэль» тоже уходит. Может быть, навсегда.

Я зашел в палату, и тяжесть в груди стала почти невыносимой. Мелисса сидела на кровати, неподвижно глядя в окно, где по стеклу медленно ползли капли дождя. Она даже не обернулась на звук моих шагов.

— Ангел, — я подошел ближе, боясь коснуться её, — мне нужно будет уехать. На неопределенное время. Дела, которые я не могу отложить.

Она медленно повернула голову. Я ждал чего угодно: испуга, протеста, даже грусти. Но она посмотрела на меня с таким абсолютным, кристальным безразличием, что у меня перехватило дыхание.

В её глазах не было ни капли той привязанности, которая раньше согревала меня даже в самые темные времена.

Ей было всё равно. Уезжаю я на час или навсегда, в соседний город или на другой конец света — для неё я оставался лишь навязчивой тенью из прошлого, которого не существует.

— Хорошо, — тихо ответила она и снова отвернулась к окну.

Я стоял, оглушенный этим коротким словом.

«Может, это и к лучшему? — горькая мысль ядом разлилась по венам. — Никто не будет мозолить ей глаза своим присутствием. Никто не будет давить на неё этой огромной, неподъемной любовью, которую она не может вернуть». Без меня ей будет спокойнее. Без меня она быстрее научится жить в этом своем новом, тихом мире.

Но когда я уже дошел до двери, я на секунду обернулся.

— Я попрошу Раяна, он будет присматривать за тобой. И... я буду звонить. Каждый день.

Она не ответила. Просто сидела, обняв себя за плечи в том самом сером худи, которое я принес вчера. И это было моим последним воспоминанием о ней перед тем, как я отправился в Германию, чтобы убить человека, который отобрал у нас всё.

Я сидел на заднем сиденье внедорожника, глядя, как за окном пролетают серые пригороды. В голове было пусто и холодно. Прежде чем выйти из машины у терминала, я набрал номер Раяна.

— Раян, я уезжаю в Германию. Там видели Рэнцо, я должен закрыть этот вопрос раз и навсегда.

В трубке повисла короткая пауза. Раян знал, что это значит.

— Присмотри за Мелиссой, — мой голос стал глухим. — Будь тенью, если нужно, но чтобы волос с её головы не упал. Если она вдруг... если она будет спрашивать, где я, просто позвони мне. Сразу. Я сам поговорю с ней.

— Хорошо, Каэль, — отозвался Раян. — Мы всё сделаем. Будь осторожен там.

Я сбросил вызов. Осторожность — это последнее, что меня сейчас волновало.

В частном джете гудели двигатели. У трапа меня уже ждали Лиам и несколько наших парней — те, кто прошел со мной через самый ад. Я окинул их взглядом. Адриана среди них не было, и это было моим осознанным решением.

«Он и так в прошлый раз чуть не погиб, — подумал я, поднимаясь по ступеням. — Пусть остается. Пусть будет с Эмили, пусть помогает приглядывать за Мел. Им сейчас нужнее живой защитник, чем мне еще один ствол в Берлине».

Я зашел в салон и упал в кожаное кресло. Лиам молча поставил передо мной стакан виски. Я не прикоснулся к нему.

— Взлетаем? — коротко спросил Лиам.

— Взлетаем, — ответил я, глядя в иллюминатор на удаляющееся здание аэропорта.

Там, в нескольких километрах отсюда, в стерильной палате осталась моя душа. А я летел навстречу демонам, которые её у меня украли.

Весь полет я не находил себе места. Гул двигателей джета сливался с шумом в моей голове. Я открыл галерею в телефоне и долго смотрел на наше общее фото — ту, где она смеется, закинув голову, а я смотрю на нее так, будто в ней сосредоточена вся жизнь.

«Как ты там, ангел? Не страшно ли тебе засыпать в этой пустой тишине? Болит ли у тебя что-то?» — эти вопросы изводили меня сильнее, чем мысли о предстоящей охоте на Рэнцо.

Я до боли сжал телефон в руке. Внутри меня шла настоящая война. Одна часть меня кричала, что нужно исчезнуть из ее жизни, дать ей шанс на спокойное будущее без шрамов, без врагов и без мучительных попыток вспомнить того, кто стал для нее чужаком. Я не хотел давить на нее, не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной любить меня. Быть для нее обузой, быть «тягостью» — это мой самый страшный кошмар.

Но другая часть... она просто не могла ее отпустить. Каждая клетка моего тела сопротивлялась мысли о том, что я больше никогда не коснусь ее волос, не услышу ее смеха. Отпустить ее означало вырвать себе сердце и продолжать жить без него.

Я понимал, что застрял в этом аду: держать ее рядом — значит причинять ей боль своим присутствием, а уйти — значит предать всё, что у нас было.

Шасси мягко коснулись полосы, когда за окном уже сгущались сумерки. Германия встретила нас холодным, промозглым ветром и серым туманом.

Мы быстро прошли таможенный контроль благодаря документам, которые Лиам держал наготове, и сели в черный тонированный минивэн, арендованный его людьми.

