Сильнее судьбы

Машина скорой влетела на территорию клиники с воем сирены, от которой у Омера закладывало уши. Он сидел впереди, рядом с водителем, и каждую секунду оборачивался назад, туда, где Кывылджим лежала на носилках, бледная, без сознания. С едва бьющимся сердцем, которое уже один раз удалось завести, после остановки.

О: Тормози! — закричал он, хотя машина уже остановилась.

Он выскочил первым, обежал машину, распахнул задние двери. Врачи уже вытаскивали носилки, и он рванул за ними.

В приёмном покое уже суетились. Кого-то звали, кто-то бежал с аппаратурой, кто-то кричал: «Готовьте операционную! Огнестрельное ранение, большая кровопотеря! Была остановка!»

Омер бежал рядом с носилками, держа Кывылджим за руку. Её пальцы были холодными, безжизненными.

О: Кывылджим, слышишь меня? Мы в больнице! Сейчас тебе помогут! Ты только держись!

Её ресницы дрогнули, но глаза не открылись. После чего раздался крик врача.

— БЫСТРЕЕ!!! МЫ ТЕРЯЕМ ЕЁ!!!

Их втолкнули в предоперационную. Здесь Омера остановили — рука медсестры легла ему на грудь.

— Омер бей дальше нельзя.

О: Я врач! Я пойду! — он рванул вперёд, но его схватили двое санитаров.

— Вы не можете! Вы не готовы! Идите в приёмную, ждите!

О: Пустите! — закричал он, вырываясь. — Я должен быть там! Я лучший хирург в этой чёртовой клинике! Я сам её буду оперировать!

Из дверей операционной вышел Ибрагим, один из хирургов клиники оставшийся на дежурстве — уже в стерильной форме, с маской на шее. Он подошёл к Омеру, положил руки ему на плечи.

И: Омер, посмотри на меня.

О: Я должен...

И: Ты не должен! — перебил Ибрагим жёстко. — Посмотри на свои руки. Они дрожат. Ты в крови, ты в истерике, ты не сможешь держать скальпель. Если ты войдёшь в операционную, ты её убьёшь. Ты это понимаешь?

Омер замер. Посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали — мелко, неконтролируемо, предательски.

О: Я не могу... я не могу просто сидеть...

И: Ты будешь сидеть, — твёрдо сказал Ибрагим. — Я сделаю операцию. Я не подведу, обещаю. А ты будешь ждать. Это твоя работа сейчас. Понял?

Омер смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы. Слёзы отчаяния, бессилия, страха.

О: Спаси её, — прошептал он. — Пожалуйста, спаси её.

И: Спасу, — пообещал Ибрагим. — А ты иди, умойся. И молись.

Он развернулся и скрылся за дверями операционной. Санитары отошли, поняв, что он уже не рванёт.

Красная лампа над дверью горела, как кровавое предупреждение. Омер опустился на жёсткий пластиковый стул, руки безвольно упали на колени. Он смотрел на свои ладони — на них ещё была её кровь. Кровь Кывылджим.

«Мы её теряем».

Фраза билась в висках, как молот, заглушая все остальные мысли. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать её, но она возвращалась снова и снова.

Он сжал голову руками, вцепившись в волосы. Перед глазами стояла картина: её падающее тело, алое пятно на платье, её глаза, полные боли и страха. И этот шепот: «Омер... больно».

Он не знал, сколько просидел так — минуту, час, вечность. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке пикали мониторы. Весь мир сузился до одной-единственной фразы, которая жгла изнутри.

«Мы её теряем».

О: Нет, — прошептал он в пустоту. — Нет, не потеряем. Я не отдам. Слышишь, Кывылджим? Я не отдам.

Вдалеке раздались быстрые шаги, Омер даже не поднял голову. К нему подбежал Метехан, запыхавшись, бледный.

М: Папа! Где она? Что с ней?

О: В операционной, — голос его звучал глухо. — Ибрагим оперирует.

М: Ты как?

О: Я никак, — он посмотрел на свои руки. — Я даже не могу держать скальпель. Руки трясутся.

Метехан взял его за руки, они тряслись и до сих пор были в ее крови.

М: Папа пошли умоешься! Ты весь в крови.

О: Я не могу... Не могу, — он повторял это как мантру, — не могу... Я должен быть здесь...

Ишил стояла у окна, глядя на редкие огни за окном. На лице — привычное холодное выражение. Последние дни она ждала. Ждала новостей, ждала момента, когда сможет нанести следующий удар.

