Линия адреналина

«Каэль»

Это утро было другим. Впервые за долгое время я проснулся не от липкого кошмара, а от ощущения, что в груди снова бьется сердце, а не кусок холодного гранита.

«Ты еще придешь?» — этот вопрос Мелиссы крутился в голове, как самая прекрасная мелодия, вытесняя шум ночного города и тяжелые мысли.

Я подошел к окну и резко раздернул шторы.

Солнце буквально ворвалось в комнату, заливая светом каждый угол. Сегодня я не чувствовал усталости. Вчерашние конфеты, её смех, её доверительный взгляд — это был мой личный триумф. Моя маленькая победа в войне с темнотой.

— Сегодня, — прошептал я своему отражению, — сегодня ты сделаешь еще один шаг.

Я собирался с особой тщательностью, но без того гнетущего напряжения, что было раньше.

Надел темно-синюю рубашку — она всегда говорила, что этот цвет делает мои глаза менее «убийственными».

Я даже поймал себя на том, что насвистываю какой-то мотив, пока застегивал запонки. В голове уже зрел план: о чем мы будем говорить, что я ей расскажу, какую еще крупицу нашего прошлого подарю ей сегодня.

Я был уверен — раз она вспомнила про сладости, значит, память начала сдаваться.
Значит, лед тронулся. Я чувствовал себя так, будто иду на наше первое свидание, когда адреналин смешивается с предвкушением чего-то великого.

До больницы я долетел быстрее обычного. Я не просто ехал — я летел навстречу своей Сирене. У входа я купил свежий выпуск её любимого журнала о мотоспорте, который случайно заметил на прилавке. «Она оценит», — подумал я, и губы сами собой растянулись в улыбке.

Я шел по больничному коридору уверенным шагом. Запах антисептика больше не казался мне запахом смерти, теперь это был просто фон, декорация, которую мы скоро оставим позади.

Возле её палаты я на секунду остановился, поправил волосы и, глубоко вдохнув, толкнул дверь. Я ожидал увидеть ту же искорку в глазах, тот же интерес, что был вчера, когда я уходил.

— Доброе утро, ангел! — сказал я, заходя внутрь с улыбкой, которую невозможно было скрыть.

Мелисса уже не лежала. Она сидела, солнце золотило её волосы, и она выглядела просто божественно. Услышав мой голос, она вздрогнула и медленно обернулась.

Я ждал. Ждал, что она сейчас скажет: «О, Каэль, ты принес еще конфет?» или «Я ждала тебя».

Но Мелисса посмотрела на меня... и в её глазах не было ничего, кроме вежливого недоумения.

Она рассматривала меня так, будто видела впервые в жизни. Вся моя радость, вся моя уверенность начали медленно осыпаться пеплом к моим ногам.

— Здравствуйте, — тихо произнесла она, и её голос был лишен той вчерашней близости. — Вы... вы к кому? Кажется, вы ошиблись палатой. Или вы из персонала?

Улыбка застыла на моем лице, превратившись в уродливую маску. Журнал в руке внезапно стал невыносимо тяжелым.

— Мел... это же я, — я сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри всё начинает рушиться с оглушительным грохотом. — Каэль. Мы вчера... мы вчера ели конфеты. Ты просила меня вернуться. Помнишь?

Она виновато прикусила губу и покачала головой, а в её взгляде появилось то самое отстраненное сочувствие, которое я ненавидел больше всего на свете.

— Простите, Каэль... Наверное, я действительно что-то такое говорила, но... я не помню. Медсестра говорила, что вчера кто-то приходил, но у меня в голове всё перемешалось. Я правда вас не узнаю.

Я замер. Весь мой «хороший настрой» разбился о стену её забвения. Я снова был для неё никем. Чужим человеком, который почему-то называет её «ангелом». И это осознание было больнее, чем любая авария.

Я замер на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой невыносимой, вежливой дистанции в её голосе.

Она извинялась передо мной. Моя дерзкая, гордая Сирена, которая никогда ни перед кем не просила прощения, теперь смотрела на меня глазами напуганного олененка.

— Извините ради бога, — она судорожно переплела пальцы, и в её глазах промелькнула настоящая мука. — Я честно... я не могу вспомнить. Ваше лицо казалось мне знакомым в первую секунду, но сейчас всё снова стерлось. Мне так неловко...

Я видел, как она начала нервничать, как её дыхание стало прерывистым. Врачи предупреждали: никакого давления. Я должен был стать её тихой гаванью, а не очередным источником стресса.

Я медленно выдохнул, заставляя себя расслабить плечи и спрятать ту дикую боль, что разрывала грудь. Я выдавил из себя самую мягкую улыбку, на которую только был способен.

— Ничего страшного, Ангел, — мой голос прозвучал тише, успокаивающе. — Мы можем познакомиться заново, если хочешь. Это даже интересно — у меня есть шанс произвести на тебя первое впечатление второй раз. Надеюсь, в этот раз я справлюсь лучше.

Я осторожно положил журнал о мотоспорте на край кровати и сел на стул, стараясь не нарушать её личное пространство.

— Меня зовут Каэль Моретти, — я протянул ей руку, как делают обычные люди при знакомстве, хотя каждый нерв в моем теле требовал сжать её в объятиях и никогда не отпускать. — И, судя по тому, как ты вчера уничтожала шоколадные конфеты, мы точно найдем общий язык.

Она робко протянула свою ладонь в ответ. Её пальцы коснулись моих, и я увидел, как она на мгновение замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Каэль... — она снова повторила моё имя, но на этот раз с легкой улыбкой. — Вы вчера приносили мне конфеты? Значит, медсестра  не обманула. Она сказала, что ко мне приходил «очень внимательный молодой человек».

Я горько усмехнулся про себя. «Внимательный». Если бы она знала, что этот «внимательный» человек когда-то шантажом заставил её быть с собой. Но сейчас это было неважно. Сейчас перед ней был новый Каэль.

— Ну, я просто знал, что ты не любишь больничную кашу, — ответил я, стараясь поддержать легкий тон.

— Если ты это знал... значит, мы были действительно близки? — она склонила голову набок, и в её глазах промелькнула искра того самого природного любопытства, которое всегда сводило меня с ума.

— Да, ангел, — я невольно понизил голос, и в нём проскользнула хрипота. — Более чем.