Дорога до отеля заняла около сорока минут. Мы ехали молча. Каждый из нас понимал, что впереди — либо тишина, либо кровавая развязка.

Отель оказался неприметным, расположенным на окраине города. Лиам взял три номера на четвертом этаже, чтобы мы могли контролировать коридоры. Я зашел в свой номер, бросил сумку на кровать и сразу подошел к окну, закуривая.

В голове крутилась только одна мысль — как она там? Успокоилась ли? Я уже собирался достать телефон, чтобы набрать Раяна, когда раздался резкий стук в дверь.

Я напрягся, положив руку на пистолет, лежавший на тумбочке.

— Открыто, — бросил я.

В комнату вошел Лиам. Его лицо было бледным и напряженным, а в глазах читалась тревога.

— Каэль, у нас проблемы, — произнес он, плотно закрывая за собой дверь. — Местные, которые должны были передать нам информацию о местонахождении Рэнцо, вышли из игры. Они слились, как только поняли, что мы ищем его. И это не самое худшее.

Я почувствовал, как мышцы спины напряглись.

— Говори быстрее, Лиам, не ходи вокруг да около.

— Я связался со своими людьми здесь. Они выяснили, что Рэнцо узнал о нашем прибытии еще до того, как мы сели в джет, — Лиам вытащил из кармана планшет и положил на стол. — Его люди уже ждали в аэропорту. А сейчас наши камеры наблюдения зафиксировали подозрительную активность на первом этаже этого отеля. Двое парней в темных куртках только что вошли через черный ход. Они ищут нас.

Я затушил сигарету о край пепельницы и почувствовал, как внутри закипает адреналин.

Черт бы всё побрал. Мы только прилетели, а они уже дышат нам в спину.

— Значит, он думает, что сможет застать меня врасплох, — я окинул взглядом номер и повернулся к Лиаму. — Разбуди остальных.
Приготовьте оружие, но не поднимайте шум в коридорах. Если они пришли за нами, мы встретим их так, чтобы им больше не захотелось сюда возвращаться. И проверь связь. Нам нельзя терять контакт с Раяном, если Мелисса проснется.

— Понял, — кивнул Лиам и исчез за дверью.

Я посмотрел на экран телефона. Сети не было. Аппарат показывал ошибку сети. Вэтот момент внутри меня все сжалось от паники: я не мог никуда позвонить, чтобы узнать, как она.

Я рванул телефон к глазам, но значок связи оставался мертвым. Глушилки. Рэнцо не просто знал, что мы приедем — он подготовил нам гроб в этом дешевом отеле.

— Лиам, это ловушка в ловушке, — прорычал я, передергивая затвор пистолета. — Они отрезали нас от связи. Если сейчас что-то случится в больнице, Раян не сможет до меня дозвониться.

— Каэль, сосредоточься! — Лиам схватил меня за плечо, заставляя смотреть на него.
— Сейчас они поднимутся сюда. Если мы сдохнем здесь, защищать Мелиссу будет некому.

Я глубоко вдохнул, загоняя панику по поводу Мел в самый дальний угол сознания. Мне нужна была холодная ярость.

Я выключил свет в номере, погружая комнату в зловещий полумрак, разбавляемый только светом уличных фонарей через щель в шторах.

В коридоре послышался едва уловимый шорох — мягкие шаги по ковролину. Кто-то профессионально прижался к стене прямо за моей дверью.

Я жестом показал Лиаму уйти вглубь комнаты, за шкаф, а сам присел у кровати, целясь в дверной проем. Сердце колотилось в ритме «Ме-лис-са, Ме-лис-са», подгоняя адреналин по венам.

Раздался тихий щелчок — замок поддался отмычке. Дверь медленно, почти бесшумно приоткрылась. В щель влетела светошумовая граната.

— Ложись! — выкрикнул я, зажмуриваясь и накрывая голову руками.

ВСПЫШКА. ГРОХОТ.

Стекла в окнах задрожали. Не дожидаясь, пока дым рассеется, я вскочил и открыл огонь по теням, ворвавшимся в комнату. Первый упал сразу, зажимая простреленное горло.

Второй успел прыгнуть за кресло и открыл ответный огонь.

Пули свистели над головой, выбивая щепки из спинки кровати.

— Рэнцо где?! — заорал я, перекатываясь за тумбочку. — Скажи своему хозяину, что я приду за его головой!

— Ты никуда не придешь, Каэль! — донесся хриплый голос с немецким акцентом. — Тебя заказали вместе со всей твоей свитой.

В этот момент из соседнего номера послышались автоматные очереди — наши парни вступили в бой.

Весь этаж превратился в зону боевых действий. Я чувствовал запах пороха и раскаленного металла.

Но больше всего меня жгла мысль: пока я здесь убиваю этих псов, она там совсем одна. Она проснется в темноте, напуганная звоном в голове, и никто не скажет ей, что всё будет хорошо.

Я высунулся и выпустил три пули в тень за креслом. Тишина.

