Глава 13
Б: Добрый вечер, Омер бей! — её голос был чуть выше и громче, чем того требовала обстановка. Она обратилась сначала к Омеру, и в этом обращении была капля почтительности, смешанной с чем-то личным. Потом её взгляд упал на Кывылджим, и улыбка стала ещё шире, но не дотянула до глаз. — О, добро пожаловать! Какая длинная дорога! Вы, наверное, еле на ногах стоите. Я Бадэ.
К: Очень приятно, — коротко кивнула Кывылджим. Она чувствовала себя не в своей тарелке, как незваный гость, ворвавшийся в отлаженный быт.
Метехан, тонко уловив напряжённость, мягко вмешался.
М: Отец говорил, вы устали. Может, чай или кофе? Бадэ приготовила несколько закусок.
К: Спасибо, Метехан, — сказала Кывылджим, и её голос прозвучал хрипло от усталости. Она повернулась к Омеру. — Омер... можно я... прежде всего, приму душ? Пять минут. Я... я не могу в таком виде.
В её просьбе была такая искренняя, детская уязвимость, что Омер мгновенно смягчился.
О: Конечно. Пойдём, я покажу тебе.
Он провёл её наверх, в просторную, белую ванную комнату с огромным душем. Положив на стул чистое полотенце.
О: Не торопись, — сказал он, задерживаясь в дверях. — Мы подождём.
Тёплая вода смыла с неё не только пот и дорожную пыль, но и слои нервного напряжения, ощущение чуждости. Под душем она смогла наконец перевести дух. Она надела чёрные облегающие джинсы, простой белый топ и накинула сверху бежевый кардиган.
Смахнула влажные пряди волос, нанесла немного туши и бесцветного бальзама на губы. В зеркале на неё смотрела уже не измотанная врач, а женщина. Уставшая, но собранная. Готовая к встрече.
Когда она спустилась вниз, атмосфера в гостиной изменилась. Омер и Метехан разговаривали о чём-то, и разговор, судя по интонациям, был лёгким. Бадэ накрывала на стол в столовой, и её движения были теперь менее порывистыми, более сдержанными. Увидев Кывылджим, Омер замолчал на полуслове. Его взгляд, скользнув по ней, стал тёплым, одобрительным.
М: Выглядите прекрасно, — тихо сказал Метехан, и в его словах не было лести, лишь констатация факта. Бадэ, бросив быстрый взгляд из столовой, лишь сильнее сжала губы.
Ужин был, несмотря на просьбы Омера, действительно обильным. Лёгкий суп, несколько видов закусок, запечённая рыба с овощами — Бадэ явно старалась произвести впечатление. Но главное происходило не за едой.
Б: Кывылджим ханым, попробуйте долму, — голос Бадэ прозвучал сладко, но в нём слышалась сталь. Она протянула блюдо прямо через стол к Кывылджим, минуя Омера. — Я готовила её по особому рецепту моей бабушки из Измира. Омер бею она очень нравится.
Кывылджим взяла одну долму.
К: Спасибо, Бадэ. Очень аппетитно пахнет.
Б: Вы ведь в Турции в частной клинике работали, да? Должно быть, там очень... чистенько и спокойно. Не то что в наших немецких больницах, где поток и суета.
Вопрос был замаскирован под любезность, но укол был очевиден: ты из богатого, тепличного мира, не знаешь реальной работы.
К: В детской нейрохирургии редко бывает «спокойно», — парировала Кывылджим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Независимо от страны. А в клинике моего отца был как раз очень высокий поток сложных случаев.
М: Отец? — переспросил Метехан, заинтересованно подняв бровь. Он явно ловил каждое слово, оценивая ситуацию.
К: Да, Орхан Арслан, владелец клиники, — подтвердила Кывылджим. И тут же чувствовала, как Омер под столом кладёт свою руку ей на колено — жест поддержки.
Бадэ застыла с салатницей в руках.
Б: Ах, вот как... Значит, вы... из той самой семьи. — В её голосе появились ноты лести, смешанного с новой, более ядовитой завистью. — Наверное, поэтому Омер бей так высоко отзывался о вашем профессионализме. У вас, наверное, самое лучшее оборудование было.
О: Оборудование — это важно, но опыт и руки — важнее, — мягко, но твёрдо вступил в разговор Омер, его взгляд скользнул по Бадэ, и в нём было лёгкое предостережение. — Кывылджим — один из лучших детских нейрохирургов, которых я знаю. Независимо от оборудования.
Бадэ покраснела и потупилась.
Б: Конечно, конечно... Я не сомневаюсь. Просто интересно сравнить условия.
К: Метехан, — Кывылджим, желая сменить тему, обратилась к юноше, — Омер говорил, ты изучаешь архитектуру. Какое направление тебе наиболее интересно?
Метехан, который до этого в основном молча наблюдал за тонкой дуэлью, оживился.
М: Модернизм, но не баухаус, а скорее... поздние работы Миса в Америке. Их часто критикуют, но в них есть своя поэзия пустоты и света. — Он посмотрел на Кывылджим, и в его глазах не было ни капли неприязни, только искренний интерес. — А вы разбираетесь в архитектуре?
К: Не профессионально, — улыбнулась она, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Но моя мама была искусствоведом. Она водила меня по всем старым стамбульским мечетям и дворцам, объясняя каждый архитектурный элемент. Синан был её героем.
М: Синан! — лицо Метехана осветилось. — Гений чистых форм и инженерного расчёта. Его работы — это связь между функцией и красотой, которую я пытаюсь понять. Вы когда-нибудь замечали, как в мечети Сулейманиее...
Они погрузились в оживлённый разговор, забыв на время и об ужине, и о напряжённой атмосфере. Бадэ, видя, как Метехан, обычно сдержанный, так оживлённо жестикулирует, объясняя что-то Кывылджим, наливала суп с таким видом, будто разливала яд.
Омер сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел то на сына, то на Кывылджим. На его лице было глубокое облегчение и гордость. Но когда он ловил взгляд Бадэ, в его глазах появлялась лёгкая усталость и раздражение.
Когда Метехан на минуту умолк, чтобы попить воды, Бадэ снова встряла, её голос стал ещё слаще:
Б: Как жаль, что ваша мама не может видеть вас сейчас, Кывылджим ханым. Вы так далеко от дома, в чужой стране, с такими... серьёзными заботами. Должно быть, ей было бы тревожно.
Это был низкий удар. Использование памяти о покойной матери, чтобы подчеркнуть одиночество и уязвимость Кывылджим. Даже Метехан нахмурился.
Кывылджим почувствовала, как её колени под столом задрожали. Но она подняла глаза и встретила взгляд Бадэ.
К: Моя мама учила меня, что дом — это не место на карте, а ощущение. И что сильным людям суждено иногда идти в одиночку, чтобы найти то, что действительно важно. — Она посмотрела на Омера, а затем на Метехана. — И сейчас я чувствую, что я не одна. И это самое главное.