Мелисса приподняла бровь, и на её лице отразилось искреннее сомнение. Она окинула меня быстрым взглядом — от идеально выглаженной рубашки до выражения лица, которое я изо всех сил старался сделать мягким.

— Серьезно? Не может быть. И чем же я зацепила такого красавчика? Ты выглядишь как человек, который привык к идеальным женщинам с обложек журналов.

Я не выдержал и коротко усмехнулся. Эта её манера сомневаться во всём была такой знакомой, такой её, что на мгновение мне показалось, будто амнезии не существует.

— Ты просто была собой, Мелисса. Дерзкой, непредсказуемой... Иногда милой, иногда нежной, но всегда — настоящей. Ты была той единственной, кто не побоялся сказать мне «нет».

Она недоверчиво хмыкнула и сложила руки на груди, едва заметно поморщившись от боли в плече.

— Что-то я вам не верю, мистер Моретти. Звучит слишком красиво, как сценарий из фильма. У меня сейчас такое чувство, что я обычная девчонка, которая просто попала в беду. Где доказательства?

Вместо ответа я полез в карман брюк и достал телефон. Экран вспыхнул, ослепляя в утреннем свете. Я открыл галерею и нашел папку, которую просматривал вчера вечером.

— Смотри, — я сел на край кровати, сокращая расстояние между нами, и протянул ей телефон.

Она осторожно взяла гаджет, стараясь не коснуться моих пальцев, и уставилась на экран. На первой фотографии мы были в машине. Она смеялась, зажмурив глаза, а я, как обычно хмурый и сосредоточенный, одной рукой держал руль, а другой — крепко сжимал её ладонь.

Мелисса начала листать дальше.

Вот она на фоне заката, растрепанная и счастливая, в моей огромной кожаной куртке. На другом снимке — мы в кофейне, где она увлеченно рассказывает что-то, активно жестикулируя, а я смотрю на неё так, будто в этом мире больше нет ничего достойного внимания.

На каждом фото контраст был разительным: её свет, её энергия, её улыбка — и моя вечная мрачность, которая, однако, всегда тянулась к ней, как тень к источнику тепла.

— Это... это действительно я, — прошептала она, и её пальцы замерли на экране. — И я здесь выгляжу такой... живой.

Она подняла на меня глаза, и в них впервые появилось что-то, кроме вежливости. Это был страх пополам с восхищением.

— Ты на всех снимках такой серьезный, Каэль. Будто охраняешь сокровище. Ты правда... ты правда меня так любил?

— Я и сейчас люблю тебя, ангел, — сказал я, и мой голос дрогнул от искренности. Эти слова были единственной правдой, которая имела значение в этой стерильной комнате.
Мелисса опустила взгляд на телефон, её пальцы слегка дрожали, касаясь изображения, где она смеялась в моих объятиях.

— Извини, что я забыла тебя, — тихо проговорила она, и в её голосе послышалась неподдельная грусть. — В следующий раз... я очень постараюсь не забыть. Правда.

Я почувствовал, как сердце обливается кровью. Она не должна была извиняться за то, в чём не виновата. Я осторожно коснулся её ладони, привлекая её внимание.

— Мелисса, я буду знакомиться с тобой до тех пор, пока ты не запомнишь меня. Столько раз, сколько потребуется. Всё хорошо, не извиняйся, — я постарался вложить в эти слова всю свою уверенность. — Твоей вины здесь нет.

Она шмыгнула носом, пытаясь улыбнуться, и вернула мне телефон.

— Расскажи... расскажи, как мы познакомились. Раз уж я была такой «занозой», мне интересно, с чего всё началось.

Я усмехнулся, вспоминая тот вечер. Перед глазами всплыли огни поместья её отца и её холодный, оценивающий взгляд.

— Мы впервые встретились на ужине твоего отца, — начал я, откинувшись на спинку стула. — Я приехал со своим отцом и братом к вам домой. Знаешь, Мел, ты тогда выглядела как настоящая стерва. Платье в пол, идеальная осанка и взгляд, способный превратить человека в ледяную статую. Я подошел к тебе и предложил потанцевать... но ты отказала. Причем сделала это так технично, что я на секунду забыл, как дышать.

Мелисса округлила глаза и даже приоткрыла рот от удивления. Она посмотрела на меня, переводя взгляд с моих плеч на лицо, словно заново оценивая «масштаб трагедии».

— Серьезно? Я тебе отказала? — она звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Не может быть! Ты же... ну, посмотри на себя. Кто вообще в здравом уме может тебе отказать? Наверное, я действительно была той еще штучкой, раз решилась на такое.

— О, ты была не просто штучкой, — я покачал головой, невольно любуясь её искренним смехом. — Ты была вызовом. И, честно говоря, именно в тот момент, когда ты развернулась и ушла, я понял, что ни за что тебя не отпущу.

Я невольно улыбнулся, глядя на то, как она пытается переварить эту информацию.

— Ты не просто отказала, — добавил я, чувствуя, как внутри разливается тепло от этого воспоминания. — Ты сделала это с таким ледяным достоинством, что мой брат Адриан потом полвечера надо мной подшучивал. Ты сказала, что музыка тебе не нравится, а компания — и того меньше.

Мелисса покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Ого... Кажется, я была очень самоуверенной. И что ты сделал? Развернулся и ушел зализывать раны?

Я наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Если бы. Я весь вечер не сводил с тебя глаз. Ты была как яркая вспышка в той скучной толпе. А потом... потом я узнал, что у тебя есть тайна. Что при свете дня ты — идеальная дочь своего отца, а ночью превращаешься в «Сирену», которая гоняет на байке так, будто у неё девять жизней.

Мелисса замерла. Её улыбка не исчезла, но взгляд стал более глубоким, сосредоточенным. Она медленно коснулась своих пальцев, словно пытаясь почувствовать на них рукоятки руля.

— Сирена... — прошептала она. — Это звучит так... правильно. Как будто это слово всегда было во мне. Значит, я любила скорость?

— Ты жила ею, — ответил я, и в моей памяти всплыл матовый блеск её Ducati. — И именно там, на ночной трассе, началась наша настоящая история. Ты пыталась от меня сбежать, а я... я сделал всё, чтобы поймать тебя в свои сети.

Мелисса внимательно смотрела на меня, и я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Она пыталась сопоставить образ хмурого мужчины перед ней с тем дерзким преследователем из моих рассказов.