— Лиам, пробиваемся к выходу! — крикнул я, перезаряжая обойму. — Нам нужно уходить из этого сектора. Если они заглушили связь, значит, готовится что-то более масштабное.

Мы выскочили в коридор, где в дыму и копоти уже лежало несколько тел. Лиам прикрывал тыл, пока я рвался к лестнице.

— Нам нужна машина с чистой связью! — кричал я на ходу. — Мне нужно услышать её голос, Лиам! Если я не услышу, что она в порядке, я сожгу этот город дотла!

Мы кубарем скатились по лестнице, натыкаясь на новых нападавших. Это была не просто засада, это была бойня. Рэнцо хотел моей смерти здесь, в чужой стране...

— Не сегодня, ублюдок, — прошептал я, всаживая последнюю пулю в наемника у самого выхода. — Только не сегодня.

Мы вырвались из здания отеля под аккомпанемент визжащих шин и затихающих выстрелов. Воздух был пропитан гарью и порохом. Парни запрыгнули в машину на ходу.

— Уходим! — рявкнул я, вдавливая педаль газа в пол.

Минивэн рванул с места, занося на мокром асфальте. В зеркале заднего вида я увидел, как один из наших, Марк, тяжело завалился на плечо соседа. Его куртка быстро пропитывалась чем-то темным и липким.

— Каэль, Марк ранен! — выкрикнул Лиам, пытаясь зажать рану парня на заднем сиденье. — Пуля прошла навылет через плечо, он теряет кровь!

— Держись, Марк, это еще не конец! — я крутил руль, вписываясь в узкие переулки, чтобы сбросить возможный хвост. — Лиам, аптечку под сиденье! Перевязывай его, сейчас не время останавливаться.

Я чувствовал, как руль вибрирует под моими пальцами от бешеного ритма сердца. Мы в Германии, у нас на руках раненый, связи всё еще нет, а Рэнцо явно играет по-крупному.

Но самое невыносимое — это информационный вакуум. Каждый километр, который мы проезжали, отдалял меня от Мелиссы, и отсутствие сигнала на телефоне сводило с ума.

— Лиам, как связь?! — я бросил быстрый взгляд на приборную панель.

— Глушилки остались в том квартале, сеть должна появиться с минуты на минуту! — Лиам лихорадочно перетягивал плечо Марка жгутом.

Как только на экране телефона моргнула первая «палочка» сети, я, не дожидаясь устойчивого сигнала, набрал Раяна. Гудок... второй... третий... Сердце пропустило удар.

— Раян! — выдохнул я, как только услышал хриплое «да» на том конце. — Как она? Она спрашивала обо мне? Дай ей трубку, я хочу услышать её голос, Раян. Мне нужно знать, что она не... что ей не страшно.

— Каэль, послушай меня, — мягко прервал он. — Она сейчас спит. Она долго ворочалась, всё смотрела на дверь, но лекарства подействовали, и она наконец уснула. Не буди её. Ей нужен этот покой больше, чем твой звонок.

Я на секунду зажмурился, представляя её бледное лицо на подушке.

— Она точно в порядке? Никаких болей? Она не плакала перед сном?

— С ней всё хорошо, не переживай, — уверенно ответил Раян. — Я лично проверил её состояние десять минут назад. Она дышит ровно, спит крепко. Мы здесь, мы никуда не уйдем. Давай, делай то, зачем ты туда поехал, и возвращайся. Здесь всё спокойно.
Я выдохнул, чувствуя, как ледяной узел в животе немного расслабляется.

— Ну хорошо... пусть спит. Не говори ей про отель, когда проснется. Если спросит, скажи, что я скоро буду.

— Понял тебя. Береги себя, брат.

Я сбросил вызов и уронил голову на руль. «Пусть спит», — пронеслось в голове. Пока она в мире снов, она не помнит аварии, не помнит потерянного ребенка и не чувствует той пустоты, которую я оставил за собой, улетев в Германию.

Я убрал телефон от уха, но продолжал сжимать его в руке. Мысли о том, что она сейчас там одна, беззащитная, в этом огромном стерильном здании, продолжали грызть меня изнутри. Рэнцо где-то здесь, в Германии, и пока он дышит, никто из нас не может быть в безопасности.

Я посмотрел на Лиама — он закончил перевязывать Марка. Машина неслась по ночному шоссе, унося нас всё дальше от аэропорта вглубь чужого города.

— Каэль, нам нужно залечь на дно на пару часов, — Лиам вытер руки от крови салфеткой. — Марку нужен отдых, да и нам всем не помешает привести мысли в порядок.
Мы вышли из отеля, но хвост может появиться в любой момент.

— Да, — коротко бросил я. — Ищи место. Но я хочу, чтобы через три часа у меня на столе был точный адрес, где этот ублюдок прячет свою задницу. Больше никаких промахов, Лиам.

Я снова перевел взгляд на дорогу. Ночь в Германии была холодной, не такой, как наши ночи. Здесь даже воздух казался чужим. Я вспомнил лицо Мелиссы, когда она смотрела в окно больницы. Такое отрешенное. Такое далекое.

