Глава 12
К: Я была у отца, чтобы обсудить не только завтрашний отъезд. Я обсуждала с ним будущее Эллы. Наше с ней будущее. — Она сделала глубокий вдох. — Я сказала ему, что хочу её усыновить. Стать ей официальной матерью после возвращеуния.
В воздухе повисла тишина. Она смотрела на Омера, стараясь прочесть в его лице хоть что-то: шок, неодобрение, растерянность. Но его лицо стало маской врача, выслушивающего неожиданный, но критически важный симптом.
К: Папа согласился помочь, — продолжила она, когда он молчал. — Он организует, чтобы Элла оставалась здесь, в клинике, как долгосрочный пациент. Чтобы выиграть время для начала процесса усыновления по возвращении. Чтобы её не забрали в детдом.
Она ждала. Сердце колотилось где-то в горле.
О: И что... что ты хочешь от меня? — наконец спросил он. Его вопрос не был эгоистичным. Он был прямым. Он понимал, что это решение меняло всё координально.
К: Я хочу знать, что ты об этом думаешь, — сказала она, и её голос дрогнул. — Потому что это решение... оно повлияет на всё. На мою жизнь. И, возможно... на нашу. Если у нашей... нашей связи есть будущее.
Он медленно подошёл к ней, остановившись в шаге. Его глаза были тёмными, непроницаемыми.
О: Ты спрашиваешь, готов ли я стать отцом для больного ребёнка? — спросил он прямо.
К: Я... я не спрашиваю тебя об этом прямо сейчас. Я спрашиваю, что ты думаешь о моём решении. О том, что я собираюсь это сделать. Независимо ни от чего.
Он кивнул, как будто получил нужные данные.
О: Я думаю, что это самое смелое и самое самоотверженное решение, которое я когда-либо видел, — сказал он тихо. — И я не удивлён. Потому что ты — это ты. Ты бы не смогла поступить иначе. Я восхищаюсь тобой за это.
Облегчение, острое и сладкое, хлынуло в неё. Но это был лишь первый слой.
К: А что насчёт... нас? — прошептала она. — Это огромная ответственность. Это навсегда. Я не могу и не хочу просить тебя взвалить это на себя.
О: Ты и не просишь, — заметил он. — Ты информируешь. И это правильно. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Кывылджим, я не могу дать тебе ответ сейчас. Не потому что я сомневаюсь в своих чувствах к тебе. Они сильнее, чем когда-либо. Но то, о чём ты говоришь... это не вопрос чувств. Это вопрос выбора образа жизни. Выбора, который делается не в порыве страсти, а в холодном свете дня, с полным пониманием всех последствий. Я должен это обдумать. Как врач, как мужчина... и как человек, который хочет быть с тобой.
Его ответ был честным, болезненно честным. И в этой честности не было отказа. Было уважение — к ней, к серьёзности её решения и к их возможному общему будущему.
К: Я понимаю, — выдохнула она.
Он посмотрел на неё, и маска врача наконец дрогнула. В его глазах появилась та самая, знакомая ей нежность.
О: Дай мне время, Кывылджим. — Он осторожно взял её за руку. — Дай мне переварить это. И посмотреть, как всё пройдёт в Германии. Как пройдёт операция. Как мы все... справимся. А там... увидим. Я не бегу. Я не собираюсь уходить с твоего пути. Обещаю.
Это было не романтичное признание. Это было мужское слово. Оно значило больше. Кывылджим кивнула, и слёзы, наконец, выступили на глаза — не от горя, а от благодарности за эту честность и за эту верность.
К: Спасибо, — прошептала она.
О: Не за что, — он притянул её к себе и просто крепко обнял, давая ей опору в этом хаосе решений и эмоций. Они стояли так, в тишине кабинета, и в этом молчаливом объятии было больше понимания, чем в любых словах.
Тишина после его слов казалась физической материей, густой и тяжёлой. Слова Омера не ранили. Они были как холодный компресс на ожог — больно, но необходимо.