— Знаешь, Каэль, — она вдруг серьезно посмотрела мне в глаза, — сейчас, глядя на тебя, мне трудно поверить, что я могла тебе отказать. Но мне очень нравится мысль о том, что я заставила тебя побегать.

Она потянулась к тумбочке, взяла одну из вчерашних конфет и протянула её мне.

— Держи. За твое терпение. Расскажи еще что-нибудь... Расскажи, как ты заставил меня стать твоей девушкой. Ты ведь сказал, что был шантаж? — она лукаво прищурилась. — Неужели ты был таким плохим парнем?

Я взял конфету, чувствуя, как пальцы коснулись её кожи. Сердце пропустило удар.

— Я был одержимым, Мел. И я до сих пор такой. Но давай прибережем историю о шантаже на завтра. Тебе нужно отдохнуть, а мне — подготовить новую порцию доказательств того, что ты — самое безумное и прекрасное, что случалось со мной.

В этот момент дверь палаты негромко скрипнула, и в дверном проеме появился лечащий врач. Он держал в руках планшет и выглядел по-деловому сосредоточенным.

— Так, молодые люди, — бодро произнес он, поправляя очки. — Прошу прощения, что прерываю ваши воспоминания, но пришло время планового осмотра. Мелисса, нам нужно проверить рефлексы и сделать пару тестов.

Я медленно поднялся со стула, чувствуя, как внутри всё протестует против того, чтобы уходить именно сейчас, когда между нами только-только начала таять невидимая стена. Мелисса посмотрела на меня, и в её взгляде я прочитал легкое разочарование.

— Уже? — тихо спросила она, переводя взгляд на врача, а затем снова на меня.

— Врачи не любят ждать, ангел, — я слегка сжал её ладонь на прощание. — Тебе нужно восстанавливаться. А мне... мне нужно найти способ удивить тебя завтра еще сильнее.

Я направился к выходу, но у самой двери обернулся. Мелисса всё еще смотрела мне вслед, прижимая к себе ту самую оранжевую упаковку конфет.

— Каэль! — окликнула она меня.
Я замер, задержав дыхание.

— Да?

— Спасибо... — она запнулась, подбирая слова, и на её щеках появился едва заметный румянец. — Спасибо за историю. И за то, что не злишься на мою дырявую память.

Я коротко кивнул, не доверяя собственному голосу. Выйдя в коридор, я прислонился к стене и закрыл глаза. В голове крутилась только одна мысль: она назвала меня по имени. Без подсказки. Просто потому, что хотела запомнить.

«Мелисса»

Когда дверь за Каэлем закрылась, в палате воцарилась давящая, стерильная тишина.

Врач что-то говорил, проверял мои зрачки фонариком и просил следить за пальцем, но я почти его не слышала. В голове стоял гул, похожий на шум далекого океана или рев мотора, о котором рассказывал этот мужчина.

Каэль.

Я мысленно повторяла его имя, стараясь удержать его, как ускользающую нить. Как я могла его забыть? Как можно стереть из памяти человека с такими глазами? В них было столько боли, когда я его не узнала, и столько необъяснимого тепла, когда он смотрел на меня.

Я коснулась своих губ, вспоминая, как он рассказывал о нашем первом танце и моем отказе. Если верить фотографиям в его телефоне, мы были не просто близки — мы были единым целым.

На тех снимках я выглядела такой защищенной, такой... его.

— Мелисса, вы меня слышите? — голос врача прорвался сквозь мои мысли.

— Да, извините, — я слабо улыбнулась, стараясь сосредоточиться.

Но перед глазами всё равно стояла его улыбка — редкая, чуть кривая, но до безумия притягательная. Он мне нравится. Это пугало и восхищало одновременно. Внутри, где-то в самой глубине, сердце предательски екало при мысли о том, что завтра он снова войдет в эту дверь а я его забуду .

Я посмотрела на упаковку конфет на тумбочке. Оранжевый цвет казался мне самым ярким пятном в этой серой больничной реальности. Он знает мои вкусы, знает мои привычки, знает, какая я «стерва» и как я умею гонять на байке.

«Я буду знакомиться с тобой до того времени, пока ты не запомнишь меня», — его слова эхом отзывались в груди.

Странное чувство. Я не помню его прошлого, не помню наших ссор или того самого «шантажа», о котором он упомянул. Но я чувствую его кожей. Его запах — дерево, кожа и что-то терпкое — до сих пор, кажется, витал в воздухе палаты.

Я закрыла глаза, стараясь изо всех сил вызвать хоть одно живое воспоминание. И на мгновение мне показалось, что я действительно слышу звук его голоса, перекрываемый свистом ветра.

— Каэль Моретти... — прошептала я так тихо, чтобы не услышал врач. — Пожалуйста, не дай мне забыть тебя завтра.

В палату вошли мужчина и женщина. На их лицах читалась смесь бесконечной любви и затаенного страха, который они изо всех сил старались скрыть за бодрыми улыбками. Женщина сразу бросилась к кровати, едва не плача от нежности.

— Мелисочка, доченька! Как ты себя чувствуешь сегодня? — она осторожно взяла мою руку, всматриваясь в моё лицо с такой надеждой, что у меня защемило в груди.

Я перевела взгляд с неё на мужчину, который стоял чуть поодаль, крепко сжимая кулаки. В его глазах стояли слезы, которые он мужественно не давал себе пролить.

— Вы... я так полагаю, мои родители? — мой голос прозвучал неуверенно, почти чужо во всей этой семейной идиллии.

Мама — теперь я знала, что это она — на мгновение замерла, и её улыбка дрогнула. Она обменялась быстрым, полным боли взглядом с отцом.

— Милая... — она вздохнула, погладив меня по щеке. — Ты снова забыла. Ну ничего, ничего... Доктор сказал, что это временно. Еще вспомнишь. Главное, что ты жива.

Отец подошел ближе и положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжелой и теплой.

— Мы будем приходить каждый день, звездочка.Рассказывать тебе о доме, о твоем детстве... Мы всё вернем, обещаю тебе.

Я кивнула, но в голове всё равно стоял образ Каэля. Почему-то, когда родители говорили о «возвращении всего», я думала не о детских игрушках или семейных обедах. Я думала о том хмуром мужчине, который назвал меня «самой прекрасной занозой».

Родители были добрыми, теплыми и родными на словах, но Каэль... Каэль был электричеством, которое я чувствовала даже сквозь пустоту в памяти.