«Может, Раян прав... может, ей и правда лучше спать. Чем меньше она знает об этой грязи, тем больше шансов, что она вернется к нормальной жизни. Даже если в этой жизни не будет меня».

Мы свернули с автобана на проселочную дорогу. Лиам нашел через свои каналы старый охотничий домик в пригороде Ганновера — место, которое не светилось ни в одной базе. Пока парни вытаскивали Марка из машины, я стоял у капота, глядя в темное небо.

Холод пробирал до костей, но внутри всё выжигало осознание: я здесь, а она там. Между нами тысячи километров и пропасть из её забытых воспоминаний.

— Каэль, заходи внутрь. На улице ты как на ладони, — Лиам подошел ко мне, накидывая на плечи куртку.

— Я в порядке, — бросил я, хотя пальцы до сих пор подрагивали. — Что по Рэнцо?

— Парни пробивают биллинг тех телефонов, что засветились у отеля. Через два-три часа у нас будет точка. Этот ублюдок думает, что он охотник, но он просто загнал себя в угол, прислав людей в отель. Он выдал свое присутствие.

Я зашел в дом. Запах старого дерева и пыли ударил в нос. Парни уже разложили карту на грубом деревянном столе. Марк лежал на диване, бледный, но живой — пуля действительно не задела кость.

Я сел в углу, подальше от света лампы, и снова достал телефон. Экран светился, показывая наше фото на заставке. Я провел большим пальцем по её лицу.

«Спи, мой ангел. Пусть тебе приснится море, а не этот дождь. Пусть тебе приснится наше лето, а не больничная койка».

Я понимал, что если завтра всё пойдет по плану, руки мои будут в крови по локоть. И как мне потом возвращаться к ней? Как смотреть в её чистые, ничего не помнящие глаза, зная, что я только что отнял чью-то жизнь, пусть даже жизнь монстра?

— Каэль, есть новости, — Лиам подошел к столу, его голос стал жестким. — Рэнцо не в Берлине. Он в поместье в сорока минутах отсюда. И, судя по активности, он готовится уезжать. Если мы не выступим на рассвете, мы его потеряем.

Я встал, чувствуя, как холодная решимость вытесняет остатки сомнений.

— Готовьтесь. На рассвете мы закончим это.

Я не стал ложиться. Просто сидел у окна, глядя, как туман окутывает старые немецкие ели, и ждал первых лучей солнца. В доме царила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием раненого Марка и шорохом карты, которую Лиам продолжал изучать.

— Тридцать минут до выхода, — Лиам подошел ко мне и протянул кружку с обжигающим черным кофе. — Ты как?

Я взял кружку, чувствуя, как тепло передается моим пальцам, но внутри всё равно было холодно.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, Лиам. Хочу вернуться и увидеть, что она улыбается. Даже если не мне. Просто чтобы в её глазах не было этого ужаса.

Я достал телефон и снова открыл сообщение от Раяна, присланное час назад: "Спит. Всё тихо". Эти три слова были моей единственной связью с реальностью.

— Поместье Рэнцо обнесено высоким забором, — начал Лиам, понизив голос до шепота. — У него там человек десять охраны. Нам нужно зайти быстро. Если он успеет сесть в машину, погоня в этой глуши — плохая затея.

— Мы не будем гоняться за ним, — я поставил кружку на подоконник и проверил обойму.
— Мы зайдем так, чтобы он не успел даже дотянуться до ключей.

Мы вышли в рассветные сумерки. Воздух был влажным и тяжелым. Мы сели в машину, и я почувствовал, как во мне просыпается тот самый зверь, которого Мелисса всегда умела усмирять одним прикосновением.

Но сейчас её не было рядом, чтобы меня остановить.

Машина тихо катилась по утреннему туману, не включая фар. До поместья оставалось около двух километров. Мы оставили минивэн в лесополосе и дальше пошли пешком, стараясь не привлекать внимания.

Лес был сырым и холодным, ветки хрустели под ногами, как кости. Лиам шел первым, держа автомат наготове. За ним двигались еще трое наших ребят. Я замыкал группу, чувствуя, как с каждым шагом напряжение нарастает. В моей голове пульсировала только одна мысль — Рэнцо.

Ублюдок, который решил, что может играть с моей жизнью и с жизнями тех, кто мне дорог.

— Каэль, — Лиам присел за поваленным деревом, подав знак остальным остановиться. — Вот оно. Двухэтажный особняк, обнесенный кирпичным забором. Камеры по периметру. Двое на входе.

Я выглянул из-за кустов. Высокий забор, кованые ворота, припаркованный черный внедорожник прямо у главного входа. Рэнцо действительно собирался уходить.

— Лиам, ты с Марком и парнями берешь черный ход. Отсекайте все пути к отступлению, — я передернул затвор. — Я иду через парадный.

— Каэль, это самоубийство. Их там больше, — возразил Лиам.

— Ему нужна моя голова, — холодно ответил я. — Он сам меня встретит. А вот если вы зайдете с тыла, он не сможет сбежать. Выполнять.