Она оторвалась от него совсем на чуть-чуть, просто чтобы посмотреть на него, и тут же отвела взгляд.
К: Ты прав, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. — Это не тот вопрос, на который можно ответить сразу. Я сама шла к этому решению не один месяц. С того самого дня, когда она впервые улыбнулась мне, не из-за анестезии, а потому что узнала. — Она повернулась к нему. — Но я должна была сказать тебе. Потому что завтра мы уезжаем, и мы будем бороться за её жизнь вместе. И это уже делает нас... командой. Врачебной, по крайней мере. А в такой команде не должно быть недоговоренностей.
О: Я в этой команде, — сказал он без тени сомнения. — На все сто. И завтра, и в самолёте, и все последующие дни, пока она не встанет на ноги. Всё остальное... всё остальное мы решим позже. Шаг за шагом. Как договаривались.
Он протянул руку, и она положила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — крепко, надёжно.
О: А сейчас, — сказал он, и в его голосе появились нотки прежней, деловой решимости, — мы едем к тебе домой. Собирать вещи. У нас есть несколько часов, чтобы всё упаковать, проверить списки и... просто быть. Без больничных стен. Без этого давления. Хорошо?
Она кивнула, чувствуя, как по телу разливается усталость и облегчение.
К: Хорошо, — прошептала она.
Он не отпустил её руку, а второй взял её сумку с документами.
О: Тогда поехали. Машина внизу.
В лифте, в полной тишине, он всё ещё держал её за руку. А когда дверцы открылись в подземном паркинге, он на секунду остановился.
О: Всё будет хорошо, — сказал он снова, глядя ей прямо в глаза, как бы давая клятву на том, что было в его власти. — Мы справимся. Сначала с операцией. Потом... посмотрим.
Она не ответила. Просто прижалась к нему на мгновение, почувствовав твёрдость его плеча под щекой. Этого было достаточно.
Тишина в спальне была густой и тёплой, пропитанной усталостью. День, полный нервного напряжения, разговоров с отцом и подготовки, остался за порогом. Свет от уличного фонаря мягко струился через щель в шторах, выхватывая из темноты очертания кровати и двух тел, сплетённых в объятиях.
Кывылджим лежала, прижавшись спиной к груди Омера, его рука лежала у неё на талии, крепко и защищающе. Его дыхание было ровным, и она уже думала, что он засыпает. Его тепло, знакомый запах действовали лучше любого снотворного. Она закрыла глаза, пытаясь отпустить остатки тревоги.
И тогда его голос нарушил тишину, тихий, но абсолютно чёткий в темноте.
О: Кывылджим.
К: Мм? — она промычала, уже на грани сна.
Он слегка притянул её ближе, и его губы коснулись её волос у виска. Легкое прикосновение, дающее опору.
О: Мне нужно сказать тебе кое-что. Важное. О том, что ждёт нас в Берлине.
Что-то в его тоне заставило её полностью проснуться. Она не перевернулась, оставаясь в его объятиях, но всё её внимание теперь было приковано к нему.
К: Что такое? — её голос прозвучал тихо, но уже без намёка на сонливость.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и эта пауза заставила её сердце биться чуть чаще.
О: У меня есть сын. Его зовут Метехан. Ему двадцать.
Слова повисли в воздухе, чёткие и неоспоримые. Кывылджим замерла. Все её мысли на секунду отступили. Сын. Двадцать лет. Целая жизнь, о которой она не знала.
К: Он... он живёт с тобой? — спросила она наконец, и её собственный голос показался ей чужим.
О: Да. Последние пять лет. С тех пор, как мы с его матерью развелись, — объяснил Омер. Его рука не убиралась с её талии, но его пальцы слегка сжали ткань её ночной рубашки. — Это было... взаимное решение. Мы очень молодыми поженились, по глупости, по страсти, не думая. Со временем стало ясно, что мы совершенно разные люди. Но Метехан... он всегда был лучшим, что у нас было. После развода он решил переехать ко мне. Учится в Берлине.
