Линия адреналина

«Каэль»

Все шло именно так, как я рассчитал в своей голове. Шахматная партия, где каждый ход противника был мне известен заранее. Амир  Делори, ослепленный старой дружбой с моим отцом, проглотил наживку почти мгновенно. Мать и младшая сестра Мелиссы и вовсе стали моими союзниками за считанные минуты.

Но когда Мелисса, глядя отцу в глаза, произнесла: «Я люблю его», — что-то внутри меня дернулось. Это был резкий, неожиданный удар под дых. Я знал, что это лишь часть нашей сделки, мастерская игра в маски, которую она вела, чтобы спасти свою семью от позора.

Она ненавидела меня — я чувствовал это в каждом ее напряженном мускуле, в каждой искре гнева, которую она так старательно гасила. И все же, эти слова, произнесенные ее сладким, дрожащим голосом, отозвались во мне странным эхом.

Я стоял на террасе, зажимая сигарету между пальцами. Райан стоял напротив, и я чувствовал его подозрительность кожей. Он — единственная слабая деталь в этом идеальном механизме, он видит меня насквозь. Но сейчас это не имело значения.

Я выпустил густую струю дыма, глядя на закатное солнце над Римом. Моя Сирена сыграла свою роль безупречно. Она думает, что это временная мера, что она просто отбывает срок в этой золотой клетке. Она не понимает, что я не выпускаю добычу, которую пометил своим именем.

Ее слова о любви были ложью. Горькой, красивой ложью. Но, глядя на то, как она хромает в сторону кухни под присмотром матери, я ощутил хищный азарт. Я буду медленно, шаг за шагом, ломать ее сопротивление. Я выжгу в ней эту ненависть, пока на ее месте не останется только жажда моего присутствия.

Наступит день, когда она снова скажет мне эти слова. Но тогда в ее глазах не будет игры. В них будет искреннее отчаяние и обожание. Я сломлю ее волю так же методично, как захватывал этот дом. И когда она окончательно сдастся, когда она будет произносить «люблю» с придыханием, по-настоящему... только тогда я буду удовлетворен.

Райан молчал несколько секунд, буравя меня взглядом, в котором читалось всё: от недоверия до глухого раздражения. Он небрежно чиркнул зажигалкой, но даже это простое движение выдавало его внутреннее напряжение.

— Скажи мне прямо, Моретти, — наконец произнес он, выпуская дым в сторону сада. — Надолго тебя хватит?

Я перевел на него спокойный взгляд, не спеша с ответом.— О чем ты, Райан?

— Не строй из себя святого. Мы оба знаем, кто ты такой. Ты привык брать то, что хочешь, и выбрасывать, когда игрушка надоедает или ломается. — Он сделал шаг ко мне, понизив голос так, чтобы нас не услышали в доме.— Наиграешься с ней пару месяцев, выжмешь всё, что тебе нужно от нашей семьи, и бросишь. Ты запудрил мозги девчонке, которая всегда видела в тебе врага. Как тебе это удалось — не знаю, но я вижу, что ты просто играешь ее чувствами.

Я затянулся, чувствуя, как табак приятно обжигает легкие. Его слова вызвали у меня внутри холодную усмешку. Он думал, что я «брошу» её? Он не понимал главного.

— Ты недооцениваешь свою сестру, Райан, — ответил я, глядя на то то, как солнце окончательно скрывается за горизонтом. — Мелисса — не та девушка, которой можно просто «поиграть» и забыть. Она куда сложнее, чем ты думаешь.

— Не уходи от ответа, — Райан сжал перила террасы. — Она для тебя — очередной трофей. Подчинить себе дочь Делори, заставить ее смотреть на тебя влюбленными глазами... Это тешит твое эго, Каэль. Но если ты собираешься разбить ей сердце и уйти, лучше сделай это сейчас. Пока отец не привык к мысли, что у него появился зять, которого он не заслужил.

Я медленно затушил сигарету о пепельницу и повернулся к нему всем корпусом. В моем взгляде сейчас не было фальшивой вежливости.

— Я не собираюсь её бросать, — произнес я четко, вкладывая в каждое слово вес металла. — И я не «наигрываюсь». Когда я что-то забираю себе, Райан, я оставляю это навсегда. Мелисса теперь — часть моей жизни. И поверь, я сделаю так, что она сама не захочет уходить.

Райан хотел что-то возразить, его челюсть заходила ходуном, но в этот момент двери террасы приоткрылись, и звонкий голос Эмили позвал нас к столу.

— Ужин готов! Идите скорее, мама приготовила лазанью!

Я бросил на Райана последний взгляд, в котором читалось предупреждение, и направился в дом. Моя «игра» была гораздо масштабнее, чем он мог себе представить.

Я не собирался разбивать ей сердце — я собирался полностью переделать её под себя. А это требовало времени. Много времени. И бросать её сейчас, когда она только-только начала произносить те самые слова... было бы непростительной глупостью.

Мы вернулись в столовую. Атмосфера за столом была непривычно уютной для дома, который я еще утром считал вражеской крепостью. Я сел рядом с Мелиссой, чувствуя, как она едва заметно вздрогнула, когда мой край пиджака коснулся ее плеча.

Я слегка наклонился к ней, так, чтобы мой голос слышала только она.— Как нога? — тихо спросил я. — Обезболивающее действует?

Она даже не повернула головы, продолжая изучать свою тарелку, но я заметил, как дрогнули ее ресницы.

— Все хорошо, — так же тихо ответила она, стараясь звучать сухо и безразлично. — Я почти ничего не чувствую.

— Ложь, — констатировал я про себя, заметив, как побелели ее пальцы, сжимающие вилку. Она была на пределе, но держалась с достоинством, которое меня восхищало и злило одновременно.

Мы начали ужин. Мама Мелиссы, сияя от счастья, то и дело подкладывала мне лучшие куски лазаньи, а отец расспрашивал о делах моего отца, постепенно возвращаясь к теплому тону старых друзей.

— Знаете, что я подумала, — вдруг воодушевленно произнесла мама, откладывая приборы. — Такое событие нельзя оставлять без внимания! Нам нужно устроить настоящий семейный ужин. Позовем Стефано, твою маму, Каэль, пригласим наших самых близких друзей... Это ведь не просто союз двух людей, это воссоединение наших семей! Нужно отметить это официально и красиво.

Я почувствовал, как Мелисса рядом со мной буквально окаменела.