Мы разделились. Я выждал три минуты, пока группа Лиама обойдет здание. Воздух пах озоном и сыростью — собирался дождь.

Я сделал глубокий вдох, вспоминая её взгляд, её неуверенное «А вы...», и вышел из укрытия.

Двое охранников у ворот даже не успели поднять оружие. Первый получил пулю в грудь, второй — в голову. Глушитель сработал чисто, без лишнего шума. Я перешагнул через тела и толкнул тяжелую дубовую дверь особняка.

Внутри пахло дорогим табаком и дешевым виски. В холле было пусто. Скрипнула лестница на второй этаж.

— Ты проделал долгий путь ради куска земли, Каэль, — его голос был сухим, лишенным всяких эмоций. — Думаешь, порты на севере стоят того, чтобы заливать этот ковер кровью?

— Ты зашел на мою территорию, Рэнцо. Ты начал эту войну, — я сжал рукоять пистолета, чувствуя, как кровь из раненого плеча пропитывает рубашку. — Склады, логистика... тебе мало своего сектора?

Он наконец обернулся. Его лицо было бледным, в глазах читалась холодная жадность.

— Мне нужно расширение. Твои порты — это ключ к трафику. А твоя слабость, — он кивнул в сторону, намекая на причину моего отсутствия, — дала мне шанс. Твоя баба и авария — это лишь досадная случайность, Каэль. Меня не интересует твоя личная драма. Мне нужны твои доки.

Я бросился на него прежде, чем он успел договорить. Мы столкнулись в центре зала. Я ударил его рукоятью пистолета в висок, но Рэнцо перехватил мою руку и с силой впечатал меня в дубовый стол. Стекло и бумаги разлетелись в стороны.

Мы катались по полу, сцепившись в смертельной хватке. Это не была драка за женщину. Это была дележка власти, грязная и беспощадная. Рэнцо ударил меня локтем в челюсть, вырываясь.

— Сдай порты, и ты уйдешь отсюда живым! — прорычал он, пытаясь дотянуться до ножа на поясе.

— Только через мой труп! — я перехватил его запястье и со всей силы ударил его головой о каменный выступ камина.

Рэнцо охнул, его хватка ослабла. Я придавил его коленом к полу, тяжело дыша. Мое лицо было залито кровью, а в глазах темнело, но я не отпускал.

— Послушай меня, ублюдок, — прошипел я ему в самое ухо. — Забирай своих псов и исчезай. Мои территории останутся моими. Если я еще раз увижу твоего человека в радиусе километра от моих складов — я приду не за переговорами. Я приду зачищать.

Я нанес ему последний, сокрушительный удар в челюсть, отправляя в глубокий нокаут.

Убивать его сейчас означало затянуть войну на годы, а мне нужно было вернуться. К ней. В тишину больничной палаты.

Я поднялся, пошатываясь, и вытер рот тыльной стороной ладони. Лиам ворвался в холл через минуту.

— Каэль! Ты ранен!

— Ерунда, — я оттолкнул его руку и направился к выходу. — Свяжись с Раяном. Скажи, что я закончил.

Я поморщился, когда попытался пошевелить правой рукой. Боль пронзила всё предплечье, а сустав отозвался глухим хрустом. Черт, рука сломана.

В пылу драки я этого почти не почувствовал, но сейчас, когда адреналин начал отступать, каждый нерв взвыл от напряжения.

Лиам, держа в руках аптечку, подошел ко мне и смерил тяжелым взглядом.

— Так, Каэль. Руку нужно зафиксировать, и это не обсуждается, — Лиам начал накладывать импровизированную шину. — И забудь про «сесть в джет прямо сейчас». Посмотри на себя: ребра болят, бок кровоточит, а теперь еще и перелом. В таком состоянии ты не дойдешь до самолета. К тому же, нам нужно убедиться, что люди Рэнцо не попытаются взять реванш, пока мы на хвосте. Мы остаемся здесь, в Германии, еще на несколько дней.

Я попытался встать, но перед глазами всё поплыло. Пришлось опереться здоровой рукой о стену.

— Черт бы тебя побрал, Лиам, — прошипел я, стиснув зубы от боли. — Она там одна в палате, а ты мне говоришь сидеть здесь?

— Именно поэтому мы остаемся, — жестко, но спокойно ответил Лиам, перебинтовывая руку. — Если ты приедешь к ней в таком виде — весь в крови, с гипсом или шиной, — она испугается еще больше. Дай Раяну время подготовить её. Ей нужен нормальный, здоровый мужчина, а не полуживой боец, который свалится у её кровати.

Я опустил голову, понимая, что он прав. Война за порты и влияние была закончена, но эта победа далась слишком дорогой ценой. Я не мог показаться Мелиссе в таком состоянии.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как наваливается усталость. — Звони Раяну. Скажи, что мы задержимся на два дня.

Немецкая больница оказалась такой же холодной и стерильной, как и мои мысли. Когда врач подтвердил перелом и наложил гипс, я чувствовал себя загнанным в клетку зверем.

