Линия адреналина

«Каэль»

Палата наполнилась удушающим отчаянием. Мисс Делори рванулась к дочери, пытаясь поймать её взгляд, коснуться лица, но Мелисса в ужасе отпрянула, запутавшись в проводах датчиков.

— Мел, милая, это же мы! — кричала мать сквозь рыдания. — Посмотри на папу, посмотри на Каэля! Вспомни нас!

Мелисса прижала холодные ладони к ушам, её глаза метались от одного лица к другому, наполняясь диким, животным страхом. Она не видела в нас близких. Для неё мы были толпой незнакомцев, ворвавшихся в её личный ад.

— Уйдите! — вскрикнула она, и этот звук полоснул меня по сердцу. — Я не знаю вас! Кто вы такие?! Почему вы на меня так смотрите?! Пожалуйста, оставьте меня в покое!

Я попытался сделать шаг к ней, протянуть руку, но она закричала еще громче, заходясь в тяжелом кашле:

— Не трогай меня! Уходите все! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Амир застыл, протянув к ней ладонь, его лицо превратилось в маску из глубоких морщин и боли. Он не мог поверить, что его собственная дочь смотрит на него как на чужого человека, как на врага.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и внутрь вбежал лечащий врач вместе с двумя медсестрами. Оценив обстановку и зашкаливающие показатели на мониторах, он буквально встал между нами и кроватью.

— Хватит! Что вы творите?! — рявкнул доктор, оттесняя Амира плечом. — Вы её пугаете! У неё критическое состояние, мозг заблокировал воспоминания из-за травмы, а вы набрасываетесь на неё всей толпой!

— Она нас не узнает, доктор! — прохрипел Амир, хватаясь за косяк двери. — Она не помнит, кто я!

— И не вспомнит, если вы сейчас доведете её до повторного кровоизлияния! — врач указал на выход. — Всем немедленно покинуть палату! Живо! Ей нужен полный покой и седативные. Вы делаете только хуже!

Медсестры начали решительно выпроваживать нас. Мисс Делори едва не упала в обморок, и Раян подхватил её под руки. Амир, пошатываясь, вышел следом, не отрывая взгляда от дочери, которая забилась в угол кровати, дрожа всем телом.

Я вышел последним. Перед тем как дверь закрылась, я встретился с ней взглядом. В этих глазах, которые когда-то светились любовью ко мне, не осталось ни капли тепла. Только холод и пустота.

Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Мы остались в пустом, холодном коридоре.

Тишина давила на уши. Я прислонился лбом к холодному стеклу двери и почувствовал, как мир вокруг окончательно разлетается на куски. Она жива, но нас в её мире больше нет.

Мы стояли в коридоре, словно призраки на пепелище. Гулкий шум больницы — писк приборов, шорох каталок, чьи-то приглушенные рыдания — доносился до меня как через толщу воды.

Амир привалился к стене напротив палаты. Его всегда прямая спина ссутулилась, а руки, которые еще час назад уверенно сжимали рукоять пистолета, теперь мелко дрожали.

Мисс Делори сидела на банкетке, спрятав лицо в ладонях, и её глухие, надрывные стоны резали тишину похлеще любого крика.

Врач вышел из палаты через бесконечных десять минут. Его лицо было серым от усталости и напряжения. Он стянул маску и обвел нас тяжелым взглядом.

— Послушайте меня сейчас очень внимательно, — его голос звучал сухо и безапелляционно. — Состояние крайне нестабильное. Ретроградная амнезия — это защитная реакция её мозга на запредельный стресс и физическую травму. Она не просто «забыла». Она вытеснила всё, что связано с событиями последнего времени.

— Надолго? — Амир поднял на него глаза, в которых тлела последняя надежда. — Когда она... когда она вспомнит нас?

— Я не дам вам пустых обещаний, — отрезал доктор. — Это может занять дни, месяцы... а может не случиться никогда. Сейчас любое ваше появление — это угроза её жизни. У неё начинается паническая атака, как только кто-то из вас приближается. Её мозг видит в вас опасность. Поэтому я официально запрещаю любые посещения. К ней сейчас нельзя. Никому.

— Вы не понимаете, она моя дочь! — вспыхнул было Амир, делая шаг к двери, но Раян быстро преградил ему путь, положив руку на плечо.

— Отец, стой... — тихо проговорил Раян. — Доктор прав. Ты же видел её глаза. Она нас боится.

Я стоял в стороне, не в силах вставить ни слова. Каждое слово врача забивало очередной гвоздь в крышку моего гроба. «Её мозг видит в вас опасность». Это было про меня.

Это я принес в её жизнь гонки, вражду кланов и безумную ревность Агаты. Это из-за меня она сейчас дрожит под одеялом, не зная, кто она такая.

Амир медленно повернулся ко мне. Его лицо, иссушенное горем и яростью, превратилось в застывшую маску. Он ткнул пальцем в сторону закрытой двери палаты.

— Уходи, Каэль. Она тебя не помнит. Для неё ты — пустое место, опасный незнакомец. Оставь её в покое. Дай ей шанс просто жить спокойно, без твоих войн, без твоего клана и без этой боли.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как внутри закипает отчаянное упрямство. Боль в груди была невыносимой, но я не мог просто развернуться и уйти. Не после всего.

— Я не уйду, Амир, — мой голос сорвался на хрип, но в нем была сталь. — Я не оставлю её. Плевать, что она не помнит моего имени. Я буду стоять здесь, за этой дверью, пока она не вспомнит или пока я не сдохну. Я не брошу её одну в этой пустоте.

— Ты погубишь её! — взревел Амир, делая шаг ко мне и хватая меня за грудки. — Твоё присутствие для неё сейчас — яд! Ты хочешь окончательно сломать ей мозг?!

Он замахнулся, и я уже готов был принять удар, но в этот момент между нами выросла мисс Делори — Адель. Она положила руку на дрожащее плечо мужа, и её голос, тихий, но властный, заставил Амира замереть.