— Тут был мужчина... Каэль Моретти, — я посмотрела на отца, внимательно следя за его реакцией. — Он сказал, что мы... пара. Это правда?

Отец заметно напрягся, его челюсти сжались. Он явно не был в восторге от этого имени, но, взглянув на маму, лишь тяжело выдохнул:

— Он был в твоей жизни, Мелисса. И, судя по всему, уходить из неё не собирается.

— Могу я вас о чем-то попросить? — я посмотрела на них обоих, стараясь говорить твердо, несмотря на пульсирующую боль в виске. — Можете принести мне блокнот и ручку? Я решила записывать всё каждый день. Если я снова забуду... так я смогу прочитать и вспомнить. Сама. Без того, чтобы видеть ваши грустные лица, когда я спрашиваю «кто вы?».

Отец подошел к кровати и накрыл мою ладонь своей. Его голос звучал глухо, но в нем слышалась гордость:

— Наша дочь. Даже со стертой памятью ты не сдаешься и ищешь способ всё контролировать. Мы привезем тебе лучший блокнот, обещаю.

— И ручку... — добавила я, глядя в окно. — Черную. Чтобы слова были четкими.

Когда они ушли, я осталась одна в палате, прислушиваясь к гулу больницы. В голове уже вертелись первые строчки, которые я запишу. Я не хотела записывать медицинские термины или то, что ела на обед.

Я хотела записать его.

«Каэль Моретти. У него хмурый взгляд, но очень теплые руки. Он говорит, что я — его мир. Он принес мне оранжевые конфеты, потому что знает, что я ненавижу больничную кашу. Кажется, я любила его... и мне очень страшно, что завтра я снова увижу в дверях незнакомца».

Я закрыла глаза, пытаясь удержать его образ. Я знала, что блокнот станет моей единственной опорой, моим мостом через пропасть забвения. Но еще я знала, что никакие чернила не передадут того странного трепета, который я ощутила, когда он коснулся моей руки.

«Завтра он придет снова. Не забудь спросить его про ту встречу на ужине. И про "Сирену"», — прошептала я самой себе, засыпая.

Мама вернулась быстрее, чем я ожидала. В её руках был изящный блокнот в плотной обложке и та самая чёрная ручка, о которой я просила. Она поцеловала меня в лоб и ушла, оставив наедине с белизной пустых страниц.

Я открыла первую страницу. Кончик ручки замер над бумагой. В голове всё ещё гудело, и те мысли, которые казались такими чёткими час назад, начали расплываться.

Я испугалась. Сердце забилось быстрее — я уже начала забывать детали нашего утреннего разговора.

«Пиши, Мелисса. Пиши хоть что-то, пока оно не исчезло», — приказала я себе.

День 1. 14 мая
Сегодня я решила, что должна всё записывать. В голове — сплошной туман, а когда пытаюсь вспомнить, только сильнее начинает пульсировать висок. Чтобы не сойти с ума от вопросов, буду фиксировать то, что есть.

Меня зовут Мелисса. Я в больнице, и я ничего не помню. Это страшно, но я стараюсь не показывать этого родителям. Кстати, мои родители — Амир и Адель.

Они очень добрые, но когда они смотрят на меня, мне хочется плакать, потому что я не узнаю их лиц.

Но самое главное... сегодня ко мне приходил Он.

Каэль Моретти.

Я не узнала его. Совсем. Но когда он стоит рядом, я чувствую себя иначе. Он высокий, темноволосый, на его руках видны тёмные татуировки.

У него такой тяжёлый, пронзительный взгляд, но когда он смотрит на меня, я вижу в его глазах столько любви, что это кажется мне странным. Невозможно представить, что такой человек может быть настолько привязан к кому-то.

Он утверждает, что мы пара. Что я для него — целый мир. Он принёс мне конфеты с арахисовой пастой и рассказал, что раньше я гоняла на байке и была довольно дерзкой.

Я стараюсь поверить ему. Но внутри... у меня полная пустота. Я не понимаю, что должна чувствовать. Я смотрю на него, вижу его татуировки, его серьёзность, слышу его хриплый голос, но в сердце нет ничего, кроме какого-то необъяснимого трепета и страха. Мне нравится, как он смотрит, но это не то, что можно назвать «любовью» в ответ, скорее — просто инстинктивное доверие.

Записка на завтра: Если утром ты увидишь в дверях незнакомца с хмурым взглядом — не пугайся. Это Каэль. Он свой . Улыбнись ему.

Я закрыла блокнот и прижала его к груди.

Теперь, даже если завтрашнее утро снова встретит меня пустотой, у меня будет это доказательство. Мой личный якорь в океане забытья.

Ближе к вечеру тишину палаты снова нарушили. Дверь распахнулась, и внутрь вошли двое: высокая, статная девушка с глазами, подозрительно похожими на мои, и широкоплечий парень, который держался очень уверенно, но смотрел на меня с нескрываемой тревогой.

— Привет, Мел! Ты как? — девушка сразу подошла к кровати, порывисто обняв меня.

Я замерла, не зная, как реагировать на такую близость. От неё пахло чем-то родным, но в памяти не всплывало ни одного кадра.

— Хорошо, спасибо... А вы... эм... — я замялась, чувствуя себя глупо.

Девушка отстранилась, и в её глазах на миг промелькнула грусть, но она тут же взяла себя в руки и мягко улыбнулась.

— Я Эмили, твоя сестра. А это Адриан, брат Каэля.

«Каэль...» — это имя снова отозвалось во мне странной вибрацией. Оно казалось таким весомым, таким значимым.

— Каэль... что-то очень знакомое, — пробормотала я, потирая висок.

Парень, Адриан, усмехнулся. В его чертах лица я увидела что-то общее с тем мужчиной, что был у меня днем, но Адриан казался более открытым и спокойным.

— Еще бы не знакомое, — хмыкнул он, присаживаясь на край подоконника.
— Парень, который приходил к тебе днем. Твой... ну, скажем так, он должен был быть здесь первым делом.

— Ах, да! Точно, Каэль, — я невольно улыбнулась, и в голове тут же всплыл образ татуировок на крепких руках и того самого взгляда. — Он приносил конфеты.

Эмили и Адриан переглянулись. Сестра присела рядом и взяла меня за руку.

— Он с ума сходит, Мел. Мечется между больницей и домом. Если он тебе не сказал, то знай: он ни на шаг от тебя не отходил, пока врачи его силой не выставили.