Телефон зазвонил резко, разрывая тишину. Она взглянула на экран — тот самый номер.

И: Да?

— Она в больнице, — голос на том конце был сухим, деловитым. — Выжила.

Ишил замерла. Пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели.

И: Что значит «выжила»? Вы уверены?

— Абсолютно. Пуля прошла навылет.

Тишина. Только тяжёлое дыхание Ишил нарушало её.

И: Как это произошло? — голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая ярость.

— Снайпер сработал, но в последний момент кто-то из гостей заслонил обзор. Пуля пошла не туда. Она ранена, но жива.

Ишил закрыла глаза. Она представила себе эту картину — Кывылджим, лежащая в луже крови, но живая. Живая.

И: Снайпера нашли?

— Нет. Он ушёл чисто. Но сейчас её охраняют. Подобраться сложно.

Ишил выдохнула, пытаясь успокоиться.

И: Хорошо. Значит, будем ждать. Они не вечно будут в больнице. Рано или поздно она выйдет. И вернется в Стамбул.

— Приказы?

И: Следить. Докладывать обо всём.

Она сбросила звонок и швырнула телефон на стол. Несколько секунд стояла неподвижно, потом резко развернулась и со всей силы ударила кулаком по стене.

И: Чёрт! — закричала она. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Боль в руке отрезвила. Она прислонилась к стене, тяжело дыша.

И: Ты везучая, Кывылджим Арслан, — прошептала она. — Очень везучая. Но везение когда-нибудь кончается.

Она достала новую сигарету, закурила, глядя в темноту. В её голове уже созревал новый план.

И: В следующий раз я не промахнусь, — пообещала она пустоте. — В следующий раз ты умрёшь.

Красная лампа горела невыносимо долго. Каждая минута превращалась в вечность. Омер сидел на том же жёстком пластиковом стуле, вцепившись руками в колени, и смотрел на дверь, за которой решалась судьба Кывылджим. Метехан сидел рядом, не отпуская его руки, и тихо молилась — впервые за много лет.

М: папа, — позвал он тихо. — Хочешь воды?

О: Нет.

М: Может, кофе?

О: Нет.

Он не мог ни пить, ни есть, ни думать. Только смотреть на эту проклятую лампу и считать секунды.

Прошёл час. Два. Омер не замечал ничего.

Наконец, через три с половиной часа, красная лампа погасла.

Омер вскочил, едва не упав. Сердце бешено заколотилось. Дверь открылась, и вышел Ибрагим— уставший, мокрый от пота, но с улыбкой на лице.

И: Всё позади, — сказал он, снимая маску. — Пуля прошла навылет, не задев жизненно важных артерий. Кровопотеря большая, но мы её восполнили. Сейчас её переводят в палату.

О: Можно к ней? — выдохнул Омер.

И: Можно. Но один. Она пока под седацией. Но ты можешь посидеть с ней.

Омер рванул к двери, но Ибрагим остановил его за плечо.

И: Омер. Она будет жить.

Он не помнил, как нёсся по коридорам, как нашёл палату, как вошёл. Кывылджим лежала на кровати, бледная, с капельницей в вене, с повязкой на плече. Она была похожа на спящую принцессу из страшной сказки.

Омер опустился на стул рядом, взял её руку в свою. Пальцы были холодными, но живыми. Он прижался губами к её ладони и замер.

О: Я здесь милая, — прошептал он. — Я рядом. Ты только возвращайся.

Бадэ не спала всю ночь. Она металась по своей маленькой комнатке, то садясь на кровать, то вскакивая и начиная кружить по кругу. Телефон лежал на столе — чёрный, безмолвный, как и вчера вечером. Она набирала тот номер снова и снова. Сначала абонент был недоступен. Потом вообще перестал отвечать.

Б: Что я наделала, — шептала она, сжимая голову руками. — Что я наделала...

В окно уже пробивался серый утренний свет, когда в прихожей хлопнула дверь. Бадэ вздрогнула, прислушалась. Шаги. Тяжёлые, усталые. Она выглянула в коридор.

Омер стоял у вешалки, снимая пальто. Он был бледен, под глазами залегли тени, одежда помята и в пятнах — вчерашняя кровь. Он не заметил Бадэ, направился к лестнице, чтобы подняться в спальню и переодеться.

Б: Омер бей, — окликнула она.

Он остановился, обернулся. Взгляд его был пустым, отсутствующим.