— Амир, оставь его в покое. Опусти руки. Ты же видишь... он любит её. Любит так же сильно, как ты.

— Адель, ты не понимаешь! — Амир обернулся к ней, в его глазах плескалось отчаяние. — Он погубит её! Из-за него она здесь! Из-за него мы потеряли внука!

— Амир, вспомни себя, — Адель посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде промелькнуло что-то из их далекого прошлого. — Вспомни тот день, когда ты узнал, что я беременна. Вспомни моего отца и то, как он пытался меня уничтожить, считая, что я недостойна ничего . Ты хочешь стать таким же для своей дочери? Хочешь стать тенью своего тестя, которого ты так ненавидел?

Амир внезапно побледнел. Его рука, сжимавшая мою куртку, разжалась. Он медленно отступил, словно его ударили под дых. Мы с Раяном и Адрианом переглянулись
— никто из нас не понимал, о какой тайне говорит мать Мелиссы, но было ясно одно: эти слова попали в самую цель.

В коридоре повисла тяжелая, гнетущая тишина. Амир смотрел на жену, потом на меня, и в его взгляде боролись остатки былой гордости и горькое осознание собственной неправоты.

— Ладно, — наконец выдохнул он, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда.
— Ладно, Моретти . Оставайся. Спи здесь, на полу, делай что хочешь...

Он подошел ко мне вплотную, и его взгляд снова стал режущим, как скальпель.

— Но запомни: если ей станет плохо от твоего присутствия, если она хотя бы раз вздрогнет, увидев тебя в дверях... я пристрелю тебя прямо в этом коридоре. И на этот раз мне будет плевать на мнение Адель.

Я коротко кивнул, принимая его условия. Мне было всё равно на угрозы.

— Пошли покурим, — предложил Амир, и в его голосе прозвучало нечто такое, что не оставляло пространства для отказов. Это был не просто перекур, это был вызов на территорию правды.

Я молча кивнул. Когда мы направились к выходу, Адель резко схватила мужа за руку, её глаза были полны тревоги.

— Амир, пожалуйста... не надо.

Он замер, смягчившись лишь на секунду, и нежно поцеловал её в макушку.

— Котенок, мы просто покурим. Честно, — его голос звучал успокаивающе, но взгляд оставался тяжелым.

Мы вышли на крыльцо госпиталя. Ночной воздух был резким и холодным, он моментально протрезвил мысли. Амир достал пачку, протянул сигарету мне, затем закурил сам. Несколько мгновений мы просто стояли, глядя, как серый дым растворяется в свете фонарей.

— Понимаешь, Каэль... — начал он, глядя куда-то вдаль, на пустую парковку. — В своё время мой тесть вел себя, мягко говоря, неподобающе по отношению к Адель. То, какой она была в первые месяцы нашего брака — запуганной, сломленной... я никому не пожелаю видеть такое. Я убил его. Своими руками. И тогда я поклялся себе, что моя дочь никогда не будет плакать. Ни из-за меня, ни из-за какого-либо другого мужчины.

Я затянулся, чувствуя, как горький дым обжигает легкие.

— Я понимаю, Амир. Но я люблю её. Я готов её на руках носить, все горы мира свернуть, лишь бы она улыбалась. Она — мой свет, и я не хочу его терять. Не сейчас, когда я чуть не потерял её навсегда.

Амир медленно повернул голову ко мне, и в его глазах я увидел странный блеск — не ненависть, а какое-то горькое узнавание.

— Ты чертовски похож на меня, Каэль. Именно поэтому я тебя еще не пристрелил. Ты такой же упрямый и так же готов сжечь мир ради своей женщины.

Он замолчал, стряхивая пепел, а затем его голос стал жестким, как стальной трос.

— Но я хочу с тобой договориться. Давай так: если она не вспомнит тебя... совсем не вспомнит... ты оставишь её в покое. Уйдешь из её жизни навсегда. Она заслуживает лучшей доли, чем быть тенью в твоих разборках. Ей нужна нормальная жизнь, Каэль. Без крови на руках.

Я посмотрел на него, и внутри всё сжалось от одной мысли о жизни без Мелиссы.

— Я не могу обещать такого, Амир. Я не сдамся. Я буду делать всё возможное и невозможное, чтобы она вспомнила. Я не собираюсь просто «уйти». Я хочу на ней жениться. Я хочу построить с ней ту жизнь, которую она заслуживает, и я буду защищать её до последнего вздоха.

Амир долго смотрел на меня, выпуская облако дыма.

— Жениться, значит? — он невесело усмехнулся. — Ты замахиваешься на многое, Моретти . Но помни: если её память останется закрытой, а ты превратишь её жизнь в преследование... наша сделка аннулируется.

Он бросил окурок на асфальт и раздавил его подошвой, словно ставя точку в этом разговоре.

Мы вернулись в здание, но тишина между нами теперь была другой — тишиной двух хищников, которые временно сложили оружие ради одной общей цели.

Амир остановился у дверей лифта и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде больше не было того слепого гнева — только холодный расчет человека, который понимает, что перед ним стоит равный.

—Незнаю Каэль , жениться звучит громко — он повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Моя дочь сейчас не помнит даже собственного имени, а ты уже планируешь алтарь. Ты либо безумец, либо самый самоуверенный сукин сын из всех Моретти .

— Называй это как хочешь, Амир, — отрезал я. — Но я не отдам её пустоте. Я напомню ей всё: как она смеется, как она ведет байк, как она смотрела на меня в ту ночь на побережье. Я заставлю её сердце вспомнить то, что забыл мозг.

Мы поднялись обратно на этаж. Коридор всё так же тонул в полумраке, прерываемом лишь мерцанием ламп. Адель подняла голову, когда мы подошли. Она увидела, что мы не поубивали друг друга, и её плечи заметно расслабились.

— Она заснула, — тихо сказала она. — Врачи ввели ей сильное успокоительное. Сказали, что сон сейчас — её единственное лекарство.