Эта белая корка на правой руке была не просто медицинским фиксатором — для меня она стала символом бессилия.

Я сидел на краю кушетки, глядя на свою руку, и тихая ярость закипала внутри.

— Ну и как я, по-твоему, должен показаться ей в таком виде? — я со злостью бросил взгляд на Лиама. — Она и так напугана, а теперь я приеду как побитый пес.

— Каэль, остынь, — Лиам стоял у окна, наблюдая за парковкой. — Гипс — это лучше, чем если бы твоя рука висела плетью. Через пару дней отеки сойдут, мы купим тебе нормальную одежду, и ты будешь выглядеть как человек, а не как участник уличной бойни.

Я промолчал, сжимая здоровую ладонь в кулак. Боль в сломанной кости была ничем по сравнению с той болью, которую я чувствовал каждый раз, когда думал о Мелиссе. Каждый час в этой больнице казался мне вечностью. Я ненавидел это вынужденное бездействие.

Я снова набрал Раяна.

Я сидел на больничной койке, разглядывая этот проклятый гипс, который сковывал не только руку, но и всё моё терпение. В палате пахло антисептиком, и этот запах вызывал у меня тошноту. Я взял телефон левой рукой, неловко набрал номер Раяна.

— Как она? — я даже не поздоровался. Голос звучал глухо, надтреснуто. — Она... она вспоминала обо мне сегодня? Хоть что-то?

На том конце воцарилась тишина. Я слышал, как Раян тяжело вздохнул, и это ожидание отозвалось острой болью в груди, посильнее, чем в сломанной руке.

— Честно, Каэль? Нет, — ответил он наконец. — Она не спрашивала. Она вечно что-то пишет в этот свой блокнот. Сидит часами, уткнувшись в него, будто там вся её жизнь.

— Блокнот? — я нахмурился, пытаясь вспомнить. — Какой еще блокнот? Я впервые об этом слышу. Откуда он у неё?

— Я не знаю, Каэль, — голос Раяна был уставшим. — Наверное, врачи посоветовали записывать мысли или обрывки памяти. Кстати, о врачах... они разрешили ей выходить гулять. Сейчас она как раз в больничном парке.

— Не вспоминала... — эхом повторил я. Слово «нет» ударило по мне сильнее, чем люди Рэнцо.

Эти два дня в четырех стенах немецкого отеля казались мне бесконечной пыткой. Лиам ходил за мной по пятам, твердя, что мне нужно еще время, чтобы кость начала срастаться, а гематомы на лице пожелтели.

Но мне было плевать. Плевать на его доводы, на этот проклятый гипс и на то, что я выгляжу так, будто меня пропустили через мясорубку.

— Хватит, Лиам, — отрезал я, когда он в очередной раз заикнулся об отдыхе. — Мы едем в аэропорт. Сейчас же. Я больше не останусь здесь ни на минуту.

Уже по пути к джету, когда мы заехали на заправку, я зачем-то заглянул в небольшой сувенирный магазинчик при вокзале.

Среди дешевого пластика и открыток мой взгляд зацепился за одну вещь. Это был кулон — небольшое серебряное плетение, напоминающее тонкую ветвь, застывшую в движении.

Я замер. Это вышло совершенно случайно, я не планировал ничего покупать, но как только я посмотрел на него, в груди что-то болезненно сжалось.

Я сразу вспомнил Мелиссу. Не ту Мелиссу, которая сейчас смотрит на меня как на незнакомца, а ту, что любила такие изящные, почти невесомые вещи.

Я купил его, не раздумывая. Спрятал коробочку в карман куртки, ощущая её вес здоровой рукой.

— Готов? — Лиам кивнул на джет, стоящий на полосе.

— Летим, — коротко бросил я, поднимаясь по трапу.

Я летел домой. С переломом, с разбитым лицом и с крошечным подарком, который, возможно, она даже не захочет принять.

Рим встретил меня влажным воздухом и шумом улиц, который после стерильной тишины Германии казался оглушительным. Я чувствовал себя выжатым, гипс на руке ныл, а лицо под очками всё ещё хранило следы драки, но я не мог больше ждать ни секунды.

По дороге в больницу я велел водителю остановиться у цветочной лавки. Продавец засуетился, предлагая розы или лилии, но я молча указал на голубые гортензии. Те самые. Пышные, нежные, цвета ее прекрасных глаз.

Держа букет в здоровой руке и прижимая коробочку с кулоном в кармане, я вошел в здание больницы. Каждый шаг по знакомым коридорам давался с трудом — не от физической боли, а от страха. Что, если она посмотрит на меня и в её глазах будет всё та же вежливая пустота?

Перед самой дверью меня встретил Раян. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и внимательно осмотрел мой побитый вид: от разбитой скулы до тяжелого гипса на руке.

— Привет. Выглядишь, мягко говоря, не очень, — негромко произнес он, качнув головой.

Я криво усмехнулся, поудобнее перехватывая охапку гортензий здоровой рукой.