— Мам, нет, — быстро перебила она, и в ее голосе проскользнула паника, которую она попыталась скрыть за натянутой улыбкой. — Не нужно. Это... это не так важно. Зачем устраивать весь этот шум? Мы ведь только начали... Мы бы хотели просто побыть вдвоем, без камер, сплетен и лишних глаз. Правда, Каэль?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я прочитал немую мольбу. Она боялась. Боялась, что масштабная ложь разрастется до таких пределов, из которых уже не будет выхода. Она не хотела видеть моих родителей, не хотела подтверждать наш фарс перед всем миром.

Я медленно положил свою ладонь поверх ее руки, пригвоздив ее к столу. Ее кожа была холодной.— Мелисса права,мисс Делори, — произнес я, глядя на ее мать с мягкой, но непроницаемой улыбкой.— Мы ценим ваше желание, но сейчас нам хочется тишины. Слишком много внимания может все испортить.

— Но Мел, — встряла Эмили, — это же так романтично! Все в университете умрут от зависти, когда увидят вас на приеме вместе!

— Эми, это не обсуждается, — отрезала Мелисса чуть резче, чем следовало.

Я почувствовал, как ее рука под моей ладонью начала мелко дрожать. Она понимала, что я подыграл ей не из жалости. Я просто не хотел, чтобы она сорвалась раньше времени. Слом должен быть постепенным. Если я позволю ей сейчас «спрятаться», то позже смогу использовать это как долг, который ей придется вернуть.

— Мы обязательно отпразднуем, — добавил я, переводя взгляд на отца Мелиссы. — Но чуть позже. Когда Мелисса будет чувствовать себя лучше.

Я сжал ее ладонь чуть сильнее, давая понять: сегодня я ее защитил, но за каждую такую услугу ей придется платить. Своей свободой, своими чувствами и, в конечном итоге, своей душой. Отец задумчиво кивнул, соглашаясь с моими словами. Его доверие ко мне росло с каждой минутой, и это приносило мне почти физическое удовольствие.

— Пожалуй, вы правы, — произнес Амир, пригубив вино. — Спешка здесь ни к чему. Главное, что мы все здесь, за одним столом.

Ужин продолжался, но для Мелиссы он явно превратился в бесконечное испытание. Она почти не прикоснулась к еде, лишь делала вид, что ест, изредка поднимая на меня взгляд, полный немого вопроса: «Когда это закончится?»

— Каэль, — мама Мелиссы ласково улыбнулась, — Ты ведь останетшся у нас на десерт? Я приготовила твой любимый лимонный тарт, Стефано когда-то говорил, что ты его обожаешь.

— С удовольствием, — ответил я, чувствуя, как Мелисса рядом со мной едва слышно выдохнула, кажется, теряя последние силы.

Я откинулся на спинку стула, вертя в пальцах бокал с вином. Наблюдать за тем, как семья Делори расслабляется под моим влиянием, было почти физическим наслаждением. Мелисса сидела рядом, бледная, но старавшаяся держать лицо. Она думала, что на сегодня её мучения закончены.
Она ошибалась. Я только начинал.

— Амир, — я обратился к отцу, поймав его взгляд. — Вечер прошел замечательно, но я не хочу расставаться с Мелиссой так скоро. Мы столько времени потеряли из-за глупой вражды... Вы не будете против, если она проведет эту ночь у меня? Обещаю, утром она будет вовремя на занятиях.

В столовой будто выкачали воздух. Мелисса замерла, её вилка со звоном ударилась о тарелку. Она медленно повернула голову ко мне, и в её глазах я прочитал чистый, первобытный ужас. Она явно не ожидала такой наглости.

Отец нахмурился, его взгляд стал серьезным, почти испытующим. Он посмотрел на дочь, потом снова на меня. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки: с одной стороны — честь семьи, с другой — желание закрепить мир с сыном Стефано.

— Хм... — мужчина погладил подбородок. — Вы взрослые люди, Каэль. Я знаю твоего отца, знаю, как он тебя воспитывал. Я разрешу это, но... — он сделал паузу, чеканя каждое слово. — Думайте головой, что вы делаете. Я доверяю тебе свою дочь, не заставь меня пожалеть об этом.

— Папа! — голос Мелиссы сорвался на шепот. Она смотрела на него так, словно он только что подписал ей смертный приговор.

— Это уже слишком! — Райан резко отодвинул стул, и звук ножек по паркету прорезал тишину. — Она никуда не поедет. Моретти, ты совсем края потерял?

— Райан, успокойся, — твердо прервал его Амир. — Это их дело. Мелисса сама вправе решать, но я не вижу причин для запрета.

Брат стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты до белизны. Он хотел броситься на меня, я видел это по его бешеному взгляду, но авторитет отца в этом доме был непререкаем. Пойти против Амира означало устроить раскол в семье, и Райан, несмотря на всю свою ярость, промолчал, лишь испепеляя меня глазами.

Я перевел взгляд на Мелиссу. Она была в шоке, её губы слегка подрагивали. Я накрыл её руку своей, чувствуя, как она вздрогнула от этого жеста.

— Иди собери что-нибудь из вещей, дорогая, — нежно произнес я, хотя в моих глазах читался холодный приказ. — Я подожду внизу.

Я встал, поблагодарил маму Мелисси за чудесный ужин и вышел на террасу, чтобы вдохнуть ночной воздух. Всё прошло идеально.Теперь она будет в моем доме, на моей территории, где нет никого, кто мог бы ей помочь.

Я медленно ломал её мир, кирпичик за кирпичиком, и сегодня ночью я собирался выбить из этого фундамента самый важный камень. Наша игра переходила на новый уровень, и Мелисса только что осознала: из этой ловушки ей не выбраться.

Я стоял у своей машины, прислонившись к холодному металлу капота, и закурил, наблюдая за окнами её спальни.

Вскоре дверь особняка открылась, и Мелисса вышла на порог. В руках она сжимала небольшую дорожную сумку, а на её плечи было накинуто пальто, которое она придерживала так, словно оно могло защитить её от меня.

Она шла медленно, едва заметно припадая на травмированную ногу. Её лицо в свете садовых фонарей казалось фарфоровым — застывшим и безжизненным.Я подошел, молча забрал сумку и бросил её на заднее сиденье.

— Садись, — коротко бросил я, открывая перед ней дверцу.Как только мы выехали за ворота, Мелисса прижалась лбом к холодному стеклу. Тишина в салоне была такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Зачем ты это сделал? — её голос прозвучал надломленно. — Ты же обещал, что мы просто заедем к родителям. Каэль, это не входило в сделку.