Кывылджим медленно перевернулась, чтобы быть лицом к нему. В полумраке она видела лишь смутные очертания его лица, но чувствовала его взгляд на себе.
К: Почему... почему ты не сказал раньше? — прошептала она. В её голосе не было упрёка, только растерянность.
О: Потому что это сложно, — признался он. — Это не та информация, которую вбрасывают в разговоре между операциями. Я хотел сказать лично. Чтобы ты увидела его, а он — тебя. Он знает о тебе. Знает, кто ты для меня. И он очень хочет с тобой познакомиться.
Он осторожно коснулся её щеки.
О: После того как мы устроим Эллу в клинику он будет ждать нас на ужин. Если ты, конечно, не против. Я понимаю, что это... много. Очень много за один раз.
Кывылджим закрыла глаза. В голове у неё пронесся вихрь. Но когда она открыла глаза и снова встретила его взгляд в темноте, первым чувством было не смятение. Было понимание. Он доверял ей.
К: Я хочу с ним познакомиться, — сказала она твёрдо. — Конечно, хочу. Он — часть тебя.
Она почувствовала, как напряжение спадает с его плеч. Он выдохнул, и этот выдох был сравним с облегчением после долгой и сложной операции.
О: Спасибо, — прошептал он, притягивая её обратно, чтобы её голова легла ему на грудь. Теперь она слышала стук его сердца. — Он хороший парень. Немного замкнутый, как и я в его годы. Умный. Я думаю... я надеюсь, вам будет о чём поговорить.
Кывылджим прижималась к нему, слушая этот стук. Сын. Ещё один человек, который станет частью этой новой, стремительно складывающейся реальности.
К: А что... что он думает о том, что происходит? Об Элле? О том, что... — она не закончила. О том, что я могу стать частью вашей жизни.
О: Он знает, что я еду спасать маленькую девочку. Знает, что я не один. Для него это... важно. — Омер обнял её крепче. — Не бойся. Всё будет хорошо. Мы просто познакомимся. Без давления. Шаг за шагом, помнишь?
К: Шаг за шагом, — повторила она, уже засыпая. Её последней мыслью перед тем, как погрузиться в сон, было лицо маленькой Эллы и смутный образ взрослого юноши — Метехана.
Тишина на заброшенном складе была не пустой, а густой, как смола. Её нарушал только звук падающих капель из протекающей крыши.
Женщина стояла в тени у стены, её лицо было бледным пятном в полумраке. Но глаза горели холодным, неживым огнем. Она не сводила их с мужчины, который стоял напротив нее.
Ж: Ну? — голос прозвучал резко, рубя тишину.— Ты видел отчёт? Фотографии с места?
Мужчина кивнул, нерешительно переступив с ноги на ногу.
— Видел. Это... это был несчастный случай. Дорога была скользкой, а тот поворот...
Ж: Несчастный случай? Ты тоже веришь в эту сказку? Как и все они? Как и эти жалкие люди, которые закрыли дело?
В её голосе прорвалась горечь, смешанная с презрением.
— Данные... данные неопровержимы. Одна машина. Никаких следов...
Ж: Данные! — она фыркнула, и это прозвучало почти как рычание. — Я ночами смотрела записи со всех камер. Я видела, как за машиной Тунджая следовал чёрный внедорожник. Они вели себя как тени. Профессионально.
Она подошла ближе, и мужчина невольно отступил. В её глазах он увидел не просто женщину, которая способна на всё. Он увидел сестру, которую разъедает изнутри.
Ж: Я нашла их. Это люди Орхана Арслана.
Она отвернулась, резким движением смахнув со щеки предательскую влагу, которую не смогла удержать. Голос её снова стал стальным, но теперь в нём звенела неуправляемая дрожь.