Наступила неловкая пауза. Бадэ поняла, что переступила черту. Она встала, сгребая пустые тарелки.
Б: Прошу прощения... Мне нужно проверить десерт, — пробормотала она и быстро скрылась на кухне.
Метехан вздохнул.
М: Извините, Кывылджим. Бадэ... она иногда бывает слишком... старательной.
К: Ничего, — она махнула рукой, но сердце ещё колотилось. — Она, видимо, очень к вам обоим привязана.
О: Она привязана к идее, — сухо заметил Омер. Впервые за весь вечер в его голосе прозвучала откровенная холодность. — Которая никогда не станет реальностью.
Эти слова, сказанные тихо, но чётко, поставили точку в невидимой борьбе. Когда Бадэ вернулась с десертом — изысканной пахлавой — её манеры были уже гораздо сдержаннее, почти подобострастны. Она больше не встречалась взглядом с Кывылджим.
После ужина атмосфера оставалась прохладной, несмотря на формальную вежливость. Метехан, чтобы разрядить обстановку, предложил фильм. Идея была принята с облегчением — это давало возможность не разговаривать.
Б: Я принесу чай, — быстро, почти выскакивая из-за стола, сказала Бадэ. В её голосе звучало желание быть полезной, вернуть себе хоть какую-то роль в этом вечере. — Я знаю, какой чай любит господин Омер. И для гостя подберу.
О: Спасибо, Бадэ, — сухо кивнул Омер, не глядя на неё. Он уже вёл Кывылджим в гостиную, его рука лежала у неё на пояснице, и этот простой жест был целым манифестом.
Они устроились на большом диване. Омер взял плед и накрыл им свои и её колени. Метехан сел в кресло напротив, начав искать фильм. Бадэ вернулась с подносом. Она расставила всё на низком столике с той же тщательностью, с какой готовила ужин.
Б: Омер бей ваш чай с бергамотом. А для вас, госпожа Кывылджим, — она сделала крошечную, но ощутимую паузу перед её именем, — я приготовила травяной, с мятой и мелиссой. Должен помочь расслабиться после такого дня.
К: Очень любезно, — отозвалась Кывылджим, но взяла чашку лишь для виду. Она не стала пить. Было глупо поддаваться паранойе, но усталость и неприязнь Бадэ делали её осторожной. Бадэ заметила это и едва заметно сжала губы, отступая в своё кресло в углу, где она сидела как посторонний наблюдатель.
Фильм начался. Первые десять минут Кывылджим старалась следить за сюжетом, кивала, когда Метехан что-то объяснял об архитектуре кадра. Но тяжесть дня, сытный ужин, тёплый плед и, главное, чувство безопасности в объятиях Омера сделали своё дело. Его рука лежала у неё на плече, большой палец медленно водил по её руке. Его дыхание было ровным и спокойным рядом.
Её веки стали невыносимо тяжёлыми. Борьба была короткой. Голова её медленно склонилась и уткнулась в его плечо. Дыхание стало глубже, ровнее. Она уснула, даже не заметив момента перехода.
Омер почувствовал, как её тело полностью обмякло, доверчиво отдавшись ему на попечение. Он замер, боясь пошевелиться. Затем осторожно, одной рукой, поправил плед, укрывая её получше. Его лицо, обычно такое собранное, смягчилось, стало беззащитным и бесконечно нежным. Он не смотрел больше на экран. Он смотрел на неё.
Метехан, заметив это, убавил звук фильма почти до нуля. Он посмотрел на отца, потом на спящую Кывылджим, и на его лице появилась тёплая, понимающая улыбка. Он кивнул отцу, как бы говоря: «Всё в порядке».
А вот Бадэ в своём углу не улыбалась. Она смотрела на эту сцену, и её лицо было каменным. Видеть его, всегда такого недоступного и строгого, но с абсолютной нежностью к другой женщине... Это было хуже любых слов. Это была демонстрация того, что её тихие надежды, её годы «старательной» работы и преданности не просто напрасны. Их никогда и не было. Его сердце было занято полностью, и теперь это было видно невооружённым глазом.
Она встала так тихо, что даже не скрипнула половица, подошла к столу и стала беззвучно собирать пустые чашки. Её движения были резкими, механическими. Она взяла чашку Кывылджим — нетронутую, чай в ней уже остыл. На мгновение её пальцы так сильно сжали ручку, что костяшки побелели. Потом она поставила её обратно на поднос с глухим стуком, который в тишине прозвучал как выстрел.
Омер и Метехан обернулись на звук. Омер нахмурился, его взгляд, только что такой мягкий, снова стал ледяным и предупреждающим. Он прижал спящую Кывылджим чуть ближе, как бы защищая её даже от этого невидимого напряжения.
Бадэ, не сказав ни слова, вышла из гостиной, унося поднос.
Когда финальные титры поплыли по экрану, Омер осторожно, как с хрустальной вазой, приподнял Кывылджим на руках. Она пробормотала что-то невнятное, уткнулась лицом в его шею, но не проснулась.
О: Я отнесу её наверх, — тихо сказал он Метехану. — Спокойной ночи, сын.
М: Спокойной ночи, отец. И... удачи, — Метехан встал и на секунду положил руку отцу на плечо. — Она того стоит.
Омер кивнул, ему не нужны были слова. Он понёс Кывылджим наверх, в спальню, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его собственным. Пока она спала в его объятиях, доверяя ему полностью, он чувствовал себя непобедимым. А внизу, на кухне, Бадэ мыла уже чистые чашки с таким ожесточением, будто хотела стереть с них невидимые отпечатки пальцев незваной гостьи, которая так легко заняла место, о котором она лишь мечтала.
Омер осторожно поднялся по лестнице, стараясь, чтобы его шаги были плавными.
Он уже подходил к двери спальни, когда она зашевелилась. Сонное мычание, потом её веки дрогнули и медленно поднялись.
К: Где... мы? — прошептала она, голос хриплый от сна.
О: Всё в порядке, — его голос прозвучал тише шёпота, ласково и уверенно. — Мы дома. Ты заснула. Я отнёс тебя спать.
Осознание медленно вернулось в её взгляд, сменив растерянность на смущение.
К: О, Боже... Я уснула при всех. Прости, я...
О: Не извиняйся, — он перебил её, не останавливаясь. Он вошёл в спальню, где уже был приглушённый свет и застеленная постель. — Ты должна была спать. Твой организм сам знает, что ему нужно.
Он медленно, бережно опустил ее на кровать, как будто она была сделана из тончайшего стекла. Её ноги коснулись пола, но она всё ещё цеплялась за него, не совсем проснувшись и не желая отпускать эту безопасную гавань.
К: А Метехан? Бадэ? Это было так невежливо...