О: Бадэ? Вы не спите?

Б: Я... я не могла уснуть, — она вышла в коридор, нервно теребя край халата. — Как... как Кывылджим ханым?

Омер поморщился, будто от боли.

О: Стабильна. Врачи говорят, будет жить. Я на минуту, переодеться и назад.

Он уже хотел идти, но Бадэ шагнула вперёд.

Б: Омер бей, мне нужно вам кое-что сказать про Кывылджим.

Он остановился, нахмурившись.

О: Что именно?

Бадэ сжала руки, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Б: Я... я нашла в интернете статью. Про её бывшего мужа. Он сидит в тюрьме за махинации. Крупные. И я подумала... вдруг это как-то связано с тем, что случилось? Вдруг ему кто-то мстит?

Омер слушал, и его лицо постепенно менялось. Усталость сменялась чем-то другим — холодным, опасным.

О: Вы копались в её прошлом? Зачем?

Б: Я не копалась! — испугалась Бадэ. — Случайно увидела! И потом... мне даже звонили.

О: Звонили? — голос Омера стал жёстким. — Кто?

Б: Не знаю, какой-то мужчина. Спрашивал про Кывылджим ханым. Про её привычки, про то, где она бывает... Я ничего не сказала! — быстро добавила она. — Я просто испугалась и положила трубку.

Омер сделал шаг к ней. Он не кричал, но в его спокойствии чувствовалась такая угроза, что Бадэ отступила к стене.

О: Вам звонил неизвестный, спрашивал про мою женщину, и вы решили, что сейчас самое время рассказать мне об этом? Вы понимаете, что её могли убить? Что её чуть не убили вчера?

Б: Я не знала! — голос её дрожал. — Я думала, это просто... просто любопытство...

О: Любопытство? — Омер усмехнулся, но усмешка была страшной. — Вы хотя бы представляете, в какой она сейчас опасности? И вы молчали?

Бадэ вжалась в стену, чувствуя, как по спине бежит холодок. Она не сказала главного — что именно она передала адрес ресторана. Что именно из-за неё Кывылджим сейчас в больнице. Язык прилип к гортани.

Б: Я... я не думала... — прошептала она.

О: Вы не думали, — повторил Омер. — Как всегда. Идите к себе, Бадэ. И не выходите, пока я не вернусь. Нам придётся серьёзно поговорить с полицией.

Он развернулся и пошёл наверх. Бадэ осталась в коридоре, дрожащая, бледная, сжимая побелевшими пальцами край халата. Она чуть не рассказала. Чуть не призналась. Но страх оказался сильнее.

Омер зашел в ванную, включил душ и встал под ледяную воду, даже не раздевшись сначала. Холод обжигал, приводил в чувство, смывал кровь — её кровь. Он стоял под струями, сжимая кулаки, и позволял воде уносить часть этого кошмара.

Несколько минут спустя он вышел, переодетый в чистую одежду — тёмные джинсы, чёрная водолазка, сверху лёгкая куртка. Волосы ещё были влажными, но лицо уже не выражало ни боли, ни отчаяния. Только холодная, собранная решимость.

Он спустился вниз. Бадэ стояла в прихожей, бледная, с расширенными глазами.

Б: Омер бей... Я... я могу чем-то помочь? Может, собрать вещи, приготовить...

О: Можете, — он надевал куртку, даже не глядя на неё. — Сейчас мы едем в полицию.

Бадэ замерла.

Б: В полицию? Но... зачем?

О: Затем, что кто-то стрелял в Кывылджим. И этот кто-то, — он наконец посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у Бадэ подкосились колени, — возможно, связан с тем звонком, который вам недавно поступал. Вы поедете и расскажете всё, что знаете.

Б: Я... я уже всё рассказала...

О: Вы рассказали не всё, — перебил он ледяным тоном. — Вы сказали, что звонили, но не сказали, что передали им информацию. Так?

Зная о её неприязни к Кывылджим, Омер решил пойти на хитрость.

Б: Я... я не знала, что они... я думала, это просто...

О: Значит вы передали им информацию о Кывылджим?

Бадэ побелела.

Б: Я... я не думала...

О: Вы не думали, — отрезал он. — И из-за вашего «не думала» Кывылджим сейчас в реанимации. Так что собирайтесь. Мы едем в полицию, и вы расскажете им всё. Каждую деталь.

Он открыл дверь, не оборачиваясь.

О: Жду в машине. Пять минут.