— Сделка меняется, Сирена, — я прибавил скорость, чувствуя, как адреналин от победы всё еще пульсирует в венах. — Твой брат слишком подозрителен. Если бы я оставил тебя там, он бы за ночь вытряс из тебя всю правду. А теперь он видит, что между нами всё «серьезно». Настолько, что ты готова ехать ко мне.

— Ты просто хочешь поиздеваться надо мной, — она резко повернулась, и я увидел гнев в её глазах. — Ты хочешь запереть меня в своем доме, чтобы я чувствовала себя твоей вещью.

Я бросил на неё быстрый взгляд и усмехнулся.

— Ты и так моя вещь, Мелисса. С того момента, как ты села в эту машину в первый раз. Но не волнуйся, я не собираюсь тебя пытать. Пока что.

Мы въехали на территорию моего пентхауса. Охрана на въезде вытянулась в струнку. Я припарковался в подземном гараже и заглушил мотор. В замкнутом пространстве звук моего голоса стал более интимным и опасным.

— Мы здесь. Выходи.

— Я не двинусь с места, — она упрямо сжала губы.

Я вздохнул, вышел из машины, обошел её и, открыв пассажирскую дверь, просто подхватил её на руки. Мелисса вскрикнула, попыталась оттолкнуть меня, но я лишь сильнее прижал её к своей груди.

— Хватит устраивать сцены, — прошептал я ей прямо в губы. — Твое колено и так пострадало. Либо ты идешь сама, либо я несу тебя так до самой спальни. И поверь, второй вариант мне нравится гораздо больше.

Она затихла, уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствовал, как её бьет мелкая дрожь. Это было начало. Она еще не знала, что за этой дверью её ждет не просто ночь в чужом доме, а полное погружение в мой мир, где каждое её «да» и «нет» будет принадлежать только мне.

Я зашел в лифт, и зеркальные стены отразили нас: хищника и его добычу, которая уже почти перестала бороться. На сегодня я победил, но настоящий триумф был впереди — когда она сама попросит меня не отпускать её обратно.

Я занес её в пентхаус и ногой захлопнул тяжелую дверь, отсекая весь остальной мир. В квартире царил полумрак, работала лишь мягкая подсветка вдоль панорамных окон. Я прошел в центр гостиной и осторожно опустил Мелиссу на широкий кожаный диван.

Она попыталась сразу же сесть и отодвинуться, но я не позволил. Сбросив пиджак на пол, я опустился на одно колено прямо перед ней. Мои пальцы коснулись края её платья.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, пытаясь перехватить мои руки. — Каэль, не надо, я сама...

— Сиди смирно, Сирена, — мой голос был твердым, не терпящим возражений.

Я начал медленно задирать подол её платья, открывая стройные ноги. Мелисса вспыхнула, её ладони уперлись мне в плечи, пытаясь оттолкнуть. Она брыкалась, её дыхание стало прерывистым от возмущения и страха.

— Перестань! Хватит! — почти выкрикнула она.

— Мелисса, не зли меня, — я перехватил её запястья одной рукой, фиксируя их, а другой продолжал добираться до колена. — Я должен снять этот бинт и посмотреть, что там. Ты хромала весь вечер.

Я чувствовал укол вины, глубоко внутри, там, где обычно была лишь холодная пустота.Она пострадала из-за моей грубости, и эта мысль жгла меня сильнее, чем я готов был признать.

Я начал осторожно разматывать слои эластичного бинта. Ткань присохла к коже, и когда я неловко задел край воспаленной ссадины, Мелисса резко дернулась и зашипела от боли, вцепляясь пальцами в мою рубашку.

— Черт... — вырвалось у меня.

Я замер. Глядя на её дрожащие губы и слезы, скопившиеся в уголках глаз, я почувствовал, как моя ледяная броня дает трещину. Я медленно наклонился к её колену. Мои губы едва коснулись горячей, поврежденной кожи рядом с раной. Это был мимолетный, невероятно нежный поцелуй, лишенный всякого подтекста, кроме желания унять её боль.

— Тише, маленькая... — прошептал я ей в самое колено, обдавая кожу теплым дыханием. — Тише. Я аккуратно. Обещаю.

Она замерла. Её сопротивление мгновенно испарилось, сменившись ошеломленным молчанием. Я поднял на неё взгляд — она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах сейчас не было ненависти. Только растерянность и что-то еще, чего я так долго добивался.

Я снова вернулся к бинту, действуя максимально бережно, зная, что в эту секунду я ломаю её гораздо эффективнее, чем любыми угрозами. Моя нежность была моим самым опасным оружием.

Я сосредоточенно рассматривал ее колено. Отек, который так пугал меня, заметно спал, но на нежной белой коже расплылась уродливая багровая гематома. Вид этого синяка на ее теле вызывал во мне глухую ярость на самого себя.

Я достал из аптечки тюбик с охлаждающей мазью. Мелисса сидела неподвижно, ее дыхание постепенно выравнивалось, но она все еще недоверчиво наблюдала за каждым моим движением.

— Сейчас будет немного холодно, — предупредил я, выдавливая немного геля на пальцы.Когда я коснулся ее кожи, она вздрогнула, но не от боли, а от неожиданности. Я начал медленно, почти невесомо распределять мазь по поврежденному месту, стараясь не давить. Мои пальцы двигались по кругу, осторожно втирая лекарство в края гематомы.

— Пока не буду забинтовывать, — сказал я, не поднимая глаз, продолжая свою методичную работу. — Пусть кожа подышит. Мазь должна впитаться, так быстрее сойдет синяк.

Я чувствовал, как напряжение в ее ногах постепенно исчезает. Мелисса больше не пыталась вырваться. Она смотрела на мою голову, склоненную над ее коленом, и в этой тишине пентхауса между нами возникло что-то странное — хрупкое перемирие, которого не было в моем сценарии.

— Почему ты это делаешь? — тихо спросила она. — Ты ведь получил, что хотел. Я здесь. Моя семья верит тебе. К чему эта забота?

Я на мгновение замер, чувствуя под пальцами жар ее кожи. Я мог бы ответить колкостью. Мог бы сказать, что мне просто нужна исправная «игрушка». Но вместо этого я просто дотянулся до края ее платья и слегка опустил его, прикрывая бедро, но оставляя колено открытым.

— Потому что я не прощаю себе ошибок, Мелисса, — ответил я, наконец подняв на нее взгляд. — А то, что ты поранилась — моя ошибка. Отдыхай. Позже я наложу чистую повязку.