О: Метехан всё прекрасно понял. А Бадэ... не имеет значения, — его голос на последних словах стал твёрже. Он присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и взял её лицо в свои ладони. — Слушай меня. Ты проделала такой тяжелый путь. Ты имеешь право на усталость. Ты имеешь право заснуть, когда тебе нужно. Всё остальное — неважно.
Её глаза наполнились влагой. Не от слабости, а от этого внезапного потока абсолютного принятия.
К: Мне страшно, — призналась она так тихо, что это было почти движением губ.
О: Я знаю, — он притянул её к себе, обняв, и она снова уткнулась лицом в его шею, но теперь уже не во сне. — Мне тоже страшно. Но мы будем бояться вместе. А сейчас тебе нужно спать.
Он уложил её, поправил подушку, накрыл одеялом. Потом сел на край кровати, не уходя, продолжая гладить её волосы.
О: Спи. Я буду здесь. Я не уйду.
К: Тебе тоже нужно отдыхать, — пробормотала она, но её глаза уже снова закрывались.
О: Я отдохну. Рядом с тобой.
Он дождался, пока её дыхание снова станет глубоким и ровным. Только тогда он снял обувь, осторожно лёг рядом.
Он лежал и смотрел, как она спит. Он сделает всё, что в его силах. Ради неё. Ради Эллы. Ради их общего, хрупкого и такого драгоценного будущего. Он наклонился и едва коснулся губами её виска.
О: Спи, моя девочка, — прошептал он в темноту. — Я здесь.
В доме уже царила предрассветная тишина. Омер спускался вниз, надеясь успеть приготовить кофе до того, как проснутся другие. Но на кухне уже горел свет и пахло свежемолотым кофе и чем-то сдобным.
Бадэ стояла у плиты, её спина была напряжённо пряма. Услышав его шаги, она обернулась, и на её лице расцвела привычная, старательная улыбка, но сегодня в ней читалось напряжение.
Б: Доброе утро, Омер бей. Я как раз начала. Для вас яйца пашот, как обычно? Или омлет? — Её голос звучал чуть громче, чем нужно в такой час. — А для... для госпожи Кывылджим? Может, она предпочитает что-то лёгкое? Фруктовый салат, может быть? Или турецкий завтрак? Я могу всё подготовить.
Омер подошёл к кофемашине, не глядя на неё, и начал готовить два эспрессо.
О: Доброе утро, Бадэ. Не трудись для нас. Приготовь, пожалуйста, завтрак для Метехана. Что он обычно ест перед учёбой.
Б: Но... а вы? И... гостья? — в её голосе прозвучала тревожная нотка.
О: Для нас я приготовлю сам, — сказал он ровно, наливая горячую воду в чашку. Он наконец повернулся к ней, и его взгляд был не холодным, а абсолютно нейтральным, профессиональным — как с подчинённым, чьи обязанности четко очерчены. — И, Бадэ... — он сделал паузу, давая словам нужный вес. — Кывылджим — не «гостья». Она — мой личный гость, человек, которому я безгранично доверяю и который очень важен для меня. Я ценю твою работу здесь, но твоё поведение вчера вечером было неприемлемым.
Бадэ побледнела. Её пальцы вцепились в край фартука.
Б: Я... я не хотела ничего плохого. Я просто...
О: Я знаю, чего ты «просто» хотела, — мягко, но неумолимо перебил он. — И это должно прекратиться. С сегодняшнего дня. Если я ещё раз замечу малейшую неприязнь, неуважение или попытку поставить её в неловкое положение — ты больше не переступишь порог этого дома. Понятно?
Его тон не оставлял места для споров. Это был не гнев, а холодный, безжалостный приговор. В глазах Бадэ блеснули слёзы унижения и страха. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
О: Хорошо, — Омер снова повернулся к столешнице, доставая хлеб и яйца. — Займись, пожалуйста, завтраком для Метехана.
Бадэ молча засуетилась у другой плиты, её движения были резкими, сдавленными. Весь её мир, её тихая, выстраданная надежда рухнула в одно мгновение. Угроза была реальной. Омер был человеком слова. Она потеряет не просто работу, но и единственную ниточку, связывающую её с ним, с этим домом.
И тогда, среди хаоса страха и обиды, в её голове, привыкшей к бытовой стратегии, возникла новая, отчаянная мысль. Яркая и чёткая, как вспышка. Если нельзя бороться... нужно присоединиться.
Она украдкой посмотрела на его спину. Он готовил завтрак с такой сосредоточенностью, с какой оперировал. Для неё. Эта мысль всё ещё жгла. Но теперь к ней добавился холодный расчёт.
Он её защищает. Он выбрал её. Противостоять ей — значит проиграть и уйти. А если... если подружиться с ней? Стать для неё полезной? Показать ему, что я принимаю его выбор, что я не угроза, а... союзница?
Мысль казалась дикой, почти предательством по отношению к самой себе. Но инстинкт подсказывал: это единственный шанс остаться. Сохранить хотя бы часть этого мира. Быть рядом.
Она глубоко вдохнула, выравнивая дыхание. Потом повернулась, и заговорила чуть тише.
Б: Омер бей... я всё поняла. И я приношу свои извинения. Я позволила личным... чувствам повлиять на манеру общения. Это непрофессионально. Кывылджим ханым... она произвела на Метехана прекрасное впечатление, я видела. И... и я хочу загладить свою вину. Если можно, я... я буду рада помочь ей с чем угодно, пока она здесь. С покупками, с чем-то по дому. Чтобы она чувствовала себя комфортнее.
Омер медленно обернулся, изучая её. Он искал фальшь, иронию, но видел лишь искренность и страх. Возможно, это был страх потерять работу. Возможно, что-то ещё. Но его предупреждение было услышано. Этого пока было достаточно.
О: Хорошо, Бадэ. Главное — помни, о чём мы говорили. Теперь, если позволишь, мне нужно закончить.
Он взял поднос с двумя чашками кофе, тарелкой с идеальным омлетом, кусочком авокадо и ломтиком чёрного хлеба — простым, но приготовленным с вниманием. И отнёс это наверх.
Бадэ смотрела ему вслед, её сердце бешено колотилось. План был рождён. Он был унизителен и болезнен. Но она больше не была врагом. Отныне она будет самой старательной, самой услужливой подругой Кывылджим. Во что бы то ни стало. Она развернулась к плите, где подгорала яичница для Метехана, и принялась её спасать, уже с новым выражением на лице — не мечтательным и не злобным, а сосредоточенно-расчётливым. Игра изменилась. И она намеревалась в ней выиграть. По-новому.
Омер вошёл в комнату, балансируя с подносом, который казался сейчас самым важным грузом в мире. Утро пробивалось сквозь щели жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Кывылджим спала, повернувшись на бок, одна из её рук лежала под щекой. Она выглядела беззащитной и такой молодой, без следа той стальной собранности, что обычно читалась в её чертах.
Он поставил поднос на тумбочку и присел на край кровати. Смотрел на неё, откладывая момент пробуждения. Сегодняшний день будет выжженным полем между надеждой и отчаянием, и ему хотелось подарить ей ещё несколько мгновений этого мирного неведения.