Дверь захлопнулась. Бадэ осталась стоять в прихожей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она медленно опустилась на пол, закрыла лицо руками.

Б: Что я наделала, — прошептала она. — Боже, что я наделала...

Бадэ сидела на жёстком стуле в кабинете следователя, нервно теребя край куртки. Напротив неё расположился пожилой мужчина в форме с усталыми глазами. Омер стоял у двери, скрестив руки на груди, и слушал.

— Расскажите ещё раз, госпожа Бадэ, — спокойно сказал следователь. — Когда вам позвонили?

Б: Неделю назад, — голос её дрожал. — Мужчина. Спросил, работаю ли я в доме Омера Унала. Я сказала, что да. Он спросил про... про Кывылджим ханым. Про её привычки, где она бывает.

— И что вы ответили?

Бадэ опустила глаза.

Б: Я сказала, что они каждый день ездят в больницу, что собираются на день рождения клиники. Назвала ресторан. Я не знала, что они... что так будет...

— Вы понимаете, что ваши действия могли стоить жизни человеку? — голос следователя был жёстким.

Бадэ разрыдалась. Но это были не просто слёзы страха. В них прорывалось что-то ещё — многолетняя обида, боль, унижение.

Б: Я не знала! — выкрикнула она. — Я думала, это просто любопытство! Кто-то из её поклонников или... Я не думала, что так будет!

Она всхлипнула, вытерла слёзы дрожащей рукой и вдруг заговорила, глядя куда-то в сторону, будто забыв, где находится:

Б: Я столько лет работала на него. Столько лет. Я знала каждую его привычку. Какой он любит кофе, какую еду предпочитает, как складывать его рубашки, чтобы они не мялись. Я заботилась о нём, когда ему было всё равно. Я была рядом. Всегда.

Она повернулась к Омеру, и в её глазах горела такая боль, что следователь нахмурился.

Б: А она приехала, и всё забрала. Одним днём. Без борьбы, без усилий. Вы привезли её, и всё, что я строила годами, рухнуло.

О: Бадэ, — тихо сказал Омер, но она не слушала.

Б: Я ненавидела её, — голос её звенел. — С первого дня. За то, что она заняла место, которое я считала своим. За то, что вы смотрели на неё так, как никогда не смотрели на меня. За то, что она дышала вашим воздухом, спала в вашей постели.

Следователь открыл рот, чтобы остановить её, но она уже не могла замолчать.

Б: И когда мне позвонили, я подумала: пусть убирается. Пусть исчезнет. Я не знала, что они будут стрелять. Но теперь... — она посмотрела на Омера, и в глазах её не было раскаяния. — Теперь мне её не жаль. Совсем не жаль. Пусть мучается. Пусть страдает. Может, хоть тогда вы поймёте, что она не стоила того, чтобы из-за неё всё это...

О: Хватит, — голос Омера был тихим, но в нём звенела такая сталь, что Бадэ замолчала на полуслове.

Он сделал шаг к ней, и она вжалась в стул, но он не тронул её. Только смотрел — долго, тяжело, и в этом взгляде было всё: и боль, и ярость, и презрение.

О: Вы служили мне? — переспросил он. — Вы заботились? Вы делали это для меня или для себя? Для своей мечты, которая никогда не была реальной?

Бадэ молчала, прижимая руки к груди.

О: Вы ненавидели её за то, что она пришла. А я благодарен судьбе, что она пришла. Потому что она — единственная, кто сделал меня счастливым. И если с ней что-то случится, — его голос дрогнул, — я никогда не прощу себе, что держал вас в своём доме.

Он отвернулся и вышел из кабинета, даже не взглянув на неё.

Бадэ осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Следователь покачал головой, что-то записал в протокол.

— Номер, с которого звонили? — спросил следователь.

Б: Он был скрыт. Я не видела.

Следователь вздохнул, сделал пометки в протоколе.

— Пока вы свободны, но не покидайте город. Вы понадобитесь, если появятся новые вопросы.

Она вышла в коридор, шатаясь. Её никто не ждал. Ей некуда было идти. Она стояла посреди пустого коридора и чувствовала, как рушится последняя опора.

Б: Мне её не жаль, — прошептала она в пустоту. Но теперь в её голосе не было уверенности. Только пустота.