Полежи пока здесь, — сказал я, выпрямляясь. — Не вздумай вставать и нагружать ногу. Мне нужно поработать в кабинете, скоро вернусь.

Я уже развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как внутри снова воцаряется привычный холод и контроль. Но не успел я сделать и пары шагов, как её голос заставил меня замереть на месте.

— Кай... — она запнулась, словно сама испугалась того, как это прозвучало. — То есть, Каэль... можешь подать мне телефон из сумочки?

Я медленно обернулся. В горле вдруг пересохло. «Кай». Так называла меня только мама в далеком детстве, когда в моей жизни еще было место для чего-то светлого и искреннего. Это короткое имя, сорвавшееся с её губ, прошило меня насквозь сильнее любого тока. В этом было что-то обезоруживающе милое, почти интимное.

На душе неожиданно стало тепло — чувство, которое я давно вытравил из себя, — и это пугало и восхищало одновременно. Я поймал себя на мысли, что хочу слышать это имя от неё снова и снова. Хочу, чтобы она называла меня так всегда.

Я молча подошел к столу, достал из её сумочки телефон и протянул ей. Я подал ей телефон, намеренно коснувшись её пальцев чуть дольше, чем того требовали приличия. Её кожа была всё ещё прохладной, но по моему телу прошёл настоящий разряд.

Я задержал взгляд на её лице еще на секунду, запоминая это смятение в её глазах, этот едва уловимый румянец, а затем всё-таки ушел в кабинет. Но как только тяжёлая дубовая дверь закрылась за моей спиной, я понял: работать сегодня будет невозможно.

В голове набатом стучало это короткое «Кай». Оно вибрировало в воздухе, заставляя меня чувствовать себя не охотником, а кем-то уязвимым. Я сел в кресло, уставившись в тёмное окно, где отражались лишь огни ночного Рима и моё собственное, непривычно растерянное лицо.

Моя стратегия «ломать её» дала серьезный сбой. Похоже, это она начала медленно и незаметно пробираться под мою кожу, разрушая мои собственные стены.

Я достал из ящика стола стакан и плеснул себе немного виски, надеясь, что жжение алкоголя вытеснит это странное тепло из груди. «Кай»...

В этом имени не было ни капли той вражды, которой мы дышали годами. Оно звучало как белый флаг, выброшенный посреди кровавой бойни. Или как приглашение в игру, правил которой я не знал.

Я всегда считал, что контролирую ситуацию. Думал, что заберу её к себе, буду держать в страхе, буду «лечить» её и тем самым привязывать к себе всё крепче. Но стоило ей произнести эти три буквы, как вся моя власть рассыпалась в пыль. Я не хотел её больше ломать. Я хотел... чего? Чтобы она снова посмотрела на меня без тени ужаса? Чтобы она снова назвала меня так, когда в комнате не будет свидетелей?

Я сжал стакан так сильно, что костяшки побелели. Моя маленькая Сирена оказалась гораздо опаснее, чем я предполагал. Её песня не была громкой, она прошептала моё имя — и я был готов пойти на дно вслед за ней.

Через полчаса бессмысленного разглядывания документов я поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью. Как она там? Удобно ли ей? Не болит ли нога? Я, Каэль Моретти, человек, который не прощает слабостей, сейчас сходил с ума от беспокойства из-за девушки, чью семью я поклялся уничтожить.

Я не выдержал. Работа не шла, мысли путались, и в конце концов я просто отшвырнул ручку и почти выбежал из кабинета. Но стоило мне оказаться в гостиной, как я увидел картину, от которой у меня внутри всё похолодело: Мелисса, морщась от боли, пыталась подняться с дивана, опираясь на край кофейного столика.

Я оказался рядом за долю секунды. Слишком резко, слишком властно я перехватил её за плечи и почти силой усадил обратно на подушки.

— Какого черта ты делаешь? — рыкнул я, нависая над ней. — Я же ясно сказал: сидеть и не двигаться! Ты хочешь, чтобы рана снова открылась?

Её глаза вспыхнули праведным гневом. Она не съежилась, не испугалась — она посмотрела на меня так, будто я был самым невыносимым человеком на планете.

— Я, вообще-то, в туалет хочу, Моретти! — выпалила она, гневно сверкая глазами. — Мне что, уже и это нельзя сделать без твоего разрешения? Или ты планируешь установить расписание для моих естественных потребностей в своём контракте?

Я замер, всё ещё крепко сжимая её плечи. Напор её возмущения на мгновение сбил мою спесь. Я смотрел на неё — взъерошенную, злую, с этим упрямым подбородком — и чувствовал, как гнев внутри меня сменяется каким-то странным, почти болезненным умилением.

— Могла бы позвать, — уже тише сказал я, не отпуская её.

— Позвать тебя? Чтобы ты что сделал? — она саркастично вскинула бровь. — Отнёс меня туда на руках?

— Именно это я и собираюсь сделать, Сирена, — отрезал я, прежде чем она успела вставить хоть слово.

Я подхватил её под спину и колени. Она охнула и инстинктивно вцепилась в мою шею, чтобы не упасть. В этот раз она не сопротивлялась так яростно, только тяжело вздохнула, уткнувшись мне в плечо.

А я шел по коридору, чувствуя её тепло, и понимал, что готов носить её так всю ночь, лишь бы она больше не пыталась причинить себе боль. Даже если она будет называть меня «Моретти» своим самым колючим тоном, в моей голове всё ещё эхом отдавалось нежное «Кай».

Я занес её в просторную ванную комнату, облицованную темным мрамором, и осторожно опустил на пол, продолжая придерживать за талию, чтобы она не потеряла равновесие на больной ноге. Но вместо того чтобы выйти, я замер, как последний идиот.

Мои руки словно приросли к ней. Я смотрел на её раскрасневшееся лицо, на растрепанные волосы, и в голове был полный сумбур. После того «Кай» в гостиной, я будто потерял настройки своего обычного контроля. Я стоял и смотрел на неё, не в силах пошевелиться, пока реальность не обрушилась на меня её голосом.

— Ты что, реально собираешься смотреть, как я хожу в туалет? — Мелисса вскинула брови, и в её взгляде смешались шок и ирония. — Выйди, Каэль! Немедленно!

Её слова подействовали на меня как ледяной душ. Я тут же отпрянул, чувствуя, как уши начинают гореть — впервые за черт знает сколько лет. Я, Каэль Моретти, который всегда на десять шагов впереди, сейчас выглядел как растерянный мальчишка.