— Спасибо, я в курсе. Она там? — я кивнул на закрытую дверь, чувствуя, как внутри всё натягивается струной.

— Нет, она сейчас с мамой на прогулке, — Раян отошел от двери, освобождая мне путь.
— Решили выйти подышать, пока солнце не село.

Я на мгновение замер. С мамой. Значит, семья уже здесь, оберегает её. Это было к лучшему, но мне всё равно хотелось, чтобы в эту минуту она была одна. Чтобы между нами не было лишних глаз.

— Хорошо. Я подожду её внутри, — бросил я и толкнул дверь.

В палате было непривычно тихо. Пахло стерильностью и какими-то едва уловимыми духами — её запахом.

Я прошел к окну и поставил голубые гортензии в вазу с водой, которая стояла на тумбочке. Рядом лежал тот самый блокнот, о котором говорил Раян. Обычный, в твердом переплете, с зажатой между страниц ручкой.

Я прижался лбом к холодному стеклу, стараясь не задеть его краем гипса. Там, внизу, по ухоженным дорожкам больничного парка, медленно двигались две фигуры.

Мисс Делори — статная, строгая, но сейчас заметно притихшая — везла инвалидную коляску. А в ней сидела Мелисса.

Мой ангел.

Она что-то увлеченно рассказывала матери, активно жестикулируя тонкими руками. На её лице, даже издалека, я видел проблеск той самой живой искры, которую так боялся потерять навсегда.

Она выглядела счастливой. По-настоящему. Без груза воспоминаний о крови, погонях и Рэнцо.

Сердце кольнуло дурным предчувствием.

Будет ли она так же улыбаться, когда увидит меня? Или я для неё — лишь тень из кошмара, пришедшая напомнить о боли?

Я отошел от окна и снова перевел взгляд на тумбочку. Блокнот лежал прямо под рукой, его кожаная обложка манила своей тайной. Я знал, что это подло. Знал, что это её личное пространство, единственное, что у неё осталось своего в этом стерильном мире. Но этот блокнот был ключом к её мыслям, к которым меня больше не пускали.

«Прости меня, Мел», — пронеслось в голове.

Я сел в кресло и здоровой рукой медленно потянул за край обложки. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Страницы зашелестели, и я открыл блокнот где-то посередине, боясь увидеть там пустоту — или, что еще хуже, ненависть.

Я открыл первую страницу.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё осыпается прахом. Я-то помнил тот день иначе. Помнил, как боялся дышать рядом с ней, как хотел сжать её в объятиях и никогда не отпускать. А для неё это был просто визит «незнакомца с хмурым взглядом».

Она смотрела на меня, видела мою боль, мою преданность, но чувствовала лишь «инстинктивное доверие». Как к врачу. Или как к охраннику.

Чтение этих строк причиняло больше физической боли, чем перелом руки. Мой «целый мир», как она сама написала, для неё оказался пустой комнатой, в которой она пытается нащупать хоть какую-то опору.

Я перевернул ещё пару страниц. Там было то же самое: бесконечные попытки заставить себя что-то почувствовать.

Она писала о том, что я «её», только потому, что ей так сказали.

Я смотрел на свой гипс и чувствовал себя жалким. Я воевал в Германии, убивал и рисковал жизнью, чтобы вернуться к женщине, которая в своём дневнике называет мои чувства «странными».

Гортензии в вазе казались теперь неуместными, слишком яркими для этой серой правды. Я захлопнул блокнот. Мне хотелось швырнуть его в стену, но я аккуратно положил его на место.

В этот момент я понял: я не просто потерял её память. Я потерял ту Мелиссу, которая смотрела на меня и видела меня, а не «Каэля Моретти, который утверждает, что мы пара».

В голове набатом стучали слова из её блокнота:

«В сердце нет ничего... Не узнала его совсем... Необъяснимый страх».

Боже, какой же я эгоист.

Я летел через пол-Европы, ломал кости, заливал кровью чужие особняки, тешил себя мыслью, что спасаю наше «мы».

А этого «мы» больше не существовало. Оно осталось там, в кювете на залитой дождем трассе. Здесь была только измученная девушка, которая заставляла себя улыбаться незнакомцу, потому что так написано в её тетрадке.

Я посмотрел на гортензии. Они выглядели насмешкой. Я притащил их сюда как символ нашей истории, а для неё это просто цветы от чужого человека.

Мои усилия, моя ярость, моя преданность — всё это было лишь шумом, который мешал ей восстанавливаться. Без меня она смеялась в парке с матерью. Со мной она чувствовала «трепет и страх».

Внутри всё выло от невыносимой, тупой боли. Это было хуже смерти. Это было добровольное отречение от единственного смысла жизни.

«Ей будет лучше без этой грязи. Без моего мира. Без меня», — эта мысль, как финальный кусочек пазла, встала на свое место, и картинка моей жизни окончательно рассыпалась.

Я понял, что не смогу. Не смогу встретить её взгляд, зная, что за ним — пустота. Не смогу слушать её вежливое «спасибо» и видеть, как она пытается выдавить из себя нежность.