Но время шло. Он наклонился и сначала просто провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Она нахмурилась во сне, отвернулась, углубляясь в подушку. Уголок его рта дрогнул в улыбке.
Тогда он начал будить её так, как мечтал делать всё это время.
Сначала он коснулся губами её виска, едва ощутимо, вдохнув запах её сна. Потом — скулы, уголок её рта. Каждый поцелуй был легче дуновения, но настойчивым, как первые лучи солнца, пробивающиеся в тёмную комнату.
О: Кывылджим... — прошептал он её имя между этими касаниями, вкладывая в него всю нежность, на какую был способен. — Солнышко моё... пора.
Она зашевелилась, издала сонное, недовольное мычание. Её веки заморгали. Он продолжил свой тихий, настойчивый ритуал, переместившись на шею, к чувствительному месту за ухом, зная, что это точно сработает.
И это сработало. Она вздохнула глубже, и сознание начало возвращаться в её глаза раньше, чем она их открыла. Она потянулась, как котёнок, и её рука наткнулась на его плечо. Пальцы сомкнулись на ткани его рубашки.
К: Омер... — её голос был хриплым от сна, и его собственное имя, произнесённое так, заставило его сердце сжаться. Она медленно открыла глаза, и в них была сперва настороженность, а потом — осознание. Его близости. Утра. Того, что сегодня. И того, как он её будит.
На её лице расцвела медленная, сонная улыбка.
К: Это... самый лучший будильник в мире, — прошептала она.
О: Самый честный, — поправил он, наконец позволив себе настоящий, мягкий поцелуй в губы. Короткий, но насыщенный обещанием. — Доброе утро.
К: Доброе утро, — она приподнялась на локтях, и одеяло сползло с её плеч. Её взгляд упал на поднос. — Ой.
О: Завтрак для главного сопровождающего врача и... для человека, который мне очень дорог, — сказал он, подавая ей чашку с кофе. — Молоко и сахар, как ты любишь.
Она взяла чашку, обхватив её обеими руками, будто черпая из неё тепло и силу.
К: Ты не должен был... ты же тоже не выспался.
О: Должен был, — возразил он просто. Он отломил кусочек хлеба с авокадо и поднёс к её губам. — Ешь. Сегодня тебе понадобятся силы не меньше, чем мне.
Она послушно откусила, не отрывая от него глаз. В этой простой комнате, в лучах утреннего света, с подносом на коленях, мир сузился до них двоих.
Она доела, отпила кофе и вдруг положила руку ему на щеку.
К: Спасибо. Не только за завтрак. За... за всё. За то, что ты есть.
О: Взаимно, — он накрыл её ладонь своей, прижимая её пальцы к своей коже. — А теперь одевайся. Сегодня мы идём на войну. И мы её выиграем.
Она кивнула, и в её глазах уже не было сонной мягкости. Появилась та самая сталь, та самая решимость, которую он знал и любил. Но теперь она была согрета утренними поцелуями и вкусом кофе, который он для неё приготовил.
Когда Кывылджим спустилась вниз, её вид заставил на мгновение замолчать даже утреннюю суету. Она была в элегантном, но строгом костюме — пиджак, прямые брюки, под ним простая белая блуза. Волосы были собраны в тугой, безупречный узел, подчёркивая строгость линий лица. Но в её глазах, несмотря на все приготовления, читалась глубокая, сдерживаемая тревога.
Омер уже ждал у двери, проверяя документы в своём портфеле. Он обернулся на её шаги — и замер. Его взгляд медленно скользнул по ней, и в нём смешались восхищение и какая-то особенная, гордая нежность. Она была не просто красива. Она была его силой, и в этом костюме это проявлялось с особой остротой.
Из гостиной вышел Метехан, на ходу застёгивая рюкзак. Он увидел Кывылджим и застыл на месте, присвистнув от восхищения — тихо, по-юношески непринуждённо.
М: Вау, Кывылджим... Вы выглядите... — он замялся, подбирая слово, и нашёл идеальное: «...потрясающе солидно. Как министр обороны перед решающим сражением.»
Кывылджим неожиданно рассмеялась, коротким, сбросившим часть напряжения смехом. Этот простой, неформальный комплимент был именно тем, что нужно.
К: Спасибо, Метехан. Надеюсь, и действовать буду соответствующе.
Омер, услышав слова сына, поднял бровь. Он подошёл к Кывылджим, поправил несуществующую пылинку на её плече, и его голос прозвучал лёгким, подчёркнуто небрежным тоном, но глаза смеялись:
О: Осторожнее, сын. Так увлекаться женщиной в костюме — опасно.
Метехан парировал мгновенно, с той же лёгкой, чуть насмешливой интонацией, которую он, видимо, унаследовал:
М: Папа, будь осторожен со своими словами. Это явно звучит как ревность. Не очень-то профессионально для главного хирурга.
Именно в этот момент Омер, поправляя на Кывылджим уже идеальный воротник, наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха. Его шёпот был настолько тихим и низким, что его услышала только она — горячий, интимный поток воздуха, пробежавший по коже:
О: Ты выглядишь не просто солидно. Ты выглядишь прекрасно. Настолько, что теперь мне придётся скрывать тебя от всех мужчин в больнице. Даже от санитаров.
Кывылджим ощутила, как по её спине пробежали мурашки, а на щеках вспыхнул румянец. Она откинула голову и встретила его взгляд, полный скрытого смеха и обжигающего восхищения. Её губы растянулись в широкой, счастливой, чуть смущённой улыбке.
К: Не знала, что ты такой собственник, господин Унал, — прошептала она в ответ, и в её глазах играли искорки. — Это не очень-то профессионально.
О: С тобой все мои профессиональные принципы куда-то испаряются, — парировал он так же тихо, и его палец на миг коснулся её руки.
А из-за полуоткрытой двери на кухню за всем этим наблюдала Бадэ. Она видела не просто комплимент. Она видела шепот. Видела, как Кывылджим вспыхнула, как её глаза засияли в ответ на слова, которые Бадэ не слышала, но смысл которых был кристально ясен по этому внезапному, беззащитному счастью на её лице. Видела этот мгновенный, интимный обмен взглядами, который длился всего секунды, но очертил вокруг них невидимый, непроницаемый круг для двоих.
И её собственная, новая, «деловая» улыбка застыла, став жесткой маской. Глухой удар в грудь — вот что она почувствовала. Это была не просто ревность. Это было понимание глубины связи, перед которой её собственные фантазии казались жалкими и плоскими. Омер не просто восхищался ею. Он флиртовал с ней. Шутил, говорил ей на ушко то, что не для чужих. И она отвечала ему тем же лёгким, естественным тоном, который говорил о близости, выходящей далеко за рамки коллегиальных отношений.