Солнце заливало палату мягким светом, отражаясь от белых стен и создавая ощущение тепла и покоя. Элла сидела на кровати, обложенная подушками, и сосредоточенно рисовала что-то в своём альбоме. Рядом, на тумбочке, стоял стакан с соком и лежал тот самый зайка. Девочка выглядела хорошо — щёки порозовели, глаза блестели, и даже повязка на голове уже не казалась такой пугающей.

Дверь приоткрылась, и в палату вошли Омер и Метехан. Омер выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но при виде Эллы его лицо смягчилось.

Э: Дядя Омер! — Элла отбросила альбом и протянула руки. — Мете!

Омер подошёл, обнял её. Метехан присел на край кровати, взъерошил ей волосы свободной рукой.

М: Привет, малышка. Как ты себя чувствуешь?

Э: Хорошо! — Элла улыбнулась. — Мне уже можно вставать, но врачи говорят, надо ещё немного полежать. А где сестра Кывылджим?

Омер и Метехан переглянулись. Этот вопрос они ждали и боялись.

О: Кывылджим... — начал Омер, подбирая слова. — она... она немного приболела, солнышко. Ей нужно отдохнуть.

Элла нахмурилась, её брови сошлись на переносице.

Э: Приболела? Сильно? Она придёт сегодня?

М: Не сегодня, — мягко сказал Метехан. — Но она очень хочет тебя увидеть. И очень скучает.

Э: А почему она заболела? — Элла не унималась. В её глазах появилась тревога. — Она простудилась? Ей нужно лекарство?

О: Она просто устала, — Омер взял её маленькую ручку в свою. — Ты же знаешь, как она за тебя переживала. Всё время здесь сидела, бегала, готовила. Вот организм и сказал: «Эй, Кывылджим, пора отдохнуть».

Элла задумалась, переваривая информацию. Потом её лицо просветлело.

Э: Как я?

М: Совершенно верно! — Метехан улыбнулся. — Вы теперь с ней в одной команде — обе поправляетесь.

Э: А когда она придёт?

О: Скоро, — пообещал Омер. — Может быть, завтра или послезавтра. Как только почувствует себя лучше. А пока... хочешь, мы порисуем с тобой?

Элла кивнула, но в её глазах всё ещё пряталась тревога. Она взяла свой альбом и протянула Омеру.

Э: Смотри, я нарисовала нашу семью. Это ты, это я, это Мете, а это моя сестра Кывылджим. Но у неё почему-то грустное лицо.

Омер посмотрел на рисунок. Маленькая фигурка с длинными волосами действительно стояла чуть в стороне и смотрела вниз. У него защемило сердце.

О: Знаешь, — сказал он тихо, — может быть, она грустная потому, что скучает по тебе. Но когда она поправится и придёт, ты сможешь нарисовать её снова. Счастливую.

Э: Хорошо, — серьёзно кивнула Элла. — Я нарисую её самую счастливую.

Они провели с ней ещё час — рисовали, читали книжки, строили планы на то, как будут гулять все вместе, когда Кывылджим поправится. Элла смеялась, болтала без умолку, но время от времени бросала взгляд на дверь — ждала.

Когда пришло время уходить, она вдруг крепко вцепилась в руку Омера.

Э: Дядя Омер, ты скажешь сестре Кывылджим, что я её очень жду?

О: Скажу, — пообещал он. — Обязательно скажу.

Э: И что я её люблю.

О: И это скажу.

Элла отпустила его руку и взяла зайку.

Э: Зайка тоже будет ждать.

Омер и Метехан вышли из палаты. В коридоре они остановились, прислонившись к стене.

М: Тяжело ей врать, — тихо сказал Метехан.

О: А правду сказать ещё тяжелее, — ответил Омер. — Она не поймёт. Испугается. Лучше пока так.

М: А Кывылджим как?

О: Без изменений. Врачи говорят, стабильна. Но когда очнётся — никто не знает.

Они пошли по коридору, оставив за спиной палату, где маленькая девочка ждала свою сестру Кывылджим. Ждала и не знала, что она борется за жизнь в нескольких этажах выше.

Ближе к вечеру, Омер сидел у кровати Кывылджим, не выпуская её руки из своей. Прошло уже много часов с тех пор, как её перевели в палату. Он не спал, не ел, только смотрел на её бледное лицо и ждал. За окном давно стемнело, в палате горел мягкий приглушённый свет, мониторы ровно пищали, отслеживая пульс и давление.

Метехан звонил, спрашивал, как дела. Ибрагим заходил, проверял показатели и обнадёживающе кивал. Но Омер никого не замечал. Он ждал только одного — чтобы она открыла глаза.