— Я... я просто проверял, устойчиво ли ты стоишь, — буркнул я, пытаясь вернуть себе маску холодного безразличия, хотя получалось паршиво.

— Я стою. Вполне устойчиво. Выйди! — она указала пальцем на дверь.

— Я буду за дверью, — отрезал я, восстанавливая остатки командного тона. — Попробуй только сделать шаг без меня — и я запру тебя в спальне до утра. Поняла?

Я вышел и прислонился спиной к закрытой двери, прикрыв глаза. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. «Боже, Моретти, соберись. Ты её ломать привез, а не стоять над душой в уборной».

Но правда была в том, что я прислушивался к каждому звуку за дверью, готовый ворваться внутрь при малейшем шорохе. Я прислонился затылком к холодному дереву двери, пытаясь выровнять дыхание. Прошло всего пару минут, но они показались мне вечностью.

— Каэль? — раздался ее приглушенный голос из-за двери. — Ты здесь?

— Здесь, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал привычно твердо, хотя внутри все еще бушевал шторм.

— Можешь принести мою сумку? Я хочу переодеться... Мне неудобно в этом платье.

Я кивнул сам себе, будто она могла меня видеть, и быстро направился в гостиную. Подхватив ее кожаную сумку с дивана, я вернулся к ванной. Сделав глубокий вдох, я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку внутрь.

— Держи, — сказал я.

Ее тонкие пальцы коснулись моих, забирая сумку. Этот мимолетный контакт снова заставил мое сердце пропустить удар. Я захлопнул дверь и остался ждать в коридоре, скрестив руки на груди.

Перед глазами стоял ее образ: как она злится, как морщится от боли и как... как она назвала меня тем именем в гостиной. Я понимал, что сейчас она там, за дверью, снимает это чертово платье, которое я сам же задирал, чтобы обработать ей рану. Мысли принимали опасный оборот.

Я должен был думать о том, как завтра использовать ее присутствие здесь против Райана или как укрепить свои позиции в бизнесе ее отца. Но вместо этого я гадал, какую пижаму она достала из сумки. Будет ли это что-то закрытое, призванное выстроить между нами стену, или она настолько доверяет мне — или ненавидит — что ей всё равно?

— Каэль, я всё, — послышалось из-за двери. — Можешь... забрать меня?

В ее голосе больше не было той колкости. Теперь она звучала тихо, почти беззащитно. Я открыл дверь и замер.

Она стояла, придерживаясь за раковину, в коротких шортах и моей — нет, своей — объемной футболке, которая едва скрывала верхнюю часть бедер. Ее волосы были растрепаны, а на щеках все еще горел румянец.

— Иди сюда, Сирена, — выдохнул я, делая шаг к ней. Я снова подхватил ее на руки, но на этот раз не понес в гостиную.

Я направился прямиком в свою спальню. На сегодня хватит диванов. Я нес её по коридору, и в тишине пентхауса было слышно только наше дыхание. Мелисса не сопротивлялась, она лишь крепче обхватила меня за шею, и я чувствовал, как её пальцы слегка запутались в волосах на моем затылке. Это прикосновение жгло сильнее, чем открытое пламя.

Я вошел в спальню и осторожно опустил её на край огромной кровати, застеленной темно-серым шелком. В комнате пахло моим парфюмом — кожей и ее запахом Она осторожно пододвинулась глубже к подушкам, стараясь не тревожить ногу, и оперлась спиной об изголовье кровати.

В тусклом свете ночников её кожа казалась золотистой, а растрепанные волосы рассыпались по темному шелку моих простыней.

Видеть её здесь, в моей святая святых, такой беззащитной, домашней и до странного «своей», вызывало во мне целый вихрь чувств. Это не был просто хищный азарт или холодный расчет. Это было что-то гораздо более глубокое и опасное — желание защитить её от всего мира, включая самого себя.

Понимая, что я уже добрую минуту просто пялюсь на неё, как мальчишка, я резко отвел взгляд. Моё сердце колотилось слишком быстро, нарушая привычный ритм холодного рассудка. Нужно было смыть с себя этот вечер, этот запах её кожи и это навязчивое «Кай», которое всё ещё звенело в ушах.

— Я в душ, — бросил я, не оборачиваясь, уже на ходу расстегивая верхние пуговицы рубашки. — А ты ложись спать. И не вздумай вставать без меня.

Я скрылся за дверью ванной, даже не дождавшись ответа. Мне жизненно необходим был ледяной поток воды, чтобы остудить этот внезапный пожар внутри. Я вошел в кабину, выкрутил кран до упора и подставил голову под холодные струи.

Ломать её? Методично уничтожать её волю?
Сейчас, когда она лежала в моей постели в моей футболке, эти планы казались какими-то далекими и почти бессмысленными. Я понимал одно: стены, которые я строил годами, дали трещину. И виной тому была не её ненависть, а то, как она смотрела на меня, когда я обрабатывал её рану.

Выйдя из душа спустя пятнадцать минут, я обмотал полотенце вокруг бедер и замер у зеркала. В отражении был всё тот же Каэль Моретти — жесткий, властный, готовый к войне. Но в глазах плескалось что-то, чего я раньше там не видел.

Я тихо приоткрыл дверь в спальню. Мелисса всё ещё сидела, прислонившись к изголовью, её веки отяжелели, но она упорно не ложилась, словно ждала моего возвращения. Или просто боялась закрыть глаза в этом доме.

— Почему не спишь? — спросил я, проходя вглубь комнаты.

Мой голос в тишине прозвучал неожиданно мягко.Я остановился на полпути к кровати, вытирая мокрые волосы полотенцем. Капли воды стекали по моей груди, и я видел, как её взгляд невольно скользнул по моим плечам, прежде чем она снова заставила себя посмотреть мне в глаза. В её зрачках все еще плясали искорки недоверия.

— Почему не спишь? — повторил я, подходя ближе.

Мелисса упрямо вскинула подбородк, сильнее кутаясь в мою объемную футболку, которая на ней смотрелась как платье.

— Я не усну первой, Моретти, — отчеканила она, хотя её голос слегка дрогнул от усталости.

— Бог знает, что тебе в голову придет, когда я закрою глаза. Я в твоем доме, в твоей постели... Я не собираюсь давать тебе преимущество.

Я усмехнулся, бросая полотенце на кресло. В этой её колючести было столько жизни, что она раз за разом выбивала меня из колеи.

— Ты серьезно думаешь, что мне нужно ждать, пока ты уснешь, чтобы что-то сделать?
— я сделал шаг к кровати и оперся рукой о матрас рядом с её бедром, нависая над ней.