Её пальцы так сильно вцепились в дверной косяк, что побелели. План «подружиться» вдруг показался не просто сложным, а невыносимо унизительным. Смотреть на это каждый день? Видеть, как он смотрит на неё так, как никогда... Нет. Но отступать было некуда. Угроза Омера висела в воздухе реальнее, чем когда-либо.
Она сделала над собой титаническое усилие, разжала пальцы и отступила в глубь кухни, в безопасную тень. Ей нужно было время. Время, чтобы переварить этот удар. Время, чтобы обернуть эту новую, острую боль в ещё более холодный и точный расчёт. Если она хочет выжить здесь, ей придётся научиться не просто улыбаться Кывылджим. Ей придётся научиться смотреть на это — и делать вид, что её это не ранит. Что она рада за них. Это будет самая сложная роль в её жизни.
А в прихожей Кывылджим, всё ещё улыбаясь и чувствуя тепло на щеках от его слов, взяла свою сумку.
К: Ну что, «собственник», пора ехать? Нашу пациентку ждут анализы, а не наши личные дела.
О: Анализы — это дело, — с невозмутимым видом сказал Омер, открывая дверь. — А мои личные дела — это приоритет.
Они вышли, оставив за дверью смех Метехана и гулкое, тяжёлое молчание на кухне. Бадэ стояла у стола, глядя в пустоту, и её новая, «деловая» маска дала трещину, обнажив чистую, необработанную боль. А потом она медленно, снова натянула её на лицо. Игра только начиналась. И правила в ней только что стали в тысячу раз жестче.
Больница встретила их строгостью выверенной до мелочей. Всё здесь дышало высокими технологиями и безупречным порядком.
Их уже ждал мужчина лет пятидесяти, в безупречном белом халате поверх дорогого костюма. Высокий, с седеющими висками и умными, проницательными глазами. В его осанке читалась та же хирургическая выправка, что и у Омера, но смешанная с авторитетом человека, давно находящегося у руля. Это был Эртугрул.
Увидев их, он сделал несколько быстрых шагов навстречу, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке.
Э: Омер! — они обменялись крепким, мужским объятием, хлопая друг друга по спине. — Наконец-то. Мы все готовы. Вся команда в сборе.
О: Эртугрул, спасибо, что всё организовал так быстро, — ответил Омер, и в его голосе звучало глубокое уважение и облегчение.
Затем Эртугрул отступил на шаг, и его взгляд, острый и оценивающий, переключился на Кывылджим.
Э: А это, должно быть, та самая Кывылджим Арслан, о чьих руках и знаниях Омер мне столько рассказывал, — сказал он, протягивая ей руку. Его рукопожатие было твёрдым, уверенным, но не подавляющим. — Эртугрул Исламаглу. Очень рад наконец познакомиться лично. Омер просто замучил меня историями о вашей работе над случаем аневризмы у младенца из Анкары. Блестяще.
Кывылджим, польщённая и немного смущённая таким представлением, улыбнулась.
К: Очень приятно, профессор. Не верьте всему, что он говорит. У Омера есть склонность преувеличивать заслуги своих... коллег. — Она чуть запнулась на слове «коллег», но Эртугрул лишь хитро прищурился, уловив этот нюанс.
Э: О, я знаю Омера. Он не преувеличивает. Он констатирует факты. И если он говорит «блестяще», значит, так оно и есть. — Он сделал широкий жест, приглашая их следовать за собой. — Пройдёмте. Маленькая пациентка уже проснулась, и мы провели все предварительные исследования. Показатели стабильны, настроена на операцию позитивно, насколько это возможно для ребёнка её возраста. Вы её отлично подготовили.
Они пошли по длинному, светлому коридору. Омер шёл рядом с Эртугрулом, обсуждая последние детали протокола. Но периодически он оборачивался, чтобы убедиться, что Кывылджим рядом, и его взгляд смягчался на долю секунды.
Эртугрул, заметив это, позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. Он знал Омера много лет — как блестящего, замкнутого, целиком погружённого в работу хирурга. Видеть его вот так — сосредоточенным, но при этом открытым, с постоянным вниманием к женщине рядом... это было ново.
Подойдя к палате Эллы, Кывылджим направилась внутрь, оставив двух друзей в коридоре.
Эртугрул проводил её взглядом, потом обернулся к Омеру, скрестив руки на груди.
Э: Ну что, друг? Неужто тот самый ледяной берлинский хирург Омер Унал, наконец-то оттаял? И, судя по всему, не на шутку.
Омер тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.
О: Заткнись, Эртугрул.
Э: О, нет, нет, нет, — засмеялся его друг. — Это слишком хорошо. Ты, который всегда говорил, что личная жизнь мешает концентрации перед операцией. А сам стоишь тут и кидаешь на меня злобные взгляды, из-за того, что я пару слов сказал коллеге. Интересная коллега, я смотрю.
О: Она не просто коллега, — сквозь зубы пробормотал Омер, но тут же пожалел, что сказал это вслух.
Эртугрул рассмеялся ещё громче.
Э: О, это я уже понял! Понял с первого взгляда. Рад за тебя, Омер. Искренне. Она... впечатляет. И, кажется, держит тебя в тонусе. Теперь иди, забирай её и мы вас ждем на консилиуме.
Кывылджим побыла с Эллой совсем не долго, девочка в это время как раз спала. Но видеть ее даже сонной, придавало Кывылджим хоть каплю внутреннего спокойствия.
После долгого консилиума Кывылджим, уже уставшая, снова направилась в палату интенсивной терапии. Ей нужно было увидеть её не только спящей. В палате было тихо, нарушаемое лишь мягким пиканием аппаратуры. Элла лежала, уставившись в потолок большими, тёмными глазами, в которых плавала взрослая, недетская тревога.
Но когда дверь открылась и она увидела Кывылджим, в этих глазах вспыхнул настоящий, живой огонёк. Худенькое личико осветилось слабой, но такой искренней улыбкой.
Э: Сестра Кывылджим! — её голосок был тихим, хрипловатым от лекарств, но в нём звучала радость.
Сердце Кывылджим сжалось от нежности и боли одновременно. Она подошла к кровати, села на краешек и взяла маленькую, холодную ладошку в свои.
К: Привет, моё солнышко. Как ты себя чувствуешь?
Э: Голова немного кружится, — честно призналась Элла. — А завтра... завтра дядя Омер будет меня чинить?
«Чинить». Это детское слово прозвучало так пронзительно просто.
К: Да, солнышко. Он самый лучший мастер на свете. Он всё сделает аккуратно, и твоя головка перестанет болеть.
Э: А ты будешь там? — в глазах Эллы мелькнул страх.
К: Я буду рядом, — она погладила её по волосам. — Всё время. Я буду ждать тебя прямо за дверью.
Это, кажется, немного успокоило девочку. Она порылась под одеялом и вытащила потрёпанную детскую книжку с яркой обложкой.