— Он сказал, что мы пара, — я посмотрела на Адриана. — Это правда? У него такой... сложный вид. Он кажется опасным.

Адриан рассмеялся, но в этом смехе не было издевки.

— Он и есть опасный. Для всех, кроме тебя. С тобой он превращается в кого-то другого, хоть и пытается это скрыть за своей вечной хмуростью. Ты — единственная, кто умеет его укрощать.

Я слушала их, и внутри медленно росло осознание масштаба того, что я потеряла. Моя сестра, его брат... у нас была целая жизнь, общие связи, история. А сейчас я сижу здесь и собираю себя по кусочкам из чужих слов.

Адриан замолчал, и в палате повисла тишина, нарушаемая только мерным писком медицинских мониторов. Я смотрела на них — на свою сестру и на брата Каэля — и чувствовала, как внутри разрастается тяжелый, холодный ком вины.

Они говорят о любви, о преданности, о том, как Каэль сходит по мне с ума. А я? Я просто пустая оболочка. Я слушаю их рассказы, как сценарий к чужому фильму. Моё сердце молчит. Оно не делает сальто, не пропускает удары, оно просто ровно качает кровь.

Мне стало невыносимо стыдно перед ними всеми — и перед Каэлем, который против свое время я на меня , и перед Эмили, которая смотрит на меня с такой надеждой.

«Почему я ничего не чувствую?» — кричало всё внутри. «Если он мой мир, то почему я стою на пороге этого мира и не могу войти?»

Я отвела взгляд, чтобы они не заметили моих навернувшихся слез, и случайно посмотрела на их руки. Адриан, всё еще сидя на подоконнике, незаметно для окружающих переплел свои пальцы с пальцами Эмили.

Это было мимолетное, почти инстинктивное движение, полное такой нежности и тайного смысла, что у меня перехватило дыхание.

— Вы... — я запнулась, переводя взгляд с их соединенных рук на их лица. — Вы пара?

Эмили вздрогнула и быстро отдернула руку, густо покраснев. Она нервно поправила волосы, а Адриан лишь шире усмехнулся, хотя в его глазах промелькнула тень осторожности.

— Да, Мел, — тихо ответила сестра, глядя мне прямо в глаза. — Мы вместе. Уже довольно давно.

— Но родители... — начала я, пытаясь сопоставить это с тем, что знала о нашей семье.

— Родители не знают, — перебил Адриан, и его голос стал серьезным. — И не должны узнать. По крайней мере, сейчас. В наших семьях всё слишком сложно, чтобы мы могли просто объявить об этом за ужином. Единственная, кто была в курсе и кто нас всегда прикрывал — это ты.

Я горько усмехнулась и снова потянулась к своему блокноту.

— Значит, я была хорошей сестрой, — прошептала я, открывая чистую страницу. — Раз хранила такие секреты.

— Ты была лучшей, Мел, — Эмили снова коснулась моей руки. — И ты ею остаешься. Не вини себя за то, что твоя память сейчас играет с тобой в прятки. Мы подождем. Каэль подождет.

Я кивнула, но внутри дала себе обещание: я не просто буду записывать факты. Я буду искать ту искру, которая заставляла меня рисковать ради них, гонять на байке и любить человека с хмурым взглядом. Я обязана им всем вспомнить — или влюбиться заново.

Утро началось не с лучей солнца, а с резкой, пульсирующей боли, которая волной разошлась от правого бедра по всему телу. Я вскрикнула и инстинктивно попыталась повернуться, но тело отозвалось тяжестью и новой вспышкой боли. Перелом.

Мой мозг всё ещё не помнил обстоятельств аварии, но моё тело помнило их слишком хорошо. Каждое движение отдавалось скрежетом, напоминая о том, насколько я сейчас хрупкая.

Я попыталась пошевелиться, чтобы дотянуться до кнопки вызова, но резкая, ослепляющая боль в бедре парализовала меня.

Перед глазами поплыли тёмные пятна, а рука, едва коснувшись края тумбочки, бессильно соскользнула вниз.

Я приоткрыла рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Кто я? Где я? И почему мне так невыносимо больно?

В этот момент дверь палаты открылась.
На пороге стоял высокий мужчина. Его вид был хмурым, на руках виднелись татуировки, а в глазах читалась такая усталость, будто он не спал несколько вечностей. Я смотрела на него в упор, но в голове была абсолютная тишина — ни одного воспоминания, ни одной искры узнавания. Снова пустота.

— Мел? — Его голос был хриплым и сразу же наполнился тревогой.

Он мгновенно оказался рядом. Увидев моё побелевшее лицо и то, как я судорожно хватаю ртом воздух, он всё понял без слов. Его большая ладонь накрыла мою руку, которая всё ещё пыталась нащупать кнопку.

— Тише, ангел, я здесь. Я сейчас позову врача.

Он нажал на кнопку вызова, но не отошел ни на шаг. Напротив, он сел на край кровати и осторожно, едва касаясь, приложил свою ладонь к моей щеке. Его кожа была прохладной, и от этого прикосновения боль будто немного отступила, сменившись странным трепетом где-то в груди.

— Кто... кто вы? — прошептала я, глядя в его глубокие, полные боли и обожания глаза.
Он замер. Я видела, как по его лицу пробежала тень — это было похоже на удар, который он ожидал, но к которому невозможно привыкнуть. Однако он не отстранился. Наоборот, он взял мою ладонь в свою и крепко сжал.

— Я Каэль, — повторил он, и его голос дрогнул, став тише. — Ты снова не помнишь меня...

В его словах было столько тихой, изматывающей боли, что мне захотелось немедленно это исправить, вытащить из памяти хоть один кадр, связанный с этим человеком. Но в голове по-прежнему был лишь белый шум.

Я только покачала головой, чувствуя, как по щеке катится слеза, вызванная не только физической мукой, но и этим странным чувством вины перед ним.

— Извините... — прошептала я. — Я правда стараюсь, но... там ничего нет. Пусто.

Каэль судорожно выдохнул и прижал мою ладонь к своим губам. Его глаза заблестели, но он быстро взял себя в руки, стараясь не пугать меня своей слабостью. Он нежно погладил меня по волосам, игнорируя то, как сильно сжимается его собственное сердце от моего «извините».