Я подошел к стеклянному окошку палаты. Мелисса лежала неподвижно, её лицо в свете мониторов казалось фарфоровым. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной, что у меня перехватило дыхание.

— Иди домой, Каэль, — голос Амира прозвучал уже без прежней враждебности.
— Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как черт, восставший из ада. От тебя пахнет порохом и смертью, а ей нужно чувствовать жизнь.

— Я никуда не уйду, — я упрямо опустился в кресло прямо напротив двери. — Я буду здесь, когда она проснется.

Амир хотел что-то возразить, но Адель положила руку ему на лоб, призывая к молчанию.

— Пусть остается, Амир. Если он уйдет сейчас, он просто сойдет с ума. А нам не нужен безумный Моретти под дверями.

Амир только хмыкнул и, приобняв жену за плечи, повел её к выходу из крыла.

— У тебя есть время до утра, парень. Завтра здесь будут лучшие нейрохирурги страны. И если они скажут, что твоё лицо вызывает у неё стресс — ты вылетишь отсюда быстрее, чем твой байк проходит четверть мили.

Они ушли. Коридор опустел. Я остался один на один со своим страхом и своей клятвой. Я смотрел на свои руки — костяшки сбиты, под ногтями кровь той, что разрушила наш мир.

«Я заставлю тебя вспомнить, Ангел», — пообещал я в пустоту. — «Даже если мне придется рассказывать нашу историю каждый день до конца моих дней. Ты снова станешь моей. Чего бы мне это ни стоило».

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый, тревожный полусон, где по бесконечной трассе несся черный байк, а я никак не мог догнать ту, что сидела за рулем, потому что она постоянно оборачивалась и спрашивала: «Кто ты?»

Рассвет в больничном коридоре всегда кажется серым и безжизненным. Я не спал ни минуты — просто сидел, прислонившись затылком к стене, и считал каждый удар сердца, каждый звук за дверью палаты.

Около восьми утра в коридоре показался лечащий врач. Он просмотрел планшет с результатами ночных показателей и, тяжело вздохнув, остановился прямо передо мной. Я мгновенно вскочил на ноги, чувствуя, как всё тело затекло от неподвижности.

— Она проснулась, — негромко сказал доктор, внимательно изучая моё лицо. — Состояние стабильное, но эмоциональный фон крайне хрупкий.

Он помолчал, словно взвешивая все риски, а затем кивнул на дверь.

— Послушайте, Каэль. Я разрешу вам зайти.
Всего на пару минут. Но у меня есть жесткое условие: никакого давления. Не пытайтесь заставить её вспомнить всё и сразу. Никаких слез, никаких криков. Если она проявит хотя бы малейший признак страха или тревоги — вы выйдете немедленно. Я буду стоять за дверью. Это понятно?

— Понятно, — выдохнул я, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными.

— Приведите себя в порядок, — доктор поморщился, глядя на мою окровавленную куртку.

Я быстро стянул её, оставшись в одной черной футболке, и плеснул в лицо ледяной водой из кулера в коридоре. Сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его слышно на весь этаж.
Дверь палаты открылась с тихим щелчком. Я вошел внутрь.

Мелисса сидела, приподнявшись на подушках. Она смотрела в окно, на просыпающийся город, и в утреннем свете её профиль казался невыносимо нежным и чужим. Услышав шаги, она медленно повернула голову.

Я замер у самого входа. Я боялся сделать лишний шаг, боялся спугнуть её, как раненую птицу.

— Привет... — мой голос прозвучал непривычно мягко, почти шепотом.

Мелисса нахмурилась, вглядываясь в моё лицо. В её глазах не было того дикого ужаса, что вчера — лекарства сделали её спокойнее, но и узнавания в них тоже не было. Она просто смотрела на меня с вежливым, холодным любопытством.

— Привет, — ответила она через долгую паузу.

— Вы... вы были здесь вчера.
Кто вы?

Я замер у края кровати. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Я сглотнул ком, застрявший в горле, и заставил себя произнести правду, которая сейчас звучала как молитва:

— Я твой парень, Мел. Тебя зовут Мелисса, а я — Каэль. Мы... мы были вместе.

Она нахмурилась, и на её бледном лбу пролегла тонкая морщинка. Она долго смотрела мне в глаза, пытаясь найти там хоть что-то знакомое, но через минуту медленно и печально покачала годовой.

— Медсестре сказала, вас зовут Каэль.

Слова «Медсестра сказала» полоснули по живому. Она не помнила сама. Ей просто дали информацию, как в сухой справке.

— Да, я Каэль, — я медленно подошел ближе, останавливаясь в паре метров от кровати.
— Как ты себя чувствуешь?

— В голове шумит, — она коснулась бинта на виске и слабо улыбнулась. — И всё кажется очень странным. Как будто я смотрю фильм про чужую жизнь. Все эти люди... они плачут, смотрят на меня так, будто я должна что-то сделать. А я просто хочу понять, кто я.

Она посмотрела на меня в упор, и в глубине её зрачков я увидел тень того самого вопроса, который разрушил мою жизнь вчера.

— Каэль... — она произнесла моё имя медленно, пробуя его на языке. — медсестра сказала сказала, мы были очень близки. Это правда?

Я сглотнул ком в горле. Врач за дверью ждал малейшего повода, чтобы меня выставить, но правда рвалась наружу.

— Больше чем близки, Мел, — я сделал еще один осторожный шаг, внимательно следя за её реакцией. — Ты была моим миром.

Её брови дрогнули. Она не испугалась, но в её взгляде появилось смятение. Она внимательно изучала мои черты, словно пыталась найти зацепку в глубине своей памяти.