Э: Мне медсестра дала. Тут про котёнка. Ты можешь... почитать? Как дома...
Голосок задрожал на слове «дома». Кывылджим почувствовала, как в горле встаёт ком.
К: Конечно, могу. Давай я лягу рядом и почитаем?
Элла кивнула, отодвигаясь и предоставляя ей место на узкой больничной койке. Кывылджим, не задумываясь о стерильности своего костюма, осторожно прилегла рядом, обняв девочку за плечи. Она открыла книгу и начала читать тихим, убаюкивающим голосом, вкладывая в простые слова о приключениях котёнка всю нежность, на какую была способна. Элла прижалась к ней, положив голову ей на грудь, и слушала, постепенно расслабляясь. Её дыхание становилось ровнее, страх в глазах понемногу таял, заменяясь сонной усталостью.
Именно в этот момент дверь палаты тихо приоткрылась. На пороге замер Омер. Он пришёл проверить её показатели в последний раз перед ночью и застал эту картину: Кывылджим в своём элегантном костюме, пригревшая на своей груди маленькую девочку, медленно читающая сказку. Свет ночника мягко освещал их обеих, создавая образ такой хрупкой и бесконечно сильной материнской нежности, что у него перехватило дыхание.
Он не стал входить, не захотел нарушать этот момент. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Видел, как пальцы Кывылджим нежно перебирают страницы, как её губы шевелятся. Видел, как Элла, этот маленький, измученный болезнью комочек, нашла в её объятиях покой.
В этот момент все его тревоги, его ревность, его одержимость деталями операции — всё отступило. Он видел не пациентку и врача. Он видел свою женщину и их ребёнка. Пусть не по крови, но по духу. По этой безусловной, самоотверженной любви, которая светилась сейчас в каждом жесте Кывылджим.
Он простоял так несколько минут, пока сказка не подошла к концу и Элла не заснула, убаюканная голосом и теплом. Кывылджим осторожно приподнялась, поправила одеяло, поцеловала девочку в лоб и на цыпочках вышла из палаты.
В коридоре она почти столкнулась с ним.
К: Омер! Ты давно здесь?
О: Достаточно, — тихо сказал он, его голос был хриплым от переполнявших чувств. Он взял её лицо в ладони, прижал лоб к её лбу, и в этом простом жесте была целая вселенная — благодарность, уязвимость, облегчение.
Она обняла его, чувствуя, как сильно бьётся его сердце.
К: Она попросила читать, как дома. Я не смогла отказать.
О: И правильно, — он отстранился, но не отпустил её, держа за плечи. Его глаза, тёмные и серьёзные, смотрели прямо в её душу. — Я всё видел. И пока я стоял и смотрел на вас, на то, как ты с ней... со мной что-то произошло.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Кывылджим замерла, не смея дышать.
О: Ты спросила меня тогда, в Стамбуле, что я думаю о твоём решении усыновить её. Я сказал, что нужно время, что это не вопрос чувств, а выбор образа жизни. — Он крепче сжал её плечи. — Это время прошло. Сейчас, глядя на вас двоих, я не просто думаю. Я знаю.
Он глубоко вдохнул.
О: Я хочу быть рядом. Не как сторонний наблюдатель, не как её хирург. Я хочу быть рядом с тобой в этом процессе. И с ней — после. Если, конечно, ты... если ты позволишь мне быть частью этого. Частью вашей жизни. Навсегда.
Слёзы, которые Кывылджим сдерживала всё это время, наконец хлынули безудержно. Это были не слёзы страха или усталости. Это были слёзы облегчения, такого огромного, что оно сбивало с ног. Она не могла вымолвить ни слова, лишь кивала, захлёбываясь рыданиями, и прижалась к нему, вцепившись в его рубашку.
Омер просто держал её, позволяя выплакаться, гладя её по спине, целуя макушку.
О: Всё будет хорошо, — шептал он ей в волосы. — Мы справимся. Вместе. Мы дадим ей дом. Настоящий дом. С нами двумя.
Через несколько минут, когда рыдания поутихли, Кывылджим вытерла лицо и посмотрела на него заплаканными, но сияющими глазами.
К: Ты уверен? Это... это навсегда. Это не операция, которую можно провести и забыть.
О: Я никогда не был так уверен ни в чём в своей жизни, — сказал он без тени сомнения. — Завтра я спасу её жизнь как хирург. А потом... потом мы с тобой будем давать ей жизнь заново. Каждый день. Я хочу этого. Я выбираю это. Я выбираю вас обеих.
Он вытер её последнюю слезу большим пальцем.
О: А теперь поедем домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра нам обоим понадобятся силы. Но теперь... теперь мы знаем, за что боремся. Не просто за медицинский случай. За нашу дочь.
Слова «наша дочь» прозвучали в тихом больничном коридоре как самое настоящее чудо. Они шли к выходу, держась за руки уже по-другому — не как два соратника на поле битвы, а как родители, принявшие самое важное решение в жизни.
Возвращение домой после больницы было тихим. Омер вёл машину, его рука лежала на колене Кывылджим, и это молчаливое прикосновение говорило больше любых слов. Всё ещё переполненная тем, что произошло в коридоре больницы — его словами, его решением — она чувствовала себя одновременно невероятно счастливой и эмоционально опустошённой.
Бадэ встретила их в прихожей, уже в своём новом амплуа — эффективной и незаметной. На её лице была деловая, почтительная улыбка.
Б: Добрый вечер. Ужин готов. Лёгкий суп и рыба на пару, как вы просили, Омер бей. Могу подать сразу.
О: Спасибо, Бадэ, — кивнул Омер, помогая Кывылджим снять пальто. Его взгляд был прикован к ней, он заметил её бледность и затуманенный взгляд. — Да, пожалуйста. Мы спустимся через пятнадцать минут.
Б: Конечно, — Бадэ отвела глаза, но её острый взгляд, как сканер, уже считал информацию с Кывылджим: чуть покрасневшие веки, отсутствующее выражение, небольшая отрешённость. Внутри у Бадэ что-то ехидно ёкнуло. Ссора? Проблемы? Мысль о том, что между ними не всё гладко, принесла ей ядовитое, мгновенное удовлетворение. Может, её шансы ещё не равны нулю.
Б: Кывылджим ханым— обратилась она к ней с подчёркнутой заботливостью, — вы выглядите уставшей. Всё в порядке? Не случилось ли чего в больнице? Может, вам чаю или чего покрепче перед ужином?
Вопрос был задан с такой сладкой участливостью, что прозвучал почти искренне. Но Кывылджим, чьи чувства и так были оголены, уловила в нём фальшивую нотку. Или ей просто так показалось? Усталость давала о себе знать.
К: Всё в порядке, Бадэ, просто долгий день, — вежливо, но сухо ответила Кывылджим, даже не глядя на неё. — Спасибо за заботу. Мы скоро спустимся.
Она взяла Омера за руку и потянула на лестницу, нуждаясь в том, чтобы оказаться с ним наедине, вне этого оценивающего взгляда.