Ж: Они убили его. Они довели, напугали, зажали как крысу. И столкнули в пропасть. И теперь спят спокойно, потому что в протоколе стоит «несчастный случай».
Мужчина молчал. Он видел, как трясутся её плечи, как эта холодная, всегда собранная женщина едва держится. Но когда она снова повернулась к нему, в её взгляде не осталось и следа слабости. Только та самая, леденящая решимость.
Ж: Он взял у меня самое дорогое, — прошептала она, и её шёпот был страшнее крика. — Он думает, что отделался.
Она подошла вплотную, смотря ему прямо в глаза.
Ж: У нас есть один рычаг. Его дочь.
Мужчина почувствовал ледяной ком в желудке.
— Подожди... что ты задумала? Это уже не расследование, это...
Ж: Это справедливость! — перебила она, и её голос впервые сорвался на крик, эхом отозвавшийся в пустых пролётах склада. — Та справедливость, которую законы никогда не принесут! Он забрал у меня семью. Теперь я заберу у него его.
Она отступила на шаг, выпрямилась.
Ж: Она должна быть здесь. Завтра. Ты всё организовал? Машина? Люди?
Мужчина побелевший, кивнул, не в силах вымолвить слово.
Ж: Хорошо, — женщина выдохнула, и этот выдох был похож на звук захлопывающейся ловушки. — Привези её сюда. Как можно скорее.
Рассвет только-только начинал золотить верхушки минаретов, когда темный внедорожник Омера вырулил из подземного паркинга. Город еще спал, но для них день уже начался.
Кывылджим смотрела в окно на пустые улицы. В сумке у неё на коленях лежали те самые документы.
Омер вел машину спокойно, уверенно. Взгляд его был прикован к дороге, но периодически он на мгновение касался ее взглядом. Его рука лежала на рычаге коробки передач, и она положила сверху свою ладонь. Он тут же перевернул руку, сцепив пальцы с её пальцами. Ни слова. Просто контакт. Точка опоры.
Больница встретила их пустыми коридорами. Их шаги отдавались гулким эхом. В палате Эллы горел ночник. Девочка не спала. Она сидела на кровати, укутанная в свое розовое одеяло, и смотрела большими, слишком взрослыми глазами на дверь. Рядом, уже сидела Фатма, которая провела здесь последние часы смены.
Ф: Мои герои, — тихо сказала Фатма, вставая. На её лице не было обычной иронии, только профессиональная собранность и глубокая поддержка. — Всё готово. Малышка в порядке, все показатели стабильны. Дали легкую седацию, чтобы не волновалась в дороге.
Элла увидела Кывылджим, и в её глазах вспыхнула искорка. Не улыбка, нет. Но признание. Доверие.
К: Мы летим на самолёте, солнышко, — тихо сказала Кывылджим, подходя и опускаясь на колени у кровати. — Прямо как птичка. А потом... потом дядя Омер сделает так, чтобы головка больше не болела. Хорошо?
Девочка кивнула, почти незаметно. Кывылджим обернулась к Омеру. Тот уже был рядом. Он быстро, но бережно оценил состояние ребёнка, проверил капельницу, кивнул Фатме.
О: Всё в порядке. Пора.
Кывылджим переодела Эллу. После чего Омер аккуратно взял ее на руки. Она прижалась к его груди, и Кывылджим увидела, как его лицо на мгновение смягчилось, в глазах мелькнуло что-то беззащитное и невероятно нежное.
Фатма схватила сумки, Кывылджим взяла документы и плюшевого зайца. Их маленький кортеж двинулся по коридору. Сёстры на посту молча провожали их взглядами, полными надежды и сочувствия.
Машина ждала у служебного входа. Шофёр молча открыл дверь. Омер устроил Эллу на заднем сидении, пристегнул. Кывылджим села рядом, чтобы девочка могла видеть её. Фатма на прощанье сжала её плечо.
Ф: Удачи. Жду новостей.