— Если бы я хотел «что-то сделать», Сирена, твоё бодрствование меня бы не остановило.
Ты это прекрасно знаешь.

Она не отодвинулась, только её дыхание участилось. Мы замерли в паре сантиметров друг от друга. Я чувствовал запах своего геля для душа на её коже и видел, как бешено пульсирует жилка на её шее.

— Но я не трону тебя, — добавил я уже тише, глядя ей прямо в губах. — По крайней мере, не сегодня. И не так. Мне не нужны обломки, Мелисса. Мне нужно, чтобы ты сама этого захотела.

Я отстранился, заставив себя разорвать этот ток, и прошел к другой стороне кровати.

Откинув покрывало, я лег поверх простыни, оставаясь в одних домашних штанах.Я повернул голову на подушке, глядя на нее.

Мелисса все еще сидела в той же позе, вцепившись пальцами в одеяло, и не сводила с меня глаз. В полумраке ее зрачки казались огромными — она изучала меня, словно сложную химическую формулу, которая в любой момент могла сдетонировать.

— Чего ты так на меня смотришь? — спросил я, и мой голос прозвучал непривычно хрипло в тишине спальни.

Она на мгновение поджала губы, а потом выдала то, чего я точно не ожидал услышать в два часа ночи:

— Да вот думаю, какой диагноз дал бы тебе психотерапевт... Одержимость? Сошел с ума? Либо раздвоение личности?

Я замер на секунду, переваривая ее слова, а затем искренний, громкий смех вырвался из моей груди.

Это было так нелепо и в то же время так точно, что я не смог сдержаться. Ее забота о моем ментальном здоровье — или, скорее, констатация его отсутствия — забавляла меня до чертиков.

— Раздвоение личности, значит? — я все еще улыбался, глядя в потолок. — И какая из моих личностей тебе нравится больше, Мелисса? Та, что целует твое колено, или та, что шантажирует твоего отца?

Она не ответила, но я почувствовал, как она напряглась.

— Психотерапевты не работают с такими, как я, Сирена, — продолжил я, снова переводя на нее взгляд. — Мой диагноз прост: я всегда получаю то, что принадлежит мне. И если это выглядит как одержимость — пусть будет так.

Я похлопал ладонью по свободной части матраса.

— Ложись уже. Твой «псих» сегодня слишком устал, чтобы строить новые коварные планы. Я даю тебе слово: в этой комнате ты в безопасности. Даже от меня.

Мелисса еще посидела минуту, будто взвешивая, стоит ли верить моему «честному слову сумасшедшего», а затем все-таки медленно опустилась на подушку.

Она легла на самый край, спиной ко мне, но я кожей чувствовал её присутствие.

Мы лежали так минут десять. Тишина в спальне была обманчивой: я кожей чувствовал её напряжение.

Мелисса никак не могла найти место: то подушку поправит, то одеяло перетянет, то тяжело вздохнет, будто весь груз мира давил ей на грудь. Матрас под нами едва заметно вибрировал от её движений, и это начинало действовать мне на нервы.

— Стервочка, — не выдержал я, не открывая глаз, но вложив в голос всю тяжесть своего терпения. — Если ты сейчас не уляжешься, я привяжу тебя к этой кровати. Просто чтобы ты не могла пошевелиться и дала мне, наконец, замолчать этот вечер в своей голове.

Она замерла на секунду, а потом я услышал её недовольное сопение.

— У тебя матрас неудобный, — буркнула она в подушку, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Слишком жесткий. Как и всё в этом доме.

Я усмехнулся и наконец повернулся на бок, подпирая голову рукой. В лунном свете её затылок и плечи казались вырезанными из мрамора.

— Да-а-а? — протянул я с едкой иронией. — А может, дело не в матрасе? Может, ты просто привыкла по ночам не спать, а носиться по пустошам? Доводить до чертиков парней на трассе, выжимая максимум из мотора? Там-то, конечно, удобнее, чем в моей постели.

Мелисса резко обернулась. Её глаза вспыхнули — я задел живое. Упоминание о её тайной страсти к гонкам, о той свободе, которую я у неё фактически отобрал, заставило её мгновенно забыть о боли в колене.

— Это другое, — выпалила она, приподнимаясь на локте. — Там я чувствую, что живу. А здесь... здесь я просто считаю минуты до того, как ты выкинешь очередную гадость.

— Так вот как ты обо мне думаешь? — я прищурился, чувствуя, как внутри закипает опасный коктейль из азарта и задетого самолюбия. — Значит, я только гадости говорю? Считаешь, что я неспособен ни на что другое, кроме как быть твоим личным кошмаром?

Мелисса не стала отворачиваться. Напротив, она резко развернулась всем телом, забыв о больной ноге, и уставилась на меня в упор. В лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, её глаза казались двумя бездонными омутами, полными ярости.

— Именно так, Каэль! — выпалила она, и её голос, хоть и сорванный, прозвучал как пощечина. — Ты самовлюбленный, эгоистичный придурок. Ты привык, что мир вращается вокруг твоих желаний, а люди — это просто пешки в твоей бесконечной партии. Ты даже лечишь меня так, будто делаешь одолжение самому себе, чтобы игрушка не сломалась раньше времени!

Она дышала тяжело, её грудь под моей футболкой порывисто вздымалась. Я молчал, впитывая каждое её слово. Другой бы на моем месте взбесился, но меня пробрало до костей.

Никто и никогда не осмеливался говорить мне это в лицо, лежа в моей же постели.
Я медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя смотреть на меня еще пристальнее.

— Придурок, значит? — прошептал я, и моя усмешка стала почти хищной. — Что ж, Сирена, возможно, ты права. Я эгоист. И сейчас мой эгоизм требует, чтобы ты перестала видеть во мне только монстра.

Я подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что нас разделяли.

— Ты ведь сама не веришь в то, что говоришь. Иначе бы ты не звала меня «Каем». Придурков так не называют. Так называют тех, кому, черт возьми, доверяют хотя бы на одну крошечную секунду.

Мелисса замерла, её губы приоткрылись, но она не нашла, что ответить. Гнев в её глазах начал медленно тонуть в чем-то другом — в замешательстве, которое пугало её куда сильнее, чем моя ярость. Она поняла, что я только что прижал её к стенке её же собственной искренностью.

— С чего бы мне доверять я просто оговорилась не нужно придумывать того чего нет хорошо ?