— Я не помню тебя, — её голос дрогнул.
— Совсем. Мама и папа говорят, что они мои родители, но для меня это просто слова. И ты... я вижу, как ты смотришь на меня, я чувствую, что должна что-то знать, но внутри пустота. Я не помню ни твоего имени, ни наших чувств. Никого из вас.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, но я не мог позволить себе сломаться на её глазах. Я сделал шаг вперед и осторожно, едва касаясь, накрыл её руку своей. Она не отстранилась, но и не сжала мои пальцы в ответ.

— Ничего, — твердо сказал я, глядя ей прямо в зрачки. — Это ничего, слышишь? Не заставляй себя. Твой мозг просто решил взять паузу. Ты всё вспомнишь, Мел. Я помогу тебе. Я буду рассказывать нашу историю каждый день, пока ты снова не увидишь в моих глазах то же самое, что видела раньше. Я тебя не брошу.

Мелисса открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент дверь палаты распахнулась. Вошел лечащий врач с планшетом в руках, за ним маячили фигуры Амира и Адель.

— Так, время вышло, — строго сказал доктор, оценивая состояние Мелиссы по мониторам.
— Ей нужно сделать обследование и отдохнуть. Каэль, пожалуйста, выйдите.

Я в последний раз взглянул на неё. Она смотрела на меня — уже не с ужасом, а с каким-то странным ожиданием, будто надеялась, что я действительно смогу сотворить чудо.

Я кивнул ей и вышел в коридор, зная, что это только начало самой длинной гонки в моей жизни. Гона за её памятью.

И я отправился домой.

Я швырнул ключи на консоль у входа, и этот резкий звук эхом разлетелся по мертвой тишине моей квартиры. Здесь всё осталось прежним: дорогой интерьер, холодный мрамор, запах моего парфюма. Но сейчас это место казалось мне склепом.

Я не стал включать свет. В полумраке дошел до бара, сорвал пробку с первой попавшейся бутылки виски и, не размениваясь на стаканы, тяжело рухнул на диван.

Тот самый диван, где она когда-то сидела в моей футболке, прижимая колени к груди.

Первый глоток обжег горло, но лед внутри даже не шелохнулся. Я откинул голову на спинку и закрыл глаза, и в ту же секунду на меня обрушилась лавина памяти.

Я снова на ночной трассе. Вижу матовый хвост её Ducati и чувствую, как адреналин вскипает в крови, заглушая рев мотора.

Я помню тот азарт, ту дикую злость: «Ну же, Мелисса, покажи мне свой оскал». Я хотел прижать её к стене, хотел сломать её ледяную маску. Я резко дернул руль, подрезая её... и этот звук. Скрежет металла о бетон. Искры.

Сердце тогда рухнуло в самый ад.

«Я её убил. Я, идиот, её убил».

Я помню, как швырнул шлем в пыль и бежал к ней, как тряслись руки, когда я пытался коснуться её плеч, заглянуть в этот зеркальный визор. Я задыхался от паники, бормотал какие-то жалкие оправдания, умолял её сказать хоть слово.

А она просто унеслась в темноту, оставив меня захлебываться собственной виной.

Я сделал еще один огромный глоток,

чувствуя, как виски ударяет в голову. Перед глазами всплыло другое — её лицо здесь, в этой комнате. Сапфировые глаза, в которых смешались ненависть и первобытный страх. Мой палец над экраном телефона, вызов её отцу. Мой триумф.

«С завтрашнего дня мы — пара. Официально. Ты — девушка Каэля Моретти». Я помню, как сжимал её подбородок, не давая отвернуться.

Я хотел заклеймить её, выставить перед всем Римом как свою собственность. Она выглядела раздавленной, сидя на этом самом диване со спутанными волосами. Моя Сирена. Моя кукла.

В голове зашумело. Я вспомнил наш  скандал, как она тыкала пальцем мне в грудь, прямо туда, где сейчас зияла дыра.

«Что ты себе возомнил, Моретти?!»

Я заткнул её поцелуем — грубым, властным. Я хотел подчинить эту стихию. А она... она укусила меня. До крови.

Я до сих пор чувствую этот соленый привкус на губах. Помню свою хищную усмешку:
«Кусаешься, Сирена?»

Я вдавливал её в край стола, заявляя права собственности, и чувствовал, как её ярость превращается в нечто дикое, общее. Она принадлежала мне с той секунды, как я не дал ей разбиться.

Я открыл глаза и уставился в пустой угол. В этих воспоминаниях я был подонком, одержимым собственником, монстром.

Но там она знала меня. Она чувствовала каждое моё прикосновение. Она дышала мной — даже если это было через ненависть.

А сейчас... Сейчас я для неё — пустое место. Просто «парень из рассказов кого то ».

Я снова приложился к бутылке, глядя на свои дрожащие руки. Пусть она меня ненавидит.
Пусть снова укусит до крови, пусть кричит, что я невыносим — только бы не этот вежливый, пустой взгляд незнакомки.

— Я верну тебя, Мелисса, — прохрипел я в тишину. — Чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется снова стать для тебя врагом, чтобы ты начала чувствовать.

Я пил, пока реальность не начала расплываться, превращаясь в вязкий туман.

Каждый глоток виски вытягивал из памяти новый осколок нашей жизни, пока наконец грань между прошлым и настоящим не стерлась окончательно.

В какой-то момент мне показалось, что воздух в комнате изменился. Повеяло тем самым ароматом — смесью дорогого парфюма и жженой резины, который всегда исходил от её волос. Я поднял тяжелую голову и замер.
Там, в паре метров от меня, в густых тенях гостиной, стоял тонкий силуэт.

— Кай... — прошелестел знакомый голос.

Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, ломая ребра. Я выронил бутылку, и она глухо покатилась по ковру, разливая остатки алкоголя. Я рванулся вперед, едва не сбив журнальный столик, и упал на колени перед этой тенью, хватая её за руки.

— Маленькая моя... — мой голос сорвался на всхлип. — Ты вспомнила? Господи, Мел... ты вернулась ко мне! Как же я люблю тебя, ангел. Прости меня, слышишь? Прости за всё. Я больше никогда тебя не отпущу... Никогда!