И вот, когда за окном уже совсем стемнело, её ресницы дрогнули.

Омер подался вперёд, затаив дыхание. Веки Кывылджим затрепетали, приподнялись — и на него посмотрели мутные, ещё не понимающие глаза.

О: Кывылджим? — голос его сорвался. — Кывылджим, ты меня слышишь?

Она моргнула. Несколько раз. Взгляд медленно фокусировался на его лице.

К: Омер? — прошептала она едва слышно. Губы пересохли, голос хрипел.

О: Я здесь, — он прижался губами к её руке. — Я здесь, любимая. Ты в больнице. Тебя ранили, но всё позади.

Она попыталась улыбнуться, но вышла только слабая гримаса.

К: Помню... выстрел...

Она пошевелилась и поморщилась от боли.

К: Плечо...

О: Пуля прошла навылет. Кость не задета, но мышцы сильно повреждены. Потребуется время, чтобы восстановиться. Но ты поправишься, обещаю.

Кывылджим смотрела на него, и в её глазах тоже стояли слёзы.

К: Я так испугалась, — прошептала она. — Когда упала, подумала, что больше тебя не увижу.

О: Глупая, — он погладил её по щеке. — Куда ты от меня денешься? Я бы тебя и с того света достал.

К: Верю, — улыбнулась она.

Она хотела ещё что-то сказать, но силы оставили её. Глаза снова начали слипаться.

О: Спи, — тихо сказал Омер. — Я рядом. Я никуда не уйду.

К: Обещаешь?

О: Обещаю.

Она закрыла глаза, и через минуту дыхание стало ровным — она снова провалилась в сон, но теперь это был здоровый, восстанавливающий сон. Омер остался сидеть, держа её за руку, и смотрел на неё с такой любовью, что, казалось, стены должны были засветиться.

В палату тихо заглянула медсестра, увидела их, улыбнулась и так же тихо вышла, не мешая. За окном зажигались огни вечернего Берлина, а в маленькой палате царил мир.

Омер сидел на том же стуле, где провёл уже много часов. Кывылджим спала — её дыхание было ровным, спокойным, лицо расслабленным. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца. В палате горел только приглушённый ночник, создавая уютный полумрак.

Омер смотрел на неё и думал о том, как же хрупка жизнь. Как всего несколько дней назад они смеялись, выбирая платье, спорили, шутили. А теперь она лежит здесь, борясь за жизнь.

Воспоминание нахлынуло внезапно — яркое, тёплое, почти осязаемое.

К: Ну, давайте посмотрим, что там, — Кывылджим открыла коробку и достала первое платье — длинное, изумрудно-зелёное, с открытой спиной.

Метехан присвистнул.

М: Вау. Это для кинофестиваля или для больничного банкета?

К: Для банкета, — улыбнулась Кывылджим. — Ну как?

Она приложила платье к себе. Омер нахмурился.

О: Спина открыта. Холодно будет.

М: Пап, ты как дедушка, — закатил глаза Метехан. — Кывылджим, иди примерь, а мы тут будем судить.

Кывылджим скрылась в спальне и через пару минут вышла в зелёном платье. Оно сидело идеально, подчёркивая фигуру, но открытая спина действительно выглядела смело.

К: Ну? — она покрутилась.

О: Красиво, — признал Омер. — Но холодно. И все мужики будут пялиться.

М: Пап, ты невыносим, — фыркнул Метехан. — Кывылджим, не слушай его. Идём дальше.

Следующим было платье цвета фуксии — яркое, смелое, с асимметричным подолом. Кывылджим вышла в нём, и Метехан зааплодировал.

М: Вот это да! Ты как звезда!

О: Слишком ярко, — тут же сказал Омер. — Будешь как светофор.

М: Папа!

О: Что? Я своё мнение говорю.

Кывылджим рассмеялась, глядя на эту перепалку.

К: Может, вы сами выберете, а я просто постою красивая?

М: Отличная идея, — согласился Метехан. — Пап, давай следующее.

Третье платье было насыщенного синего цвета, атлас, с одним открытым плечом и разрезом до бедра. Никаких излишеств, только безупречный крой и дорогая ткань. Когда Кывылджим вышла в нём, в гостиной повисла тишина.

Омер смотрел на неё, и его лицо медленно менялось. Исчезла критика, исчезло ворчание. Осталось только восхищение.

О: Вот это, — сказал он тихо, но твёрдо.