Путь до аэропорта проходил в тишине. Элла дремала, укачиваемая движением. Кывылджим и Омер перекидывались краткими, деловыми фразами, сверяя время, номера рейсов, контакты. Их мир сузился до салона машины, до маленького больного тельца между ними и до общей, чудовищной ответственности.
В аэропорту их встретил не общий зал ожидания, а сотрудник службы особого обслуживания. Никаких очередей, никакого досмотра в общем потоке. Их провели через отдельный коридор прямо к выходам на лётное поле. Холодный утренний ветер встретил их.
И там, на серой бетонной полосе, стоял небольшой, белый самолёт с красным крестом на борту. Санитарная авиация. Его двигатели уже работали на холостом ходу, издавая ровный, мощный гул. Трап был опущен.
Омер взглянул на Кывылджим. В его глазах был вопрос и готовность. Она кивнула, крепче прижимая к себе сумку с игрушкой. Они поднялись по трапу, Омер нёс Эллу.
Внутри было тихо, несмотря на гул. Узкий салон, был больше похож на палату интенсивной терапии.
Пока Омер с медбратом устраивали Эллу, пристёгивали её, подключали датчики, Кывылджим смотрела в иллюминатор. Она видела, как сотрудник забирает их багаж, как трап отъезжает, как огромное здание аэропорта начинает медленно отдаляться.
Раздался лёгкий толчок, и самолёт плавно покатился по взлётной полосе. Омер подошёл и сел рядом, положив руку ей на ногу. Его ладонь была тёплой и твёрдой.
Они не смотрели друг на друга. Смотрели в окно. Набирая скорость, самолёт оторвался от земли. Стамбул, со всеми страхами остался внизу.
Теперь они были в подвешенном состоянии, в буквальном и переносном смысле. Между двумя жизнями. Между двумя странами. Между диагнозом и надеждой.
Омер обнял её за плечи, притянул к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая уже не сердце, а ровный гул двигателей, уносящих их в будущее.
Тишину склада взорвал не голос, а грохот металлической банки, отшвырнутой ногой женщины. Она отлетела, звеня, в темный угол, где и затихла.
Женщина стояла посреди пыльного зала, ее грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала слепая, всесокрушающая ярость. Она пришла сюда на рассвете, вся сжатая в пружину ожидания, с холодным планом мести в голове и ледяной решимостью в сердце. И вот теперь мужчина стоящий перед ней, бледный и избегающий ее взгляда, выпалил что-то немыслимое.
Ж: Улетела? — ее голос был тихим, но в этой тишине он резал, как острое лезвие. — В Германию. Ранним утром.
Она медленно подошла к нему. Каждый шаг отдавался гулким эхом.
Ж: И ты... ты стоишь здесь и говоришь мне это? Словно докладываешь о погоде? — Она уже была в шаге от него. — Почему. Она. Не была. Взята. По. Дороге?
Мужчина отступил, наткнувшись спиной на ржавый верстак.
— Это было невозможно... Мы следили, как ты приказала. Но машина подъехала к частному вылету... В ней была не только она. Рядом сидел мужчина. И... — он замолчал, глотая воздух.
Ж: И что? Говори!
— И на заднем сиденье. Ребенок. Маленький, года три-четыре, не больше. Он спал в автокресле.
Воздух словно вывернуло наизнанку. Ярость на лице женщины не утихла, но в ней появилась трещина, странная, непонимающая пустота. Она замерла.
И: Ребенок? — повторила она, словно не понимая значения слова. — Какой ребенок?
— Я не знаю, — мужчина развел руками, его собственное смятение было искренним. — Я не видел. Но факт в том, что они все вместе зашли в терминал. Мы не могли. Не при ней же... Не с малышом на руках. Это уже не похищение, это...
Ж: Это что? — прошипела она. — Гуманизм? Ты сейчас читаешь мне лекцию о морали? После того, что они сделали с Тунджаем? Они сбросили его с обрыва, как мусор! Они думали о нем, как о человеке? О моем брате?!