Бадэ осталась стоять внизу, наблюдая, как они поднимаются. На её лице застыла та самая, «деловая» маска, но в глазах плескалось тёмное, липкое удовольствие. Она не хочет говорить. Значит, что-то есть. Что-то плохое. Эта мысль согревала её изнутри, как глоток дешёвого вина. Она повернулась и направилась на кухню, чтобы дожарить рыбу, уже строя в голове новые планы. Если между ними трещина, её нужно будет аккуратно расширить. Очень аккуратно.
А наверху, в спальне, Омер закрыл дверь и сразу же обнял Кывылджим.
О: Ты в порядке? — спросил он, целуя её в висок.
К: Да, просто... накатило, — она вздохнула, прижимаясь к нему. — Всё так... страшно. И прекрасно одновременно. А эта Бадэ с её сладкими вопросами...
О: Игнорируй её, — твёрдо сказал Омер. — Она получила своё предупреждение. Больше она не посмеет. — Но в его голосе прозвучала неуверенность, которую он пытался скрыть. Он сам видел этот взгляд.
Они быстро переоделись в простую, домашнюю одежду — он в мягкие брюки и футболку, она в лёгкое платье и кардиган. Простые вещи помогли немного сбросить с себя груз больничного дня.
Спускаясь к ужину, Кывылджим взяла себя в руки. Она больше не выглядела разбитой, лишь спокойно-сосредоточенной. За столом, где уже сидел Метехан, она улыбалась ему, отвечала на его вопросы о клинике, делала вид, что ест суп. Омер внимательно следил за ней, его нога под столом касалась её ноги — безмолвный вопрос: «Держишься?»
Она кивала ему почти незаметно. Да, держится. Потому что теперь у неё есть он. И есть их общее решение. И это было сильнее любой усталости, любой грусти и любой сладкой, ядовитой заботы со стороны Бадэ, которая подавала блюда с лицом каменной служанки, но с горящими изнутри глазами охотницы.
Ближе к ночи, Омер и Кывылджим стояли у большого окна в спальне, за которым темнел ночной Берлин, усеянный огнями. Он обнимал её сзади, его руки скрещены на её талии, подбородок покоился у неё на макушке.
Кывылджим что-то прошептала, глядя на отражение их пары в тёмном стекле, и Омер тихо рассмеялся в её волосы — низкий, сдержанный смех, который заставил всё её тело вибрировать. Она хихикнула в ответ, откинув голову ему на плечо, и он покусывал её за ухо, вызывая новый приступ сдержанного смешка. Это был миг лёгкости, украденный у тревоги, момент, когда они были просто влюблёнными.
Именно в этот момент, нарушая идиллию, раздался осторожный стук.
Омер неохотно ослабил объятие.
О: Войдите.
Дверь приоткрылась, и в проём осторожно заглянула Бадэ. Она была уже в пальто, с сумкой. Увидев их стоящими у окна в таком нежном, спонтанном объятии, с улыбками на лицах, она замерла на секунду. Боль, острая и жгучая, кольнула её под рёбра. Они выглядели так... счастливо. Так естественно вместе. Никакой грусти, никакой ссоры. Только этот тихий, интимный смех, который был для неё закрытой дверью.
Она быстро оправилась, натянув на лицо привычную маску почтительной озабоченности.
Б: Простите, что беспокою.
Омер не отстранился от Кывылджим, лишь слегка повернул голову.
О: Что случилось, Бадэ?
Б: Я... мне нужно отпроситься на завтра, — сказала она, глядя куда-то в пространство между ними. — Моя сестра. У неё... проблемы. Она очень просила приехать, поддержать. Я выезжаю первым утренним поездом и вернусь только поздно вечером. Я понимаю, что завтра важный день, и, наверное, вам нужна будет помощь, но семья... — она развела руками, изображая беспомощность.
Кывылджим, всё ещё полуобернувшись в его объятиях, внимательно посмотрела на Бадэ. В её глазах мелькнуло что-то — не подозрение, а скорее понимание. Понимание того, что это не просто отъезд. Это бегство. От тяжелой атмосферы, от необходимости быть свидетелем их близости.
К: Конечно, Бадэ, — сказала Кывылджим спокойно, её голос был мягким, но без сочувствия. — Семья — это важно. Езжайте, не волнуйтесь о нас.
Омер лишь кивнул, его внимание уже снова вернулось к Кывылджим, к теплу её тела в его руках.
О: Да, решайте свои дела. Берегите сестру.
Их реакция снова была... равнодушной. Не осуждающей, не цепляющейся, а просто принимающей её отсутствие как незначительный факт. Это было даже хуже, чем если бы они рассердились. Бадэ чувствовала себя не игроком, а фоном, который можно легко убрать, и картина не изменится.
Б: Спасибо за понимание, — пробормотала она, чувствуя, как комок подступает к горлу. Она хотела добавить что-то ещё, пожелать удачи, но слова застряли. Вид их счастливых спин у окна лишал её дара речи. — Тогда... я пойду. Спокойной ночи.
О: Спокойной ночи, Бадэ, — безразлично бросил Омер, уже снова прижимаясь щекой к волосам Кывылджим.
Бадэ вышла, закрыв дверь с тихим щелчком. Она стояла в пустом коридоре, слушая, как из-за двери снова доносится приглушённый смех Кывылджим и низкий голос Омера. Они уже забыли о ней. Всё её маленькое представление было для них незамеченным. Она глубоко, с дрожью, вдохнула и пошла прочь, в ночь. А в комнате Омер снова обнял Кывылджим, и их смех, тихий и счастливый, растворился в берлинской темноте за окном, став для Бадэ самым болезненным звуком на свете.
Утро было неестественно спокойным. Солнечные лучи предательски весело играли на идеально чистой столешнице кухни. Омер спустился, ожидая увидеть пустой стол или, в лучшем случае, холодные заготовки Бадэ. Вместо этого его встретил аромат свежесваренного кофе, жареного бекона и чего-то сдобного.
Кывылджим стояла у плиты в футболке и простых спортивных штанах, волосы собраны в небрежный пучок. На её лице была сосредоточенная, но мирная гримаса. На столе уже красовалась тарелка с воздушным омлетом с зеленью, подрумяненными тостами, ломтиками авокадо и сыра.
О: Что это? — не удержался от улыбки Омер.
К: Завтрак, — просто ответила Кывылджим, снимая сковороду. — Садись, позавтракай.
Спустился Метехан, привлечённый запахами. Его брови взлетели вверх.
М: Вау. Это ты всё, Кывылджим?
К: Надеюсь, съедобно, — она поставила перед ним тарелку.
М: Более чем съедобно, — Метехан откусил кусок тоста и закатил глаза от удовольствия. — Папа, ты скрывал от нас, что в доме появился шеф-повар.