Я прижался лбом к её ладоням, задыхаясь от невыносимого, острого счастья, которое буквально разрывало легкие. Я чувствовал её присутствие, чувствовал, что этот кошмар наконец-то закончился.

— Каэль, приди в себя. Это я.

Голос был мужским. Холодным. Трезвым.
Я вздрогнул, как от удара током, и вскинул голову. Галлюцинация рассыпалась пеплом.

Передо мной стоял не мой Ангел. В полумраке квартиры, глядя на меня с нескрываемой жалостью и тревогой, стоял Адриан. Это его руки я сжимал так, что побелели костяшки.

— Адриан... — я отшатнулся, едва не повалившись на пол. — Что ты... где она?

— Она в больнице, Каэль. Под охраной, — Адриан тяжело вздохнул и включил неяркий торшер. — А ты здесь, в хлам пьяный, орешь на пустую комнату.

Я закрыл лицо руками, чувствуя, как реальность бьет под дых с новой силой. Разочарование было таким горьким, что меня едва не вывернуло.

Секунду назад я был самым счастливым человеком на земле, а сейчас я снова был никем в пустой бетонной коробке.

— Уходи, — прохрипел я, не отнимая ладоней от лица. — Просто убирайся, Адриан.

— Не уйду. Амир звонил. Завтра консилиум, и если ты явишься туда в таком виде, он тебя за порог не пустит. Вставай. Живо в душ.

Он схватил меня за плечо, заставляя подняться, но я чувствовал только одно: там, в той мимолетной вспышке бреда, она снова была моей. А здесь, в настоящем, я остался один на один с тишиной, которая медленно меня убивала.

Адриан не слушал моих протестов. Он просто втащил меня в ванную, сорвал пропитанную виски и гарью футболку и толкнул в душевую кабину. Я едва держался на ногах, прислонившись лбом к холодному кафелю.

Когда сверху ударили ледяные струи, я вскрикнул. Вода обжигала холодом, смывая слой дорожной пыли, засохшую кровь Агаты и ту липкую, пьяную пелену, в которой я пытался спрятаться.

— Приходи в себя, Каэль! — крикнул Адриан сквозь шум воды. — Ты нужен ей живым и в здравом уме. Если ты сдашься, она никогда не вспомнит. Ты — её единственная зацепка за реальность, даже если она этого еще не знает.

Я стоял под потоком воды, пока не начал дрожать от холода. Алкоголь начал медленно отступать, оставляя после себя только тупую пульсацию в висках и еще более острую боль в сердце. Я выключил воду и вышел, обмотав полотенце вокруг бедер.

Адриан ждал в комнате. Он уже убрал разбитую бутылку и открыл окно, впуская в квартиру свежий ночной воздух. На тумбочке стоял стакан воды и пара таблеток.

— Ложись, — коротко приказал он.

— Я не смогу уснуть, — я сел на край кровати, зарывшись пальцами в мокрые волосы.
— Стоит мне закрыть глаза, и я вижу тот момент на трассе. Или её взгляд сегодня в палате... Это хуже смерти, Адриан.

— Ты уснешь, потому что у тебя нет выбора, — он подошел и силой уложил меня на подушки. — Завтра решающий день. Если нейрохирурги скажут, что есть шанс, ты должен быть готов действовать. А если ты свалишься от истощения, Амир просто вычеркнет тебя из уравнения.

Я хотел что-то ответить, возразить, сказать, что мой сон — это предательство по отношению к ней, пока она там одна борется с темнотой. Но таблетки, которые он заставил меня выпить, подействовали быстро. Тело стало тяжелым, словно налитым свинцом.

— Она вспомнит... — прошептал я, уже засыпая. — Я заставлю её...

— Спи, Каэль, — услышал я голос Адриана уже как будто издалека. — Завтра начнется новая битва.

Тьма накрыла меня, но даже в глубоком, тяжелом сне без сновидений я продолжал искать её руку, пытаясь удержать ускользающую тень моей Сирены.

Мне снилась она.

В этом сне не было больничных коридоров, запаха антисептиков и холодных взглядов. Мелисса сидела на капоте моего байка, подставив лицо солнцу. Ветер перебирал её пряди, а она смеялась — тем самым звонким, искренним смехом, от которого у меня внутри всё оживало.

Она обернулась ко мне, и её глаза сияли узнаванием и бесконечным теплом.

— Кай, догоняй! — крикнула она, протягивая ко мне руку.

Я уже почти коснулся её пальцев, чувствуя кожей их тепло, и мое сердце впервые за долгое время наполнилось миром. Она помнила. Она была моей.

— Вставай, Каэль! Живо, подъем!

Этот противный, резкий голос брата ворвался в мой рай, как визг тормозов по чистому асфальту. Сон рассыпался, и реальность обрушилась на меня бетонной стеной.

Я резко открыл глаза и сел на кровати, едва не столкнувшись лбом с Адрианом. Голова раскалывалась, во рту был вкус полыни, а в груди — дыра размером с ту самую палату, в которой осталась моя настоящая жизнь.

— Твою мать, Адриан... — прохрипел я, закрывая лицо руками, чтобы спрятаться от слишком яркого утреннего света. — На самом интересном месте.

— У тебя нет времени на «интересные места», — отрезал брат, бесцеремонно отбрасывая в сторону одеяло. — Консилиум через час. Амир уже в больнице, врачи собрались. Если ты хочешь успеть услышать, что они решили делать с её памятью, у тебя есть десять минут на сборы.

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали — то ли от похмелья, то ли от того, что я так и не дотянулся до неё во сне.

— Она улыбалась мне, — тихо сказал я, глядя в пустоту. — Она всё помнила.

Адриан на мгновение замер, и его лицо смягчилось, но лишь на секунду. Он бросил мне чистую рубашку.

— Значит, сделай так, чтобы это случилось наяву. Одевайся. Машина внизу.