— Всё хорошо, маленькая моя, — он попытался улыбнуться, хотя эта улыбка больше походила на гримасу боли. — Ты еще вспомнишь. А если нет — я буду рядом каждый день, чтобы рассказывать тебе нашу историю заново. Столько раз, сколько потребуется.

Он осторожно погладил мою руку, стараясь не тревожить разбитое тело. В этот момент дверь распахнулась, и в палату быстро вошел доктор в сопровождении медсестры. Каэль нехотя отстранился, уступая им место, но не ушел, а встал в углу, не сводя с меня своего тяжелого, оберегающего взгляда.

— Так, Мелисса, сейчас станет легче, — бодро сказал врач, проверяя показания приборов.
— Сильная боль мешает восстановлению. Сделаем укол, и ты сможешь хорошенько отдохнуть.

Медсестра ловко подготовила шприц. Я почувствовала легкий укол в плечо, и уже через несколько секунд по венам разлилось странное, обволакивающее тепло. Боль в бедре, которая еще минуту назад казалась невыносимой, начала медленно тускнеть, превращаясь в далекое эхо.

Веки стали тяжелыми, как свинец. Я видела, как фигура Каэля в углу палаты начинает расплываться, превращаясь в темный силуэт.

— Не уходи... — пробормотала я, уже почти проваливаясь в сон.

— Я буду здесь, когда ты проснешься, — донесся до меня его голос, прежде чем сознание окончательно поглотила мягкая, безболезненная темнота.

Я заснула, так и не успев рассказать ему, что где-то под подушкой спрятан блокнот, который завтра снова попытается убедить меня в том, что этот человек — вся моя жизнь.

«Каэль»

Я стоял в углу, прислонившись к холодной стене, и смотрел, как лекарство медленно забирает её в мир без боли. Её дыхание выровнялось, пальцы, которые только что судорожно сжимали мою ладонь, расслабились. Она спит. Опять.

В груди жгло так, будто мне туда залили раскаленный свинец. Как это вообще возможно? Почему её мозг так жестоко обходится с нами? Каждый раз, когда я вхожу в эту палату, я готовлюсь к удару. Каждый раз я надеюсь увидеть в её глазах хоть искру, хоть крошечный отблеск того, как она смотрела на меня на том обрыве, когда ветер путал её волосы. Но вместо этого — пустота. Вежливое, испуганное «извините», которое режет меня без ножа.

Я подошел к кровати совсем близко. Она выглядела такой хрупкой среди этих простыней и трубок. Моя дерзкая Сирена, которая не боялась ничего в этой жизни, теперь боится даже собственной тени.

Я наклонился и коснулся губами её лба. Кожа была сухой и всё еще горячей от перенесенного приступа боли.

— Я вытащу тебя из этого тумана, — прошептал я ей в самую кожу. — Даже если мне придется каждый день строить мост к твоему сердцу с самого нуля.

Я выпрямился, еще раз взглянул на её бледное лицо и вышел в коридор. Моя мягкость осталась там, в палате. Сейчас во мне кипела холодная, контролируемая ярость. Мне нужны были ответы.

Я быстрым шагом направился в кабинет лечащего врача. Я не собирался стучать. Я собирался узнать, какого черта её память стирается, как мел с доски, и что они, черт возьми, собираются с этим делать, прежде чем я окончательно сойду с ума.

Дверь кабинета распахнулась от моего толчка. Доктор поднял голову от бумаг, и по его лицу я понял — он знает, что сейчас будет тяжелый разговор. Но мне было плевать. Моя женщина каждое утро не знает, кто я такой, и я не намерен больше это терпеть.

Я ворвался в кабинет, едва сдерживая желание разнести здесь всё к чертям. Доктор вздрогнул, поправляя очки, и этот его спокойный, аналитический взгляд выбешивал меня ещё сильнее.

— Послушайте, Моретти, я понимаю ваше состояние... — начал он своим ровным, стерильным голосом.

— Ни черта вы не понимаете! — я ударил ладонью по его столу, отчего стопка бумаг разлетелась в стороны. — Она проснулась. Снова. И она снова спросила, кто я. Мы вчера сидели здесь, она меня обнимала, она смотрела на меня так, будто начала что-то чувствовать! А сегодня — стена. Чистый лист. Сколько это будет продолжаться?

Врач вздохнул и сложил руки в замок.

— Это ретроградная и антероградная амнезия в острой фазе после такой тяжелой травмы мозга. Её сознание сейчас защищается. Боль, стресс, осознание аварии — всё это блокирует формирование долгосрочных связей. Мозг стирает информацию за день, чтобы сэкономить ресурсы на физическое восстановление.

— И что мне делать? — я почти прорычал это, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Приходить и каждый день представляться? Наблюдать, как она извиняется за то, что не помнит человека, который готов за неё сдохнуть?

— Терпение, Каэль. Это единственный путь. Окружайте её знакомыми вещами, говорите с ней. Иногда нужен эмоциональный шок или, наоборот, абсолютный покой, чтобы заслонка поднялась. Тот факт, что она инстинктивно тянется к вам даже без памяти, — это огромный плюс. Тело помнит то, что забыл разум.

Я вышел из кабинета, не попрощавшись. В коридоре было пусто и пахло дезинфекцией. Я прислонился затылком к стене и закрыл глаза.

«Тело помнит».

Значит, мне нужно стать для неё не просто именем из прошлого, а ощущением. Запахом, голосом, теплом рук. Я вернулся к её палате и сел на стул в коридоре. Я не уйду. Пусть она забывает моё лицо, но она никогда не забудет, что когда ей больно — я рядом.

Она спала, окутанная действием лекарств, такая беззащитная, что у меня перехватывало дыхание. Я не знаю, сколько это продлится — неделю, месяц, год?

Каждый день видеть в её глазах вежливое недоумение вместо огня, к которому я привык, было пыткой, медленно выжигающей меня изнутри. Мне чертовски тяжело на неё смотреть, осознавая, что для неё я — случайный прохожий с пугающим взглядом, но оставить её... это выше моих сил.

Я прикрыл глаза, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове предательски зашевелилась мысль:

«Может, ей будет лучше без меня?» Без этого вечного напряжения, без моих попыток навязать ей прошлое, которое она не может удержать? Без опасности, которую несёт моя фамилия?

— Бред, — прошептал я сам себе, и мой голос прозвучал как рычание. — Полный бред.

Я никогда её не оставлю. Если она — чистый лист, значит, я буду тем, кто держит перо. Я не позволю ей потеряться в этой белизне. Пусть она забывает моё имя, но она будет чувствовать мою руку в своей каждый раз, когда ей станет страшно.