Она кричала теперь, ее голос рвал затхлый воздух, отбрасывая эхо от стен.
Ж: Я приказала привести ее сюда! Я должна была смотреть в ее глаза! Я должна была заставить Орхана почувствовать тот же ужас, ту же беспомощность!
Она схватилась за голову, пальцы впились в темные волосы. План, такой четкий, такой справедливый в ее боли, разваливался на глазах, сталкиваясь с нелепой, житейской реальностью — детским автокреслом.
Ж: Ребенок... — прошептала она снова, и в ее голосе прозвучало нечто, похожее на горькое, искаженное недоумение. — Почему? Почему она взяла с собой ребенка?
Мужчина молчал. Что он мог ответить?
Женщина опустила руки. Ярость никуда не делась, она клокотала внутри, но теперь ее отравляло щемящее чувство провала и абсурда. Она была готова на всё, но не на это. Месть откладывалась. Но она не отменялась. Она просто усложнялась.
Ж: Узнай всё, — сказала она уже ровным, ледяным тоном. — Где именно в Германии. Каждый шаг, каждый след. И найди способ. Она не может прятаться вечно. А я... я подожду. Столько, сколько потребуется.
Она прошла мимо него к выходу, ее шаги были твёрдыми и злыми. Провал был лишь тактическим. Война, ее личная, тихая, беспощадная война — только начиналась.
Берлин встретил их моросящим дождём. Когда самолёт коснулся посадочной полосы аэропорта, Кывылджим почувствовала, как всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок. Гул двигателей стих, но на смену ему пришёл другой гул — внутренний, из смеси усталости, адреналина и леденящего страха.
Омер уже был на ногах, ещё до полной остановки самолёта. Его взгляд скользнул по мониторам у носилок с Эллой, потом встретился с взглядом Кывылджим.
О: Всё в порядке. Показатели стабильны, — сказал он, и его голос в тишине салона прозвучал как команда «всем спокойно». Это был не просто доклад, это был якорь.
Дверь открылась, впустив внутрь сырой, холодный воздух и новые звуки — голоса по-немецки, шум спецтранспорта. К трапу уже подъехала машина скорой помощи.
Передача пациента прошла чётко и быстро, почти без слов. Немецкие медики, уже получившие все данные, кивали, сверяли бумаги, их движения были выверенными до автоматизма. Омер кратко обсудил что-то с врачом. Кывылджим стояла у него за спиной, держа в руках плюшевого зайца и свою сумку. Здесь, на его территории, он был капитаном. И это было одновременно и облегчением, и новой формой беспомощности.
Эллу, всё ещё сонную от седативных, аккуратно переложили на носилки и закатили в машину. Кывылджим метнулась было следом, но Омер мягко взял её за локоть.
О: Мы поедем отдельно. Моя машина здесь, на парковке. Им нужно везти её сразу в клинику, подключать к системе. Мы встретимся там.
Его «мы» снова вернуло её к реальности. Она кивнула, сжимая в потных ладонях игрушку.
Его машина ждала недалеко. Он открыл ей дверь, помог сесть, положил их скромный багаж на заднее сиденье.
Поездка по берлинским улицам прошла в молчании. Кывылджим смотрела на мокрый асфальт, на строгие фасады зданий, на людей под разноцветными зонтами. Чужой город. Чужая страна.
О: Не волнуйся, — сказал Омер, не глядя на неё, сосредоточенно объезжая пробку. — Клиника одна из лучших в мире по детской нейрохирургии. Персонал знает, что делать. Её уже ждут.
Клиника оказалась современным комплексом, окружённым ухоженными газонами. Место дышало спокойствием и дорогой эффективностью.
Их уже ждали у служебного входа. Та же чёткая, быстрая процедура. Омер представил её как: «Доктор Кывылджим Арслан, сопровождающий врач из Турции». Ей вежливо кивали, но все взгляды и вопросы были к нему.