Это была бы не любовь, а пытка для неё и медленное самоубийство для меня.

Я должен уехать. Назад в Лондон. Вернуться в свой холодный мир, где нет места её свету, потому что этот свет больше меня не греет.

Дрожащей левой рукой я достал из кармана бархатную коробочку с кулоном и положил её на тумбочку, прямо поверх блокнота. Рядом с цветами.

Огляделся в поисках листка бумаги, вырвал клочок из какого-то бланка и, едва попадая буквами по бумаге из-за дрожи, написал всего несколько слов:

Ангел мой

Я никогда не умел подбирать красивые слова. Моя стихия — это приказы и выстрелы, а не признания на бумаге. Но уйти, не сказав ни слова, я не имею права, хотя, признаюсь честно — я трус.

Я самый настоящий трус, Мел. Я не нашел в себе сил дождаться тебя с прогулки, потому что знаю: если я снова загляну в твои очаровательные глаза и увижу в них ту вежливую пустоту, которую нашел на страницах твоего блокнота, я не смогу сделать ни шага.

Маленькая моя, прости меня. Я был слишком слеп и эгоистичен. Я правда верил, что помогаю тебе собрать осколки памяти, что борюсь за наше счастье. Я и представить не мог, какой мукой для тебя было каждое моё появление.

Я думал, что спасаю тебя, а на самом деле — душил своим присутствием. Я не могу больше быть рядом и знать, что каждый мой взгляд, каждое моё слово убивает тебя изнутри, заставляя чувствовать вину за то, что ты «не помнишь».

Мне невыносимо больно это писать, сердце буквально разрывается на части, но старая истина права: если любишь — отпусти. И я отпускаю....

Сегодня я навсегда улетаю из этой страны. Я заберу с собой всё: наши фотографии, свою боль и это надоедливое имя, которое вызывало у тебя только страх и трепет. Я сделаю так, чтобы ты больше никогда о нём не слышала.

Я искренне, всей душой надеюсь, что в твоей новой жизни, где нет теней моего прошлого, найдется тот, с кем тебе будет по-настоящему спокойно. Тот, кого ты полюбишь не по записям в тетрадке, а всем сердцем. Тот, кто не будет напоминать тебе об авариях и шрамах.

Я люблю тебя, моя невозможная стервочка.

Люблю так сильно, что готов исчезнуть, лишь бы ты снова начала улыбаться — не мне, а просто этому миру.

Живи. Будь счастлива. Забудь меня.

К. М.

Я поставил последнюю точку, и перо ручки едва не прорвало дешевую бумагу.

Каждое слово этого письма было как выстрел в упор, только целился я в самого себя.

Горячая, обжигающая слеза все-таки сорвалась и упала на лист, оставив на слове «отпускаю» маленькое влажное пятно.

В груди не просто болело — там выжигали каленым железом. Я смотрел на гортензии, на кулон, на этот блокнот, который стал моим приговором, и понимал: я умираю здесь, в этой стерильной палате, чтобы она могла дышать.

Я положил лист бумаги поверх коробочки с кулоном, придавив его, чтобы он не улетел от сквозняка.

Рука в гипсе нещадно ныла, но я не обращал внимания. Я пулей выскочил из палаты, не оборачиваясь, боясь, что если замешкаюсь хоть на секунду — сорвусь, ворвусь назад и буду умолять её не забывать.

В коридоре я едва не сбил с ног Раяна. Он уставился на моё лицо, на котором, я уверен, застыл весь ужас моего решения.

— Каэль? Ты куда? Ты же только пришел! — он схватил меня за плечо, пытаясь остановить.

Я грубо стряхнул его руку, даже не глядя в глаза.

— Прощай, Раян, — голос сорвался на хрип.
— Просто проследи, чтобы она была счастлива. Это всё, что мне нужно.

— Каэль, стой! О чем ты говоришь? Какого черта... — Раян что-то кричал мне в спину, его голос эхом разлетался по больничному коридору, но я уже не слушал.

Я бежал. Бежал от своей любви, от своей боли, от самого себя. Выскочив на парковку, я едва не вырвал ручку двери машины.

Завел двигатель, и рев мотора заглушил шум в моих ушах. Левой рукой, игнорируя вспышки боли в сломанном предплечье, я вырулил на шоссе и набрал Лиама.

— Готовь самолет на Лондон. Вылетаем сегодня. Сейчас, — бросил я в трубку.

— Что? Каэль, подожди, ты же только... — начал было Лиам, но я не стал дожидаться ответа.

Я сбросил вызов и швырнул телефон на соседнее сиденье. Впереди была дорога в аэропорт, а за спиной — вся моя жизнь, которую я только что собственноручно похоронил в вазе с голубыми гортензиями.

Я вдавил педаль газа в пол, мечтая лишь об одном: чтобы скорость заглушила крик, рвущийся из моей груди.

Мне невероятно больно за Каэля...
Он явно не заслуживает такого 🥺💔

Мой сладкий...

Жду вас всех в своём тгк: romelia_key 🖤✨