Омер ел молча, но каждый кусок, казалось, придавал ему не только физическую, но и моральную силу. Было что-то невероятно успокаивающее в этой простой, домашней сцене.
Когда завтрак подошёл к концу и Кывылджим начала собирать посуду, Метехан неожиданно сказал:
М: Я поеду с вами. В больницу.
Кывылджим и Омер переглянулись.
О: Сын, там будет долго и нервно, — осторожно сказал Омер. — Тебе не обязательно...
М: Именно поэтому я еду, — перебил Метехан, его голос был твёрдым. Он смотрел на Кывылджим. — Ты будешь ждать одна, пока отец в операционной. Это ад. Я знаю. Я поеду, чтобы ты не была одна. Чтобы было с кем пойти выпить кофе или просто помолчать. Если, конечно, ты не против.
Кывылджим смотрела на него, и у неё вдруг сильно запершило в горле. Эта поддержка, такая простая и искренняя, от человека, которого она знала всего несколько дней, тронула её глубже, чем что-либо за последнее время. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.
Омер положил руку на плечо сына, и в его глазах была безмерная благодарность и гордость.
О: Спасибо, сын. Это... очень правильно.
Собирались быстро, почти молча. Кывылджим переоделась в строгий костюм, но уже другого цвета. Омер в деловом, но удобном костюме. Метехан в простой тёмной одежде.
Перед выходом Метехан остановил Кывылджим в прихожей.
М: Всё будет хорошо, — сказал он ей тихо, пока Омер проверял документы. — Он лучший. А ты... ты сильная. Вы справитесь. А я буду просто сидеть рядом и нести дежурство.
Она улыбнулась ему, и в этой улыбке была вся её благодарность.
К: Ты уже сегодня сделал для меня больше, чем представляешь.
Омер подошёл, взяв ключи. Его взгляд был ясным, холодным, как скальпель. Хирург проснулся. Но, взяв Кывылджим за руку и кивнув сыну, он сказал:
О: Поехали. Наша девочка ждёт.
Они вышли из дома — уже не двое, а трое. Машина тронулась, увозя их в центр бури. Но теперь у Кывылджим была не одна опора. Их было две.
Коридоры больницы в это утро казались особенно длинными и бездушными. Омер, сжав в руке портфель со снимками и планом, на прощание крепко обнял Кывылджим, прижавшись лбом к её виску.
О: Я иду готовиться, — сказал он, и его голос был уже другим — отстранённым, собранным. В нём не осталось места ни для чего, кроме дела. — Я увижу тебя после. Всё будет хорошо.
Он не стал говорить банальностей. Просто посмотрел ей в глаза, передавая всю свою уверенность, и ушёл в сторону предоперационной, его фигура растворилась среди других белых халатов.
Кывылджим сделала глубокий вдох и взяла Метехана под руку.
К: Пойдём. Познакомлю тебя с нашей звёздочкой.
Элла была уже не в палате интенсивной терапии, а в предоперационной. Её переодели в стерильную рубашку, волосы спрятали под шапочку. Она сидела на кровати, маленькая и очень серьёзная, сжимая в руках того самого плюшевого зайца. Увидев Кывылджим, она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась дрожащей.
Э: Сестра Кывылджим... я немного боюсь.
К: Я знаю, солнышко, я тоже немного боюсь, — честно призналась Кывылджим, садясь на край кровати и беря её руку. — Но знаешь что?Со мной сегодня пришёл очень хороший человек, чтобы нас с тобой поддержать. Элла, это Метехан. Он сын дяди Омера. И он приехал специально, чтобы быть с нами сегодня.
Метехан подошёл, присел на корточки рядом с кроватью, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Он не стал сюсюкать или говорить громкие ободряющие слова. Он просто улыбнулся ей своей спокойной, открытой улыбкой.
М: Привет, Элла. Я слышал, ты сегодня отправляешься в большое космическое путешествие, чтобы починить одну очень важную звёздочку у себя в голове. А мой папа — лучший космический инженер на свете.
Элла с любопытством разглядывала незнакомого большого дядю. Его спокойный тон и необычное сравнение заинтересовали её.
Э: А ты кто? Ты тоже инженер?
М: Я? Нет, — Метехан улыбнулся. — Я архитектор. Я учусь строить дома. А когда ты вернёшься из путешествия, я, если захочешь, нарисую тебе самый лучший дом на свете. С башней и окном в крыше, чтобы смотреть на звёзды.
В глазах Эллы на секунду вспыхнул интерес, оттесняя страх.
Э: Правда?
М: Честное архитекторское, — он подмигнул ей, и девочка в ответ слабо улыбнулась.
В этот момент дверь палаты открылась. Вошла операционная медсестра в стерильном костюме, её лицо было доброжелательным, но бескомпромиссным.
— Кывылджим ханым? Пора. Мы забираем нашу принцессу.
Она подкатила к кровати каталку.
Элла мгновенно испугалась, её пальчики вцепились в руку Кывылджим.
Э: Не надо! Я хочу с сестрой Кывылджим!
Кывылджим почувствовала, как сердце разрывается на части. Она наклонилась, обняла девочку, прижалась к её щеке.
К: Ты помнишь, я обещала? Я буду ждать тебя прямо за той дверью. Всё время. А Метехан будет со мной. Мы будем ждать тебя вместе. А дядя Омер уже там, он ждёт тебя, чтобы всё починить. Будь храброй, моя девочка. Всего несколько часов сна, и ты проснёшься, и голова больше не будет болеть.
Медсестра мягко, но настойчиво взяла Эллу на руки, чтобы переложить на каталку. Девочка заплакала, тихо, без истерики, но с абсолютным, детским отчаянием.
Э: Сестра Кывылджим!
К: Я здесь, я здесь, — Кывылджим шла рядом с каталкой, держа её за руку, пока они не дошли до дверей, ведущих в стерильную зону операционного блока. Дальше ей путь был закрыт.
Медсестра остановила каталку.
— Здесь придётся попрощаться. Обещаю, мы о ней позаботимся.
Кывылджим в последний раз наклонилась и поцеловала Эллу в лоб, смахивая слёзы, которые наконец вырвались наружу.
Э: Я люблю тебя. — тихо прошептала Элла, сжимая своими меленькими пальчиками руку Кывылджим.
Метехан стоял чуть поодаль, его лицо было напряжённым. Он помахал Элле рукой.
М: До скорого, космонавт! Не забудь про дом с башней!
Двери с мягким шипением открылись, медсестра покатила каталку внутрь. Последнее, что они увидели, — это маленькую руку Эллы, сжимающую зайца, и её испуганный профиль, пока двери не закрылись, отсекая её от них.
Кывылджим замерла, глядя на серые стальные двери, по её лицу текли слёзы. Метехан подошёл и молча положил руку ей на плечо, не пытаясь утешать словами. Просто стоял рядом, деля с ней эту ледяную, оглушающую тишину после ухода ребёнка. Битва началась. И им оставалось только ждать.