Эллу уже разместили в палате интенсивной терапии детского нейрохирургического отделения. Когда они вошли, Кывылджим едва сдержала вздох облегчения. Палата была светлой, оснащённой различным оборудованием, но в ней было и что-то человечное — рисунки на стенах, место для родственника у кровати. Элла уже была переодета в больничный халатик, спала, подключённая к мониторам. Рядом хлопотала медсестра.
Омер подошёл, ещё раз проверил всё лично, поговорил с дежурным врачом, обсудил график предоперационных исследований на завтра. Кывылджим стояла в стороне, чувствуя, как её профессиональная гордость борется с чувством ненужности. Она была здесь как сопровождающий, как формальность. Её знания, её опыт здесь не имели веса. Здесь был Омер.
Когда все распоряжения были отданы и персонал вышел, в палате наступила тишина, нарушаемая только тихим пиканием аппаратуры. Омер подошёл к Кывылджим. Он увидел её сжатые губы и потухший взгляд.
О: Прости, — сказал он тихо. — Здесь всё по-другому...
К: Я понимаю, — перебила она, не желая жаловаться. — Главное, что она здесь. В безопасности.
Он взял её руки. Они были ледяными.
О: Ты знаешь её историю лучше всех. Ты — её врач. И ты — её... — он запнулся, подбирая слово, — её опора. Моё мнение здесь имеет вес, но твои наблюдения будут бесценны.
Она кивнула, с трудом сглатывая ком в горле. Она так устала. Устала от дороги, от беспомощности, от этой колоссальной ответственности, висящей на них обоих.
О: А сейчас... — он выдохнул, и на его лице впервые за весь день появилось что-то, кроме сосредоточенности. Что-то похожее на смущение. — Сейчас нам нужно уйти. Метехан ждёт. Он... он очень хочет встретиться.
Реальность, от которой они отгородились медицинскими заботами, нахлынула с новой силой. Сын. Знакомство. Ещё один эмоциональный вихрь.
К: Сейчас? — голос ее был не громче шепота. — Я... я даже не знаю, как я выгляжу.
О: Ты выглядишь прекрасно, как человек, который только что пересёк пол-Европы, чтобы спасти ребёнка, — сказал он твёрдо, снова сжимая её руки. — И это — самое главное, что он должен увидеть. Поедем.
Оттягивать было бессмысленно. Она кивнула, бросив последний взгляд на спящую Эллу, и позволила ему вывести себя из палаты.
Тишина в машине была уже уставшая, почти измождённая. Кывылджим прислонилась к стеклу, наблюдая, как за окном мелькают кварталы. Её мысли были где-то далеко.
Омер, ведя машину одной рукой, другой набрал номер на бортовом телефоне. Звонок был на громкой связи, и в салоне раздались ровные гудки.
Кывылджим насторожилась, но не подала вида.
Трубку взяли почти сразу. Молодой, спокойный голос, отдалённо напоминающий голос Омера, но более лёгкий.
М: Отец? Всё в порядке? Вы уже в клинике?
О: Всё в порядке, сын. Эллу устроили. Мы уже выехали. Будем через двадцать минут. Ты... ты готов?
М: Конечно. Всё под контролем. Бадэ уже здесь, помогает с ужином.
Имя «Бадэ» прозвучало естественно, как часть домашнего обихода. Но Кывылджим, с её обострённой после разговора с отцом чуткостью, уловила в голосе Метехана что-то... смущённое? Или предупреждающее?
Омер, кажется, ничего не заметил.
О: Отлично. Скажи Бадэ, пожалуйста, чтобы не слишком усердствовала. Это будет очень простой, лёгкий ужин. Мы оба... очень устали.
М: Я передам. Но ты же знаешь Бадэ, — в голосе Метехана послышалась лёгкая усмешка. — Для неё «простой ужин» — это минимум три перемены блюд.