Я усмехнулся, не отводя взгляда. Её попытка пойти на попятную была ожидаемой, но от этого не менее забавной. Она защищалась, выстраивая вокруг себя баррикады из отрицания, но я уже видел трещину в её броне.

— Оговорилась? — я чуть склонил голову набок, мои пальцы всё еще лениво очерчивали линию её подбородка. —Для отличницы из престижного университета у тебя слишком плохая дикция, когда дело касается моего имени.

Она попыталась отпихнуть мою руку, но я перехватил её ладонь, прижимая к своей груди — прямо туда, где под кожей гулко и тяжело билось сердце.

— С чего бы тебе доверять? — повторил я её вопрос, понизив голос до шепота. — Да ни с чего. Я — последний человек на земле, которому стоит доверять. Но ты это сделала. Там, в гостиной, когда твоя защита рухнула от одного поцелуя в колено. Не нужно придумывать того, чего нет? Хорошо. Давай притворимся, что этого не было.

Я резко отпустил её руку и откинулся назад на свою подушку, закинув руки за голову.

— Давай притворимся, что я всё еще тот холодный ублюдок, который хочет тебя сломать, а ты — невинная жертва, которая меня ненавидит. Только вот незадача, Сирена... жертвы не спят в футболках своих мучителей и не дают им прозвища из детства.

Мелисса вспыхнула, её щеки залил густой румянец, который был виден даже в темноте. Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но я перебил её:

— Хватит воевать с призраками. Ты устала, я устал. Если тебе так проще — считай, что это была «оговорка». Но матрас от этого мягче не станет, а ночь короче — тоже.

Я закрыл глаза, давая ей понять, что спор окончен. Но внутри я торжествовал. Она могла говорить что угодно, могла называть меня придурком и эгоистом, но я знал правду. Она начала видеть во мне человека. И это было куда эффективнее любого шантажа.

— Спи, «оговорочка», — бросил я, не открывая глаз. — И постарайся больше не брыкаться, а то я решу, что ты специально привлекаешь моё внимание.

— Ублюдок, — выдохнула она, и в этом слове было столько бессильной злости и усталости, что я невольно ухмыльнулся в темноту.

Мелисса резко отвернулась от меня, свернувшись калачиком на самом краю кровати, словно пытаясь создать между нами невидимую границу.

Она натянула одеяло до самого подбородка, демонстративно затихла и закрыла глаза. Я слышал, как она прерывисто дышит, всё ещё пытаясь справиться с бурей внутри, но постепенно её плечи расслабились.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей.
«Ублюдок». Да, пожалуй, это самый точный диагноз.

Но этот «ублюдок» только что добился того, чего не могли сделать все угрозы мира: она заснула под его крышей, в его постели, доверив ему свою самую большую уязвимость — сон.

Прошло около получаса. Её дыхание наконец выровнялось, стало глубоким и спокойным. Она спала.

Я осторожно повернулся на бок, рассматривая её профиль. В спящем состоянии она больше не была колючей «стервочкой» или опасной гонщицей. Она была просто девушкой, которая слишком рано узнала, что такое предательство и жестокие игры взрослых мужчин.

Я потянулся и совсем легко, едва касаясь, поправил прядь волос, упавшую ей на лицо.

— Спи, Сирена, — прошептал я так тихо, что даже сам едва себя слышал. — Завтра мы продолжим нашу войну. Но этой ночью... этой ночью я просто побуду твоим ублюдком.

Я закрыл глаза, накрывая своей ладонью край одеяла рядом с её рукой. Сон пришел мгновенно — впервые за долгое время он был спокойным, без планов мести и холодных расчетов. Только тепло её присутствия и тихий шелест ночного Рима за окном.

Я проснулся от того, что в комнату пробивался слишком яркий утренний свет.

Рука инстинктивно потянулась к другой половине кровати, ожидая коснуться тепла, но пальцы наткнулись лишь на холодную, идеально разглаженную простынь.
Я резко сел, и сон как рукой сняло.

— Мелисса? — позвал я, но ответом мне была тишина.

Внутри мгновенно вспыхнула ярость, смешанная с холодным липким страхом. Неужели сбежала? С травмированной ногой, через охрану? Если она нашла способ уйти, я сравняю этот город с землей, но найду её.

Я вскочил с кровати, даже не потрудившись надеть рубашку. В голове роились самые мрачные сценарии: от похищения моими врагами до её собственной безрассудной попытки добраться до дома отца.

— Мелисса! — мой голос прогрохотал по коридору, когда я выскочил из спальни.
Я заглянул в ванную — пусто. В гостевую — никого. Я уже был готов сорваться на пост охраны и поднять на ноги весь штат, как вдруг до моего носа донесся слабый, едва уловимый аромат свежего кофе и чего-то сладкого.

Я замер, сжимая кулаки, и направился к кухне.

Я ворвался на кухню, готовый метать громы и молнии, но замер в дверях.

Мелисса стояла у плиты, копошась с единственной сковородой, которую смогла отыскать. Солнечные лучи золотили её волосы, а моя футболка, всё еще надетая на ней, едва прикрывала бедра, когда она тянулась за лопаткой. В воздухе плыл аппетитный запах жареной ветчины.

На мгновение я забыл, как дышать. Эта картина — она на моей кухне, домашняя, сонная, занимающаяся чем-то настолько обыденным — ударила меня под дых сильнее любого противника.

Мне чертовски нравилось это видеть. В моем стерильном, холодном доме наконец-то затеплилась жизнь. И эта жизнь сейчас сосредоточенно переворачивала омлет.

Но я быстро взял себя в руки. Страх, переродившийся в раздражение, требовал выхода.

— Какого дьявола, Мелисса?! — я прислонился к дверному косяку, скрестив руки на широкой груди. — Я, кажется, ясно дал понять: тебе запрещено вставать. Твоя нога — не поле для экспериментов. Если бы ты упала, пока я спал?

Она даже не вздрогнула от моего рыка, лишь слегка повернула голову, бросив на меня колкий взгляд через плечо.

— Твой «залог» проголодался, Моретти, — спокойно ответила она, возвращаясь к сковороде. — И раз уж ты решил поиграть в похитителя, мог бы хотя бы продуктов купить. У тебя в холодильнике шаром покати: одни яйца и заветренная ветчина. Я, конечно, не фанат таких завтраков, но выбирать не из чего. Я голодная, а ты спал как убитый.

Я осекся. Гнев моментально испарился, сменившись странным чувством неловкости, которое я не испытывал годами. Черт. Она была права. Я привык жить на одном кофе, перехватывая ужин в ресторанах во время деловых встреч. Мой холодильник всегда был лишь декорацией, заполненной водой и элитным алкоголем.