Я встал, игнорируя тошноту. Сон был прекрасен, но пришло время возвращаться в ад и драться за то, чтобы он снова стал реальностью.

Глава «ожидание» закончилась. Начиналась битва.

Дорога до госпиталя пролетела как в тумане. Адриан гнал так, будто за нами гнались все псы ада, но мне казалось, что машина едва ползет.

Я смотрел в окно на утренний Рим, на людей, которые спешили по своим делам, и ненавидел их за то, что их мир остался прежним, пока мой лежал в палате .

В коридоре отделения нейрохирургии уже было многолюдно. Амир стоял у окна, сцепив руки за спиной так крепко, что костяшки побелели. Адель сидела рядом, бледная, с темными кругами под глазами. Когда мы подошли, Амир даже не обернулся — он лишь коротко кивнул на кабинет главного врача.

— Начинают, — бросил он.

Дверь открылась, и нас пригласили внутрь. За длинным столом сидели четверо: лечащий врач Мелиссы и трое приглашенных светил нейрохирургии. Атмосфера была настолько стерильной и официальной, что у меня перехватило дыхание.

— Прошу, садитесь, — начал седой профессор, поправляя очки. — Мы изучили результаты МРТ и данные ночного мониторинга.

Я впился пальцами в подлокотники кресла.

— Говорите как есть, — глухо произнес Амир. — Она вспомнит нас или нет?

Профессор вздохнул и вывел на экран снимок мозга Мелиссы. Для него это были лишь зоны, подсвеченные разным цветом, для меня — вся её душа, запертая в клетке.

— Гематома рассасывается, это хорошая новость. Физических препятствий для восстановления памяти нет. Но есть плохая... — он сделал паузу. — Амнезия носит психогенный характер. Её сознание не просто «забыло», оно заблокировало целый пласт жизни, связанный с травмой и, к сожалению, со всеми вами. Это защитный механизм. Мозг считает, что эти воспоминания приносят слишком много боли, и просто «отрезает» их, чтобы выжить.

— И что нам делать? — я подался вперед.
— Должен же быть способ. Лекарства, терапия... я могу принести её вещи, показать видео, музыку!

— В этом и кроется главная опасность, мистер Моретти , — врач посмотрел на меня с сочувствием. — Если сейчас начать насильно «вталкивать» в неё прошлое, мы можем спровоцировать психоз или необратимое повреждение психики. Она начнет воспринимать вас как агрессоров.

— Значит, мы должны просто сидеть и ждать? — Амир ударил ладонью по столу.

— Мы предлагаем метод «мягкой ресоциализации», — вступил в разговор другой врач. — Нужно позволить ей познакомиться с вами заново. Не требовать любви, не требовать памяти. Стать для неё новыми людьми. Если её подсознание почувствует безопасность рядом с вами, блоки начнут рушиться сами собой.

Я чувствовал, как внутри всё закипает. Знакомиться заново? С девушкой, которая была моей кожей? Которая кусала меня до крови и смеялась, когда мы летели по трассе на скорости двести километров в час?

— Есть еще кое-что, — добавил профессор, глядя на меня. — В её памяти остались лакуны — провалы. Она помнит детство, помнит родителей, но очень смутно. А вот последние два года... там полная темнота. И именно в этой темноте скрыты вы, Каэль.

Я вышел из кабинета, едва слыша слова Адриана, который пытался меня приободрить. Перед глазами стоял её вчерашний взгляд — вежливый и пустой.

— Каэль, — Амир окликнул меня у самой палаты. — Ты слышал врачей. Никакого давления. Если ты сейчас ворвешься к ней и начнешь кричать о своей любви — я тебя уничтожу. Ты понял?

Я не ответил. Я подошел к двери и заглянул в узкое окошко. Мелисса сидела в кровати и листала какой-то журнал. Она выглядела такой спокойной, такой безмятежной... потому что в её мире больше не было той боли, которую причинил ей я.

Я медленно нажал на ручку двери.

— Я просто поздороваюсь, — бросил я Амиру через плечо.

Я вошел. Она подняла голову, и на её губах появилась слабая, едва заметная улыбка — такая, какой улыбаются просто вежливым знакомым.

— Привет, ангел, — я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё выло от того, насколько неуместно сейчас звучало это привычное прозвище.

Она оторвала взгляд от журнала и прищурилась, словно действительно пыталась поймать ускользающую мысль.

— О-о, привет... — Мелисса замялась, её лицо выражало искреннюю неловкость. — Прости, как тебя там? Извини, я забыла.

Мир внутри меня снова пошатнулся, но я устоял. Я обещал врачам. Я обещал Амиру.

— Каэль, — ровно произнес я, подходя чуть ближе к кровати, но сохраняя дистанцию, которую диктовал этот новый, стерильный мир.

— Да, Каэль... точно. Привет, — она кивнула сама себе, словно занося моё имя в новый список контактов. — Прости, голова совсем не соображает.

— Ничего, — я спрятал руки в карманы брюк, чтобы она не видела, как сильно я сжимаю кулаки. — Как ты? Болит что-то?

Она поморщилась и осторожно поправила одеяло, указывая на левое бедро, скованное фиксирующей конструкцией.

— Из-за перелома... — она вздохнула, и в этом вздохе я на миг узнал свою прежнюю Мел, которая ненавидела слабость. — Болит. И ужасно бесит, что нужно только лежать или сидеть. Я чувствую себя запертой в клетке.

Я невольно вспомнил, как она гоняла на байке, как её тело было воплощением скорости и свободы. Видеть её прикованной к больничной койке было пыткой.

— Это пройдет, ангел, — я сделал еще один осторожный шаг, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и надежно.
— Нужно немного времени. Твой организм сильный, он справится.

— Надеюсь, — она посмотрела на меня, и в её сапфировых глазах мелькнула тень интереса.

— Каэль, могу я тебя о чем-то попросить? — она отложила журнал в сторону, и в её взгляде появилось почти детское ожидание.