М: Согласен, — выдохнул Метехан. — Это просто... вау.

Кывылджим покрутилась перед зеркалом. Платье действительно было потрясающим — элегантным, но с изюминкой.

К: Нравится?

О: Очень, — Омер подошёл, обнял её со спины, глядя на их отражение. — Ты в нём выглядишь... как мечта.

М: Даже слишком, — добавил Метехан. — Пап, тебе придётся всех от неё отгонять.

О: Справлюсь, — усмехнулся Омер, целуя Кывылджим в плечо.

К: Значит, берём?

— Берём, — в один голос ответили они.

Кывылджим рассмеялась, чувствуя себя самой счастливой. Два её любимых мужчины выбрали для неё платье. И это было только начало.

Он моргнул, возвращаясь в реальность. Кывылджим спала, бледная, с капельницей в руке. И вдруг Омер почувствовал, как по щеке скатилась слеза.

Он не плакал много лет. Но сейчас, глядя на эту женщину, которая стала для него всем, он не мог сдержаться.

Она могла умереть. Эта мысль прожигала сознание, не давала покоя. Если бы пуля прошла на сантиметр левее, если бы врачи не успели, если бы...

Он сжал её руку, прижался губами к пальцам.

О: Только живи, — прошептал он. — Пожалуйста, просто живи. Я без тебя не смогу.

Кывылджим вздохнула во сне, чуть повернула голову, но не проснулась. Омер вытер слезу и заставил себя улыбнуться. Она выкарабкается. Она сильная. Она обязательно выкарабкается.

Утро следующего дня.

Омер снова стоял у двери в палату Эллы, сжимая в руках пакет с её любимыми зефирками. Сердце колотилось где-то в горле. Сегодня утром Кывылджим снова пришла в себя, но была слабой, бледной, что врачи запретили любые посещения, кроме него самого. Она успела только прошептать: «Элла... как она?» и снова провалилась в сон.

А теперь ему нужно было идти к девочке. И врать снова.

Он открыл дверь и вошёл. Элла сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. Зайка лежал рядом, забытый. Она даже не обернулась на звук шагов.

О: Элла? — позвал Омер мягко. — Привет, солнышко. Я принёс твои любимые зефирки.

Девочка медленно повернула голову. Её глаза были красными, опухшими — она плакала. И в них не было той радости, с которой она встречала его раньше. Только боль и вопрос.

Э: Где сестра Кывылджим? — спросила она тихо, но так, что у Омера оборвалось сердце.

О: Я же говорил, она заболела, ей нужно...

Э: Ты врёшь! — вдруг выкрикнула Элла, и в голосе её зазвенели слёзы. — Я знаю! Она меня бросила! Как та, первая мама! Все бросают!

Омер замер. Пакет с зефирками выпал из рук.

О: Элла, нет, что ты... солнышко, она тебя любит, она...

Э: А почему её нет? — закричала девочка. — Почему она не приходит? Я уже взрослая! Я всё понимаю! Она не хочет меня видеть!

Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Омер подошёл, сел на кровать, притянул её к себе. Она сначала дёрнулась, пытаясь вырваться, но потом прижалась, уткнувшись лицом ему в грудь.

О: Элла, послушай меня, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кывылджим тебя не бросила. Она никогда тебя не бросит. Она очень-очень тебя любит. Просто... просто она правда заболела. Сильно заболела. И сейчас она в больнице.

Элла замерла, подняла на него мокрые глаза.

Э: В больнице? Как я?

О: Как ты, — кивнул Омер. — Ей делают уколы и лекарства дают, чтобы она поправилась. И она очень хочет к тебе. Больше всего на свете.

Э: А почему ты сразу не сказал?

О: Потому что не хотел, чтобы ты волновалась. Глупо, да?

Элла шмыгнула носом, но кивнула.

Э: Глупо. Я же не маленькая.

О: Знаю, — он улыбнулся сквозь слёзы. — Ты уже большая. Прости меня.

Она помолчала, потом спросила тихо:

Э: А она поправится?

О: Обязательно. Она сильная, как ты. А когда поправится, мы все вместе поедем домой. И будем есть зефирки и смотреть мультики. Хорошо?

Элла кивнула, вытирая слёзы рукавом пижамы.

Э: Хорошо. А можно я ей рисунок нарисую? Передашь?

О: Конечно, можно. Она очень обрадуется.