Я совсем забыл, что она — не я. Ей нужно нормально питаться, особенно сейчас.

— Я... — я замялся, проходя вглубь кухни. — Я распоряжусь, чтобы доставили продукты. Могла бы просто разбудить меня.

— Чтобы ты снова начал читать мне нотации о дисциплине? — она выложила омлет на тарелку и обернулась, опираясь на столешницу, чтобы снять нагрузку с больной ноги. — Обойдусь. Садись уже, «заботливый» ты наш. Я приготовила на двоих, потому что смотреть на твой голодный и злой вид у меня нет никакого желания.

Я смотрел на тарелку, которую она поставила на стол, и на неё. В груди что-то неприятно кольнуло. Обо мне никто не заботился так просто, без задней мысли, уже очень давно.

— Садись, — повторила она, кивнув на стул. — Или ты боишься, что я подсыпала тебе яд в твои же яйца?

— Я уж не знаю, что ты там придумала, — пробормотал я, подозрительно косясь на тарелку. — Может, ты просто хочешь от меня избавиться? По-тихому, за завтраком.

Я сложил руки на груди, всем видом показывая, что не прикоснусь к этой еде. В моем мире доверять завтраку,
приготовленному женщиной, которую я удерживаю силой, — это высшая степень глупости.

Мелисса замерла с вилкой в руке. Её лицо на мгновение окаменело, а в глазах промелькнуло что-то, что я не сразу смог распознать. Обида?

— Ты серьезно? — её голос стал тихим и каким-то бесцветным. — Ты думаешь, я настолько опустилась, чтобы подсыпать что-то в еду?

— Вчера ты назвала меня деспотом и ублюдком, — напомнил я, не меняя позы. — А сегодня жаришь мне омлет. Это выглядит как минимум подозрительно. Я не буду это есть.

Мелисса резко выдохнула, и я увидел, как её плечи напряглись. Она не стала спорить, не стала убеждать меня в своей честности. Вместо этого она с силой отодвинула мою тарелку к себе.

— Знаешь что, Моретти? — она подняла на меня взгляд, в котором теперь горела холодная злость. — Подыхай с голоду. Мне плевать.

Она демонстративно отрезала приличный кусок омлета и отправила его в рот. Она ела быстро, глядя прямо перед собой и полностью игнорируя мое присутствие. Было видно, что ей больно стоять, но она упрямо не садилась, продолжая поглощать завтрак прямо у столешницы.

В кухне повисла ледяная тишина. Я чувствовал себя последним кретином. Глядя на то, как она ест этот несчастный омлет, я понял, что она действительно просто проголодалась и, возможно, в её странном мире приготовить на двоих было естественным жестом, а не частью коварного плана.

— Мелисса... — начал было я, но она перебила меня, не оборачиваясь.

— Ешь свой кофе, Каэль. Он черный и пустой — как раз под стать тебе.

Она доела, с грохотом поставила тарелку в раковину и, прихрамывая сильнее, чем обычно, направилась к выходу.

— Пей давай, а мне нужно в университет, — бросила она через плечо, даже не взглянув в мою сторону. — И не смей меня останавливать. Если ты боишься омлета, то моей компании ты должен бояться еще больше.

Я остался один на пустой кухне. На столе стоял остывший кофе, а в раковине лежала тарелка с остатками завтрака, который я так и не рискнул попробовать.

Впервые за долгое время я почувствовал, что контроль, которым я так дорожил, обернулся против меня самого.

Она не просто ушла — она оставила меня с чувством, что я ударил ребенка, который просто хотел поделиться конфетой.

Я стоял на кухне, сжимая в руке чашку с остывшим кофе, и слушал, как хлопают дверцы шкафа в спальне. Она была в ярости. И, признаться честно, у неё были на то все основания. Моя привычка видеть во всём двойное дно и заговор в этот раз дала осечку, превратив меня в параноика, который боится собственной тени... или яичницы.

Я заставил себя сделать глоток кофе. Горько. Почти так же, как осознание того, что я перегнул палку.

Через пять минут она вышла из комнаты. На ней были свободные брюки, которые не давили на колено, и рубашка, застегнутая на все пуговицы — словно броня. Лицо было бледным, но взгляд — режущим, как бритва. Она даже не посмотрела в сторону обеденного стола.

— Мелисса, — позвал я, когда она уже потянулась к ручке входной двери.

— Что еще, Моретти? — она обернулась, и в её глазах не было ни капли того утреннего тепла, которое я видел у плиты. — Хочешь проверить подошвы моих кроссовок на наличие яда? Или, может, мне нужно пройти досмотр, прежде чем я выйду из этого склепа?

— Я... — слова давались с трудом. Извиняться я не умел физически. — Я не хотел тебя обидеть. В моем мире завтрак от врага обычно означает последнюю трапезу.

— В твоем мире, — она горько усмехнулась, — всё измеряется выгодой и предательством. Но новость для тебя: я не из твоего мира. Я просто хотела поесть и подумала, что ты тоже человек, а не машина на кофеине. Ошиблась. Бывает.

Она открыла дверь, но я успел перехватить её, положив ладонь на косяк над её головой.

— Ты никуда не пойдешь одна, — отрезал я, стараясь вернуть себе привычный властный тон. — Твое колено еще не в порядке.

— Плевать мне на колено, — она попыталась оттолкнуть мою руку, но я даже не шелохнулся. — И плевать на твою опеку. Я поеду в университет, сдам зачет и вернусь. Или не вернусь. Тебе-то что? Переживаешь за свой «актив»?

— Ешь давай свои претензии по дороге, — я выхватил ключи от машины с тумбочки и прошел мимо неё, открывая дверь шире. — Я тебя везу. И это не обсуждается.

Она застыла на пороге, глядя мне в спину. Я чувствовал, как её ярость борется с необходимостью добраться до учебы вовремя.

— Ты невыносим, — прошептала она, но всё же сделала шаг к лифту, заметно хромая.

— А ты слишком упряма, Сирена. Пошли. У нас осталось тридцать пять минут, а я еще не решил, как наказать тебя за то, что ты оставила меня голодным.

Я нажал на кнопку вызова лифта, краем глаза наблюдая за ней. Она молчала, гордо вскинув подбородок, но я видел, как дрожат её пальцы. Обида никуда не делась, и теперь мне предстояло не только защищать её от внешних врагов, но и как-то заглаживать
вину перед той, кто впервые за долгое время приготовил для меня что-то, кроме проблем.