— Да... да, конечно, — я готов был сорваться с места в ту же секунду. — Всё что угодно, Мел.

— Можешь принести мне чего-то сладкого? — она поморщилась, кивнув на нетронутый поднос с больничным обедом. — Эта еда такая пресная, совсем без вкуса. Может, ты знаешь, что я... — она на мгновение запнулась, и в её глазах мелькнула растерянность, — ...что я любила раньше?

Моё сердце болезненно сжалось. Я знал о ней всё. Знал каждую её привычку, каждую мелочь.

— Ты терпеть не можешь горький шоколад, — я невольно улыбнулся, вспоминая, как она морщилась, если ей попадалась плитка с высоким содержанием какао. — Говорила, что он на вкус как «пережаренная земля».

Мелисса тихо рассмеялась, и этот звук прошил меня насквозь.

— Похоже на меня, — согласилась она. — А что тогда?

— Конфеты Reese's, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — С арахисовой пастой. Ты могла уничтожить целую упаковку за один заход и утверждала, что это лучший бензин для твоего организма.

Её глаза округлились, и она непроизвольно облизнула губы.

— О боже... арахисовая паста. Да! Я прямо сейчас чувствую этот вкус. Пожалуйста, Каэль, скажи, что ты сможешь их достать.

— Да, конечно, ангел. Я сейчас сбегаю, — я быстро кивнул, уже разворачиваясь к выходу. — Я найду их, даже если мне придется перевернуть все магазины в этом районе.

Я вышел в коридор почти бегом, едва не сбив с ног Адриана. Мне было плевать на правила и на то, как глупо я, наверное, выгляжу.

Впервые за эти дни она не просто смотрела на меня, она чего-то хотела. И это было связано с тем, кем она была на самом деле.

Я не просто нес ей сладости. Я нес ей первое доказательство того, что её прошлая жизнь всё ещё здесь, прямо под кожей, и она чертовски вкусная.

Я влетел в холл госпиталя, прижимая к себе пакет, доверху набитый ярко-оранжевыми упаковками. Я выгреб всё, что было на полках ближайшего магазина — мне казалось, что если я принесу ей слишком мало, эта тонкая нить, связавшая нас десять минут назад, может оборваться.

На пороге отделения, скрестив руки на груди, стоял Амир. Его хмурый взгляд упал на пакет, и он преградил мне путь, словно я нес в палату контрабанду.

— Что это? Что ты принес? — его голос прозвучал как предупредительный выстрел.

Я остановился, тяжело дыша, и заглянул в пакет, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Конфеты, — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза. — Она сама попросила принести что-то сладкое. Сказала, что больничная еда невыносима.

Амир сузил глаза, явно собираясь прочитать мне лекцию о диете или правилах больницы, но я перебил его раньше, чем он успел открыть рот:

— Это Reese's, Амир. Те самые, с арахисовой пастой. Она их обожала, и она... она сама об этом вспомнила, когда я подсказал. Это просто конфеты, не переживай. Я не собираюсь давить на неё. Я просто хочу, чтобы ей было хоть немного вкуснее в этом аду.

Лицо Амира на мгновение дрогнуло. Он знал эту её слабость. Я видел, как в его взгляде мелькнула борьба между желанием контролировать каждый мой шаг и осознанием того, что я только что сделал для его дочери то, чего не смог сделать ни один врач — вернул ей кусочек радости.

Он медленно опустил руки и отошел в сторону, освобождая проход.

— Ладно, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Иди. Но если у неё заболит живот или она расстроится... пеняй на себя, Моретти.

Я не стал дожидаться, пока он передумает. Коротко кивнув, я почти бегом направился к её палате. Сейчас в моих руках была не просто арахисовая паста в шоколаде — это был мой пропуск обратно в её жизнь.

Я толкнул дверь плечом, стараясь не шуметь, и зашел внутрь. Мелисса полулежала на кровати, уставившись в потолок, но как только она услышала шуршание пакета, её лицо мгновенно преобразилось.

— Ты быстро! — воскликнула она, и в её голосе впервые прозвучали те самые живые нотки, которые я так любил.

Я подошел к тумбочке и начал высыпать оранжевые упаковки прямо на одеяло. Одна за другой, они образовали целую гору.

Мелисса смотрела на это богатство широко открытыми глазами, а потом звонко рассмеялась.

— Каэль! Ты с ума сошел? Тут же хватит на целую футбольную команду!

— Я не знал, сколько именно тебе нужно, чтобы перебить вкус больничной каши, — я улыбнулся, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то начинает спадать. — Так что взял всё, что нашел.

Она дрожащими пальцами схватила одну упаковку, быстро вскрыла её и откусила сразу половину. На мгновение она закрыла глаза, и на её лице отразилось такое чистое, неподдельное удовольствие, что у меня перехватило дыхание.

— О боже... — пробормотала она с набитым ртом. — Это оно. Именно этот вкус. Каэль, ты просто спаситель.

Она прожевала, слизнула крошку шоколада с нижней губы и посмотрела на меня уже совсем по-другому. В её взгляде не было памяти, но появилось доверие. Маленький кирпичик в той стене, которую мне предстояло разрушить.

— Откуда ты так много обо мне знаешь? — тихо спросила она, протягивая мне вторую конфету из пачки. — Ты так уверенно сказал про горький шоколад... и про эти конфеты. Мы... мы часто ели их вместе?

Я осторожно взял конфету из её рук. Наши пальцы соприкоснулись всего на секунду, но по моему телу прошел электрический разряд.

— Постоянно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Обычно это происходило в гараже или на заправках после долгих поездок. Ты всегда пачкала ими пальцы, а потом вытирала их о мою футболку.

Мелисса опустила взгляд на свои руки и вдруг хихикнула, представив эту картину.

— Кажется, я была той еще занозой, да?

— Ты была самой прекрасной занозой в моей жизни, Мел, — я присел на край стула, не сводя с неё глаз. — И я готов терпеть это вечно.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге появилась мисс Делори. Она выглядела измотанной, но, увидев улыбку на лице дочери, заметно преобразилась.