Элла слезла с кровати, достала альбом и карандаши. Омер смотрел, как она сосредоточенно выводит линии, и чувствовал, как отпускает напряжение. Врать было тяжело. Но правда была бы ещё тяжелее. Хотя бы сейчас.

Э: Дядя Омер , — позвала Элла, не отрываясь от рисунка.

О: Да?

Э: А ты скажешь сестре Кывылджим, что я на неё не сержусь?

О: Скажу.

Э: И что я её очень жду.

О: Скажу. Обязательно скажу.

Он сидел и смотрел, как его маленькая девочка рисует для своей Кывылджим. А где-то на верхнем этаже, в палате, она боролась за жизнь. И он верил, что всё будет хорошо. Потому что не могло быть иначе.

Несколько дней Омер провел в больнице. Кывылджим приходила в себя на пару часов и засыпала назад, Эллу к ней все еще не пускали. Однажды вечером Омер сидел у кровати Кывылджим, держа её за руку, когда зазвонил телефон. Медсестра из детского отделения.

— Омер бей, вам лучше прийти. Элла снова плачет, и мы не можем её успокоить.

Он вздохнул, поцеловал Кывылджим в лоб и быстро пошёл вниз.

В палате Эллы горел только ночник. Девочка сидела на кровати, поджав колени к груди, и плакала — тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в зайку. Увидев Омера, она подняла голову, и у него сердце разорвалось: лицо её было мокрым от слёз, глаза красные, губы дрожали.

Э: Дядя Омер... — всхлипнула она. — Я хочу к сестре Кывылджим. Почему её нет? Почему она не приходит? Я хочу к ней!

Омер подошёл, сел на кровать, притянул её к себе.

О: Солнышко моё, ну что ты... я же говорил, она болеет...

Э: Я знаю! — выкрикнула она. — Но я хочу её увидеть! Просто увидеть! Я не буду мешать, я тихо-тихо постою! Пожалуйста!

Она снова разрыдалась, вцепившись в его рубашку. Омер смотрел на неё и чувствовал, как его собственная решимость тает. Врачи запретили. Кывылджим нужен покой. Но эта маленькая девочка, которая уже потеряла одну маму, сейчас теряла веру в то, что Кывылджим останется с ней.

О: Хорошо, — выдохнул он. — Одевайся. Только тихо.

Элла замерла, не веря.

Э: Правда?

О: Правда. Но обещай, что будешь вести себя тихо. Она спит. Мы только посмотрим на неё.

Э: Обещаю! — она уже спрыгивала с кровати, хватая халат и шапочку.

Они шли по пустому коридору. Элла держалась за руку Омера и старалась ступать как можно тише, хотя её маленькие тапочки всё равно шлёпали по линолеуму. В другой руке она сжимала зайку.

Омер приподнял её, когда они подошли к стеклянной двери.

О: Смотри.

Элла прижалась лицом к стеклу. Кывылджим лежала на кровати, бледная, с капельницами, укрытая одеялом. Она спала — глубоко, неподвижно, только грудь мерно вздымалась в такт дыханию.

Элла смотрела. Долго. Молча. По её щекам снова потекли слёзы, но она даже не всхлипывала.

Э: сестра Кывылджим, — прошептала она. — Я здесь. Я тебя люблю.

Омер держал её, чувствуя, как маленькое тело дрожит от сдерживаемых рыданий.

О: Видишь? Она жива. Она дышит. Просто спит.

Э: Она поправится?

О: Обязательно.

Элла помолчала, потом вдруг помахала рукой в окошко.

Э: Привет, сестра Кывылджим. Это я. Я пришла. Ты не думай, я не сержусь, что ты не приходишь. Ты спи. А когда проснёшься, мы будем вместе.

Омер сглотнул ком в горле.

О: Нам пора, солнышко.

Э: Ещё секундочку, — попросила она.

Он кивнул. Элла смотрела на Кывылджим, и в её глазах было столько любви, что, казалось, она могла бы разбудить её одной этой любовью. Но Кывылджим спала. Спокойно, ровно.

Э: Всё, — наконец сказала Элла. — Я готова.

Омер опустил её на пол. Она взяла его за руку, и они пошли обратно. Но на этот раз Элла не плакала. Она улыбалась.

Э: Она поправится, — сказала она уверенно. — Я теперь знаю.

О: Откуда?

Э: Потому что я ей пообещала, что мы будем вместе. А я никогда не вру.

Омер сжал её маленькую руку.

О: Мы будем вместе, — подтвердил он. — Всегда.