О: Постарайся её сдержать, — с лёгким вздохом сказал Омер. — До скорого.
М: До скорого. И... передай привет Кывылджим.
Связь прервалась. Омер выключил телефон и на секунду замолчал, сосредоточенно глядя на дорогу.
К: Бадэ? — тихо спросила Кывылджим, не в силах сдержать любопытство.
О: Да, — Омер кивнул, слегка сжав руль. — Помощница по дому. Живет у нас — убирает, готовит. Очень... старательная женщина. Ей около тридцати.
Он сказал это ровным, нейтральным тоном, каким говорят о удобном и полезном бытовом приборе. Но в его краткости, в этом «очень старательная» Кывылджим почуяла нечто большее. Женская интуиция, отточенная годами в мужском коллективе, щёлкнула, как точный диагноз.
К: Она давно работает у тебя?
О: Лет пять. После того как Метехан переехал, стало сложнее совмещать всё. Она была по рекомендации. Справляется отлично.
Он снова замолчал, и это молчание было красноречивее слов. Он не стал добавлять ничего лишнего, никаких деталей.
Она не стала допытываться. Но в её усталой голове сложился образ: молодая женщина,возможно турчанка, судя по имени, живущая в Берлине. Работающая в доме красивого, успешного, одинокого, как она думала, врача. Возможно тайно влюбленная. Омер, с его погружённостью в работу и эмоциональной сдержанностью, мог этого просто не замечать. Или предпочитал не замечать.
К: Метехан звучал... хорошо, — сменила она тему, чувствуя, как по телу разливается новая, глупая и неуместная ревность. Она отогнала её прочь. Сейчас не время.
О: Да, — лицо Омера на мгновение смягчилось. — Он волнуется. Для него это... важно.
Для неё это тоже было важно. Встреча с сыном, с этой частью Омера. А теперь ещё и эта Бадэ, с её «тремя переменами блюд». Усталость накатила с новой силой, смешанная с нервным ожиданием.
Она закрыла глаза, пытаясь собраться. Ей нужно было быть сильной. Для Эллы. Для Омера. Даже для этой встречи.
Дом оказался не огромным особняком, а современным, минималистичным таунхаусом в тихом районе. Когда они вошли, в прихожей пахло свежей выпечкой и каким-то цветочным ароматизатором.
Навстречу им сразу же вышел Метехан. В нем Кывылджим сразу увидела отражение Омера. Он был одет просто — чёрные джинсы и серая футболка. На его лице была сдержанная, но искренняя улыбка.
М: Отец. Добро пожаловать. — кивнул он отцу, а затем его взгляд перешёл на Кывылджим. В его глазах не было ни оценки, ни скрытого любопытства, только открытое, спокойное внимание. — Госпожа Кывылджим. Очень приятно. Я рад, что вы наконец-то здесь.
Он говорил чуть формально, но тепло. Кывылджим, чувствуя себя потрёпанной и замученной в своём сером спортивном костюме попыталась улыбнуться в ответ.
К: Пожалуйста, зови меня Кывылджим. И мне очень приятно, Метехан. Спасибо, что... встречаете нас.
В этот момент из кухни вышла она. Бадэ. Молодая женщина лет тридцати, как и предполагала Кывылджим, с аккуратно убранными тёмными волосами и большими глазами. На её лице расцвела яркая, почти дежурная улыбка, но глаза за долю секунды оценили Кывылджим с ног до головы.
Б: Добрый вечер, Омер бей! — её голос был чуть выше и громче, чем того требовала обстановка. Она обратилась сначала к Омеру, и в этом обращении была капля почтительности, смешанной с чем-то личным. Потом её взгляд упал на Кывылджим, и улыбка стала ещё шире, но не дотянула до глаз. — О, добро пожаловать! Какая длинная дорога! Вы, наверное, еле на ногах стоите. Я Бадэ.