Я придвинул стул вплотную к её кровати, не обращая внимания на его жесткость. В палате было тихо, только приглушенный гул больничных приборов и её ровное, тяжелое от лекарств дыхание нарушали тишину.

Я смотрел на её бледное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы и чувствовал, как усталость последних дней наваливается на меня неподъемным грузом.

Я пообещал себе, что не сомкну глаз. Я должен был быть первым, что она увидит, когда туман в её голове начнет рассеиваться. Я хотел поймать тот самый миг, когда её взгляд перестанет быть чужим.

Моя рука осторожно легла на край её матраса, почти касаясь её пальцев. Я боролся со сном, вглядываясь в темноту, но мерный ритм её дыхания действовал гипнотически.

Постепенно веки стали свинцовыми, а мысли — бессвязными. Я прислонился виском к металлическому поручню кровати, и сознание окончательно провалилось в тяжелый, безрадостный сон.

Проснулся я от едва уловимого, легкого прикосновения. Кто-то осторожно проводил кончиками пальцев по моей татуированной руке.

Я резко открыл глаза, пытаясь мгновенно сесть ровно, но тело тут же напомнило, что спать в согнутом в три погибели состоянии на пластиковом стуле — паршивая идея. Спину прострелило острой болью, шея затекла так, что её было не повернуть.

— Черт... — я невольно зашипел от боли, хватаясь за поясницу и пытаясь расправить плечи.

— Прости, — раздался тихий голос.

Я замер. Мелисса уже проснулась. Она лежала, оперевшись на подушки, и смотрела на меня. В её глазах не было вчерашней паники — только странное, сосредоточенное любопытство. Она изучала меня так, словно видела впервые, но при этом пыталась найти во мне что-то, что помогло бы ей собрать картинку воедино.

— Доброе утро, — добавила она, не убирая руки от моего предплечья.

— Ты всю ночь здесь сидел? — голос Мелиссы был едва слышным, но в этой тишине он прозвучал для меня громче грома.

Я наконец-то выпрямился, чувствуя, как позвонки с хрустом встают на место, и посмотрел ей в глаза. Она не отшатнулась. Её пальцы всё ещё лежали на моей руке, и я чувствовал их легкое тепло сквозь ткань футболки.

— Я не мог оставить тебя одну после того, как тебе было плохо, — ответил я, стараясь не спугнуть это хрупкое спокойствие. — Как ты? Бедро?

Она чуть нахмурилась, прислушиваясь к себе, и медленно кивнула.

— Оно ноет, но уже не так сильно, как вчера... — Она запнулась, и её взгляд стал еще более изучающим. — Я... я знаю, что должна тебя знать. Ты Каэль, верно?

Моё имя в её устах прозвучало как спасение. Я не знал, прочитала ли она это в своём блокноте или это был тот самый «отголосок памяти», о котором говорил врач, но я почувствовал, как огромный камень свалился с моих плеч.

— Верно, — я осторожно накрыл её ладонь своей, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Ты вспомнила сама или...?

Мелисса покачала головой, не отрывая от меня взгляда. В её глазах промелькнула тень грусти, смешанной с решимостью.

— Нет. Пустота никуда не делась, Каэль, — она произнесла моё имя так мягко, что у меня перехватило дыхание. — Но когда я проснулась от боли и увидела тебя, я испугалась. Я хотела закричать. А потом...

Она медленно вытащила свою правую руку из-под одеяла. Её пальцы были тонкими и бледными, но когда она развернула ладонь тыльной стороной вверх, я онемел.

На её коже, прямо над запястьем, синей шариковой ручкой было выведено моё имя. Крупными, немного неровными буквами, явно написанными второпях, но четко:

«КАЭЛЬ». А чуть ниже, помельче: «ОН СВОЙ».

— Я нашла это, когда потянулась к кнопке, — прошептала она, глядя на надпись. — Видимо, я написала это вчера, когда начала что-то понимать. Чтобы утром не выгнать тебя снова.

Я смотрел на эти чернильные буквы, и в горле встал колючий ком. Она не доверяла своей памяти, она знала, что наступит тьма, и она оставила себе этот знак. Прямо на коже.

Чтобы первое, что она увидела, было моё имя.

— Ты написала это сама... — я осторожно взял её руку, стараясь не стереть надпись, которая сейчас была для меня дороже любого документа.

— Моя голова тебя не знает, — Мелисса коснулась моей щеки другой рукой, и я вздрогнул от этого жеста. — Но та девушка, которая писала это вчера, она очень не хотела тебя терять. И я... я хочу ей верить.

Я прижался лбом к её ладони, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нежности и ярости на эту чертову амнезию.

Я смотрел на эти буквы, выведенные её рукой, и чувствовал, как в груди впервые за долгое время потеплело. Но идиллию нарушил резкий, навязчивый звук — мой телефон в кармане куртки завибрировал, разрезая тишину палаты.

Я выругался сквозь зубы, не желая отпускать руку Мелиссы. Достал мобильный, собираясь просто сбросить вызов, но имя на экране заставило мои пальцы замереть.

Лиам.

Я осторожно высвободил свою руку из пальцев Мелиссы, стараясь не тревожить её, и отошел к самому окну, почти вплотную к тяжелым шторам.

— Что там, Лиам? Быстро.

— Каэль, наши ребята накрыли «хвост» Рэнцо на выезде из промзоны. Один из его шестерок раскололся под прессом. Рэнцо залег на старой ферме в паре часов езды от города. Если мы выедем сейчас, мы возьмем его тепленьким в постели.

Я посмотрел через плечо на Мелиссу. Она рассматривала свои тонкие пальцы и тихонько пробовала произнести мое имя вслух, привыкая к его звучанию.

Мир за пределами этой палаты — с его пулями, Рэнцо и долгами — казался мне сейчас чем-то бесконечно далеким и грязным.

— Ищите лучше, — отрезал я, понизив голос до шепота. — Следите за каждым его вздохом, но не высовывайтесь. Если он дернется или если найдете что-то более существенное — докладывать мне лично. Но сейчас я никуда не поеду.

— Но Босс... — начал было Лиам, явно ошарашенный моим отказом.

— Ты слышал меня, — я сбросил вызов и на мгновение прижал лоб к холодному стеклу.