— Можно? — мягко спросила она, переводя взгляд с меня на гору оранжевых упаковок на кровати

— Да, конечно, проходите, — я поднялся со стула, уступая ей место.

Мелисса, всё еще сжимающая в руке конфету, радостно замахала маме свободной ладонью.

— Адель... то есть, мам! Посмотри, что мне Каэль принес! — её глаза сияли так ярко, что на секунду мне показалось, будто никакой аварии и не было. — Он принес Reese's. Откуда-то узнал, что я их просто обожаю.

Адель подошла ближе и ласково погладила дочь по волосам. Она бросила на меня быстрый, благодарный взгляд, в котором читалось облегчение.

— Видишь? Я же говорила тебе — он хороший, — тихо сказала мисс Делори, поправляя Мелиссе подушку.

Я почувствовал, как в горле встал ком. Быть «хорошим» в глазах её матери после всего, что случилось, было для меня высшей милостью. Но сейчас я чувствовал, что им нужно побыть вдвоем. Да и мне нужно было глотнуть воздуха — эмоции внутри зашкаливали, грозя прорвать плотину самоконтроля.

— Ладно, вы болтайте, а я пойду покурю, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Я уже дошел до двери, когда тихий голос Мелиссы заставил меня замереть на месте.

— Каэль? — я обернулся. Она смотрела на меня с каким-то странным, почти тревожным ожиданием. — Ты еще придешь?

Этот вопрос ударил сильнее любого физического удара. Она не помнила нашего прошлого, но уже боялась, что я исчезну из её настоящего.

— Да, ангел, — я прижал ладонь к дверному косяку, сжимая его до боли. — Я обязательно приду. Я никуда не уйду, пока ты сама меня не прогонишь.

Она коротко кивнула, удовлетворенная ответом, и снова потянулась к конфетам. Я вышел в коридор, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.

Я вышел на улицу, и прохладный воздух мгновенно ударил в лицо. Руки все еще слегка подрагивали, когда я доставал сигарету. У входа в госпиталь я снова увидел Амира — он стоял в стороне, наблюдая за суетой города, но как только я подошел, его взгляд переместился на меня.

— Она улыбалась, — коротко бросил я, зажигая спичку. — И она попросила меня вернуться.

Амир промолчал, лишь сильнее сжал челюсти, но в его позе уже не было той агрессии, что утром. Мы стояли в тишине, выпуская серый дым в небо, два человека, чьи жизни были завязаны на одной и той же девушке, лежащей за стерильными стенами.

— Это только конфеты,Моретти , — наконец произнес он, не глядя на меня. — Не обольщайся. Завтра она может снова забыть, как тебя зовут.

— Пусть забывает, — ответил я, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Я буду напоминать. Каждый день. Столько раз, сколько потребуется. Если мне нужно будет знакомиться с ней каждое утро до конца жизни — я буду это делать.

Я затянулся, чувствуя, как внутри растет странная, холодная решимость. Это была не та яростная одержимость, что раньше. Это было что-то глубже.

— Она назвала меня по имени — тихо добавил я, вспоминая свой вчерашний бред и её сегодняшний вопрос. — Точнее, она пыталась вспомнить имя, но в глазах было... что-то. Она не чувствует любви, Амир, но она чувствует, что я — её человек.

Амир тяжело вздохнул и выбросил окурок.

— Если ты действительно хочешь ей помочь, не таскай ей только сладости. Врачи говорят, ей нужны положительные эмоции, не связанные с болью. Но помни: одно неверное слово, один призрак прошлого, который её напугает — и я сдержу свое обещание.

Он развернулся и ушел обратно в здание, оставив меня одного. Я докурил, глядя на окна её палаты на третьем этаже.

Я знал, что должен сделать. Я не буду просто сидеть и ждать чуда. Я создам для неё новый мир, в котором ей будет так хорошо, что её сознание само захочет открыть запертые двери.

Я докурил, глядя на окна её палаты на третьем этаже, где в тусклом свете больничной лампы мелькнул знакомый силуэт. Больше здесь делать было нечего: врачам нужен был покой, Амиру — его законные гарантии, а мне — время, чтобы не сойти с ума.

Дорога до дома прошла как в тумане. Я не замечал ни светофоров, ни серого асфальта, ни огней вечернего города.

Зайдя в квартиру, я не стал включать свет. В полумраке она казалась еще более чужой и пустой, словно бетонные стены забыли, что такое тепло.

Я бросил ключи на тумбочку и опустился на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. В тишине, нарушаемой только гулом городского транспорта за окном, я достал телефон и снова открыл галерею.

На экране одна за другой сменялись фотографии: вот она запрокидывает голову и звонко смеется в объектив, а я стою рядом, как грозовая туча, пряча руки в карманах.

— Как ты вообще могла меня любить, Мел? — прошептал я в пустоту, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый комок.

Я провел большим пальцем по экрану, стирая пылинку с её смеющегося лица. Я всегда ненавидел объективы, считая, что они крадут то, что должно принадлежать только нам двоим, но сейчас я отдал бы всё золото мира, лишь бы стереть с тех снимков свою хмурую маску и просто быть рядом с ней таким же счастливым.

Я заблокировал экран и отбросил телефон в сторону, наблюдая, как он скользит по паркету и затихает.

Я закрыл лицо руками, понимая, что эта ночь будет одной из самых долгих и мучительных в моей жизни. Но сквозь эту тьму я отчетливо видел цель.

Я поднялся с пола, подошел к панорамному окну и посмотрел на ночной Рим, мерцающий миллионами огней.

— Жди меня, ангел, — тихо сказал я в темноту. — Я приду завтра. И послезавтра. Столько, сколько потребуется, чтобы ты снова меня узнала.

Я задернул шторы, поставил будильник на семь утра и лег на диван, не раздеваясь.