На острие конька (16+)

Дни продолжают тянуться вязко и глухо, как будто кто-то убрал у мира звук и оставил только тусклую картинку. 

Однако время, как ни странно, всё равно шло вперёд. 

Гипс чуть полегчал, отёк ушёл, врачи говорили «динамика неплохая», но Киара всё ещё ощущала, будто находится в какой-то трещине между «до» и «после».

Её жизнь теперь делилась на простые, почти механические блоки вроде сна, витаминов,  школьные задания, звонки с психотерапевтом и душ с обмотанной пластиковым пакетом ногой.

Bсё это с одной и той же тягучей мыслью в голове.

Я больше не та.

Психолог приходила по вторникам и пятницам. Её звали доктор Эмма Пател. Невысокая женщина с мягкими глазами цвета тёплого чая и аккуратным пучком. Она никогда не говорила слов «травма» или «спорт» громко, но каждый раз аккуратно подводила разговор к тому, что болит.

— Как ты сегодня? — тихо спрашивала она, устраиваясь в кресле напротив кровати, где сидела Киара.

— Нормально, — ответ почти автоматический. — Уже не так больно.

— Телу или тебе?

Киара ненавидела этот вопрос.

Он цеплял что-то слишком глубоко.

— Телу, — наконец говорила она. — А... внутри... пусто.

Доктор Пател кивала, ничего не исправляя, ничего не обесценивая.

— Пустота тоже чувство, — отметила она. — Иногда это способ не чувствовать боль сразу. Ты слишком много потеряла за очень короткое время. Это нормально не успевать за чувствами.

Они говорили о том, как Киара тренировалась льду, о том, как странно смотреть тренировки Академии Хартманн в соцсетях, видеть, как всё продолжается без неё, похожая музыка, те же связки, только другая девочка выполняет выход на середину, другая стоит под светом прожекторов.

Они говорили о том, что такое «ценность», если убрать медали, рейтинги и протоколы.

Иногда Киара слушала, иногда просто кивала, а иногда молчала так долго, что казалось, что в комнате уже нет воздуха. 

Эмма Пател не торопила. 

Она просто слушала.

Чуть больше чем через два месяца после перелома врач наконец разрешил пробовать гулять с костылями.

Костыли стояли у стены, как немые обвинения. Киара всё ещё не любила на них смотреть.

Они казались чем-то чужим, не из её жизни.

Это не мои вещи. Моё это коньки, лезвия и лёд. 

А не алюминиевые палки с резиновыми наконечниками.

В тот день мама вошла в комнату с осторожной улыбкой.

— Доктор сказал, можно потихоньку пробовать гулять, — мягко напомнила она. — Пойдём пройдёмся вокруг дома.

Киара взглянула на костыли. Внутри всё сжалось.

— Я не инвалид, — вырвалось резко. — Мне... они не нужны.

— Они нужны, чтобы ты встала на ноги, — спокойно ответила мама. — Не чтобы сказать, что ты слабая, а чтобы помочь тебе снова стать сильной.

Молчание растянулось.

Потом Киара медленно спустила ноги с кровати. 

Нога тяжёлая, неприятная, все еще чужая. 

Мама подняла костыли, подала ей один, затем второй.

Руки Киары дрожали. Пальцы сжали холодный металл.

Я же фигуристка. Я прыгаю тройные и четверные. Я падаю и встаю.

Почему сейчас... так страшно просто подняться с кровати?

Она вдохнула глубже.

— Давай по стене, — предложила мама. — Я придержу.

Поднять корпус оказалось труднее, чем при приземлении с тройного лутца. 

Ноги дрожали, руки чуть не соскальзывали, но в какой-то момент тело всё же поверило, что может стоять. 

Хоть и не на льду. Хоть и на одной ноге и с двумя чужими подпорками.

Первый шаг дался тяжело и был громким. 

Металл костылей скрипнул.

— Молодец, — тихо сказала мама, глаза блестели. — Это уже победа.

Киара хотела сказать, но прикусила губу.

Какая это победа, если я как будто в чужом теле?

Она сделала ещё шаг, затем ещё один.

От кровати до стола. От стола до двери.

Ночью, когда дом затихал, к ней возвращались воспоминания. 

Не просто отдельные картинки, а целые сцены, почти как повтор трансляций, только без комментаторов.

Она была совсем крошечной, четыре года, розовая вязаная шапка с помпоном, который подпрыгивал при каждом движении. Киара стояла у самого края маленького манчестерского катка, вцепившись в папину ладонь. Лёд казался ей бесконечным и живым, чуть мутным, исчерченным следами чужих коньков. Бортики были обшарпаны, лампы под потолком гудели, но для неё это было не старое здание, это было волшебство.

Папа наклонился, мягко подтолкнув её вперёд, и рядом появилась другая рука, такая уверенная, тёплая. 

Высокая женщина в спортивной куртке с логотипом Crystal Skating Academy опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с девочкой. На бейджике аккуратными буквами значилось имя: Frida Wilson.

— Сможешь сама? — спросила она спокойно, без нажима, будто предлагала не испытание, а приключение.

Киара кивнула так серьёзно, словно ей доверили нечто очень важное. Она отпустила папину руку.

Первый шаг был неловким. Конёк дрогнул. Лёд уехал из-под ног. Потом был ещё один шаг и короткое, неуверенное скольжение. 

Мир вдруг накренился, и Киара села прямо на лёд, удивлённо моргнув, а потом рассмеялась. 

Громко, заразительно, от чистой радости.