Рэнцо подождет. Моя месть никуда не денется, а вот этот момент — когда она смотрит на меня без ужаса — может исчезнуть в любую секунду. Я убрал телефон и вернулся к кровати, натягивая на лицо маску спокойствия.

— Кто это был? — Мелисса подняла на меня глаза.

— Просто работа, ангел. Ничего, что стоило бы твоего внимания.

— Как нога, ангел? — я подошел ближе, присаживаясь на край кровати. — Ничего не болит? Не тянет?

Она подняла на меня свои огромные глаза и качнула головой.

— Нет, сейчас совсем не болит. Наверное, лекарство еще действует.

В палате воцарилась уютная тишина, но внезапно её нарушил отчетливый, забавный звук — её живот предательски заурчал. Мелисса тут же замерла, а её щеки мгновенно вспыхнули ярко-алым румянцем.

Она прижала ладошки к животу и отвела взгляд, явно не зная, куда деться от неловкости.

— О-о-о, — я не смог сдержать доброй усмешки. — Кажется, кто-то очень сильно проголодался.

— Извини, — прошептала она, почти спрятавшись в воротник больничной сорочки. — Оно само...

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё плавится от нежности. Она была такой другой. Та, прежняя Мелисса — «Сирена» — скорее бы отшутилась или дерзко заявила, что хочет стейк с кровью. А эта... эта была нежной, стеснительной, почти беззащитной.

Эта новая грань её личности сбивала меня с толку, но не пугала. «Она совсем другая, — подумал я, любуясь её смущением, — но это не отменяет того факта, что она — моя. В любом состоянии, с любой памятью».

— Так, — я по-доброму прищурился, — переходим к решительным действиям. Что бы ты хотела съесть?

Она растерянно посмотрела на меня, и в её глазах снова промелькнула та самая пустота, от которой мне становилось не по себе.

— Я не знаю...

Я понял, что просто так мы не выберем. Нужно упростить задачу.

— Ну, давай так: ты хочешь сладкое или солёное?

Она прикусила губу, прислушиваясь к себе, словно пыталась найти ответ где-то глубоко внутри, где память еще не совсем стерлась.

— Солёное, — наконец уверенно произнесла она.

Я довольно щелкнул пальцами.

— Вот! Это уже прогресс. Значит, никаких десертов на ужин, только серьезная еда.

Я достал телефон, чтобы заказать лучший сет из итальянского ресторана.

Через полчаса палата наполнилась густым, дразнящим ароматом базилика, чеснока и свежесваренного соуса. Я расставил контейнеры на передвижном столике, стараясь создать хоть какое-то подобие нормального ужина.

— Ммм, пахнет вкусно, — прошептала Мелисса, и в её глазах впервые за вечер появился живой интерес.

Я подал ей лоточек с пастой, от которой всё еще шёл пар, и вложил вилку в её руку. Себе я оставил только большой стакан черного кофе.

Аппетита не было совсем; адреналин после звонка Лиама и сжимающееся от нежности сердце не давали даже мысли о еде пробиться в сознание. Я просто хотел смотреть на неё.

Мелисса начала есть. Сначала робко, словно проверяя вкус на прочность, но потом увереннее. Я наблюдал, как она смешно морщит носик от пара и как постепенно разглаживаются складки напряжения у неё на лбу.

— А ты что, не будешь? — она остановилась, подняв на меня вопросительный взгляд.
— Нет, ангел, не хочу, — я слегка качнул головой и сделал глоток горького кофе.
— Главное, чтобы ты набралась сил.

Она замолчала, переводя взгляд со своей еды на меня и обратно. В её глазах мелькнуло какое-то странное, мягкое упрямство.

Мелисса аккуратно наколола на вилку немного пасты, зачерпнув побольше соуса, и, чуть подавшись вперед, протянула её мне.

— Попробуй, — тихо, но твердо сказала она.
— Это действительно вкусно. И я не хочу есть одна, когда ты смотришь на меня такими голодными глазами.

Я замер. Этот жест — такой простой и интимный — прошил меня насквозь. Она не помнила, что мы сотни раз кормили друг друга в ресторанах или в машине на заправках, но её руки сами делали это.

«Она заботится обо мне, даже не зная, кто я, — пронеслось у меня в голове. — Значит, что-то внутри неё всё же откликается на моё присутствие».

Я послушно открыл рот, принимая еду из её рук. Вкус был идеальным, но гораздо важнее был этот миг тишины и тепла, который мы делили на двоих. Мелисса улыбнулась — не той вежливой улыбкой, а какой-то по-настоящему светлой.

Я проглотил пасту, чувствуя, как тепло разливается внутри — не столько от еды, сколько от её взгляда. Она сидела, чуть наклонив голову набок, и с таким искренним ожиданием смотрела на мою реакцию, что я на секунду забыл, как дышать.

— Ну-у-у, как тебе? — протянула она, и в её голосе послышались те самые игривые нотки, которые я так боялся потерять навсегда.

— Очень вкусно, спасибо, ангел, — ответил я, и мой голос прозвучал немного хрипло.

Я потянулся за стаканом кофе, чтобы скрыть нахлынувшее волнение, но Мелисса не дала мне так просто «сбежать» в свой горький напиток.

Она придвинула столик чуть ближе ко мне, нахмурив брови в притворном недовольстве.

— Послушай, — она решительно воткнула вилку в центр лоточка, — давай вместе есть. Мне неудобно как-то одной. Ты выглядишь так, будто не спал неделю и не ел столько же. Я не смогу проглотить ни кусочка, если ты будешь просто сидеть и изображать статую с кофе.

Я усмехнулся, глядя на это внезапное проявление характера. Даже с амнезией, даже слабая и прикованная к больничной койке, она умудрялась командовать мной так, будто у неё за спиной была целая армия. И самое паршивое или прекрасное, что я не мог ей отказать.

— Ты невыносима, — сдался я, доставая вторую вилку. — Но, кажется, именно за это я тебя и люблю.

— Значит, у меня хороший вкус на людей, раз я выбрала того, кто меня слушается,
— отшутилась она, но тут же прикусила губу, словно испугавшись собственной смелости.

Мы ели из одного контейнера, переплетаясь вилками и изредка сталкиваясь взглядами. В эти минуты мне казалось, что всё возвращается.

Что никакой аварии не было, что завтра мы проснемся в нашей спальне, и она будет ворчать, что я опять занял её сторону кровати.