Фрида тут же оказалась рядом, подняла её легко, будто это было самым естественным движением в мире.

— Ты создана для льда, малыш, — сказала она тихо, но уверенно. — Ты не боишься падать, а это половина пути.

Спустя годы, лёжа в комнате с гипсом на ноге, Киара возвращалась к этим словам снова и снова. 

Они отзывались в груди почти физической болью.

А если теперь я боюсь?

А если лёд больше не сказка, а высота, с которой можно только сорваться?

***

Папа заходит в комнату дочери.

Он садится на край кровати, чуть смущённо, по-мужски неуклюжий в попытках говорить про чувства.

Киара закрывает ноутбук и поднимает взгляд на отца.

— Я тут подумал... — начал он, почесав затылок. — Мы с Лилой возвращаемся в Манчестер, не хочешь поехать с нами? 

Киара на мгновение замирает.

Затем смотрит папе в глаза, взглядом, в котором было столько усталости, что он невольно сжал кулак на колене.

— Да, — тихо призналась она. — Я... иногда закрываю глаза и вижу свой первый каток. Я бы хотела сходить к Фриде Уилсон.

Пауза повисла, но не тяжёлая, как будто они оба одновременно осознали что-то важное.

— Хочешь съездить туда? — осторожно спрашивает. — Посмотреть на каток? Прошло же уже почти два года  с переезда. 

Киара сглотнула.

Её долгое «нет» миру, тренировкам, людям столкнулось с очень тихим «да» внутри.

— Хочу, — сказала она наконец. — Я... хочу её видеть и... лёд тоже.

Папа выдохнул, словно с плеч упала часть того невидимого груза, что он носил последнее время.

— Тогда договорились. Я напишу ей, а мама поможет тебе собраться. — кивнул он.

Тем же вечером они уже были в Манчестере.

Киара села в машину рядом с Лилой, мама с папой впереди, костыли в багажнике. Теперь без них никуда. Обычно папа с Лилой приезжают на поезде, так намного быстрее и удобнее, но для удобства Киары, папа сел за руль маминой машины и они отправились в путь длиной в четыре часа езды. 

Всю дорогу Киара смотрела в окно, она редко реагировала на сестру, сидящую рядом.

Лила очень расстраивалась, что сестра с ней больше не играет и не разговаривает как раньше, но ничего с этим поделать не могла. Родители успокаивали ее, обещая, что это временно и когда Киара будет себя чувствовать лучше, то они будут общаться так, как раньше.

С каждой милей приближения к Манчестеру внутри поднималась странная смесь облегчения и страха.

А если всё уже не так? 

А если Фрида будет смотреть на меня как на чужую?

Папа, словно читая мысли, обернулся.

— Как бы там ни было, — сказал он мягко, — это всё равно часть тебя. Это не отнять. Никогда.

Академия «Crystal  Skating Academy» очень изменилась с первых лет, когда Киара там тренировалась. Она расширилась, каток стал больше и спортивные залы более современные. Киара успела позаниматься в обновленной академии всего три года до того, как покинула ее и переехала в Лондон.

Невысокое здание, знакомый логотип, те же стеклянные двери с чуть поцарапанной ручкой. Ощущение было таким, словно прошлое стояло и ждало её всё это время.

Внутри пахло тем же самым льдом, менее стерильным, чем в Хартманн, но более «домашним». 

Смешивался запах шоколадного автоматного какао, чуть влажных перчаток, и резины от чехлов.

Киара опиралась на костыли, осматриваясь.

На стене вдоль коридора висели фото учеников, такие маленькие, с медалями, с кубками, и с цветами. Академия занимается более юными фигуристками, здесь не так много девочек, которые старше семнадцати лет.

Где-то она увидела свою фотографию, на вид ей лет девять, в голубом платье, с хвостом и с широкой улыбкой. На шее медаль за первое место на региональных соревнованиях.

Сердце кольнуло.

Я была вот такой. Маленькой. Без четверных. Без больших арен. Но... счастливой. 

Без размышлений, «Достаточно ли я хороша для мира?»

— Киара Далтон?

Голос позади был настолько знакомым, что по спине пробежал ток.

Она обернулась.

Фрида Уилсон почти не изменилась, всё те же внимательные карие глаза, волосы собраны в аккуратный хвост, чёрные спортивные брюки, мягкая толстовка с логотипом «Crystal Skating Academy».

Только в уголках глаз стало чуть больше морщинок от смеха и опыта.

Мгновение, полная тишина.

Потом Фрида сделала шаг вперёд и просто обняла её, крепко, по-настоящему.

— Ты выросла, — выдохнула она. — И стала... той самой Киарой Далтон. 

Киара тихо рассмеялась, впервые за много дней этот смех был живым.

— Я... очень скучала, — призналась она, чувствуя, что глаза предательски щиплет.

— Я тоже, — честно ответила Фрида. — Пойдём. Посидим в кабинете. Потом, если захочешь, выйдем на трибуну посмотреть лёд.

Папа с мамой кивнули Фриде Уилсон и направились в столовую, оставив их наедине. 

Её кабинет был всё таким же, деревянный стол, стеллаж с папками и пара кресел. На подоконнике стоит маленький кактус, который, кажется, пережил уже целую жизнь. На стене несколько дипломов, старые фотографии, образцы костюмов.

И одна фотография, от которой у Киары едва ли не перехватило дыхание.

Она в чёрном платье новой академии, в Братиславе, с поднятой рукой и блеском льда позади. 

Профессиональный кадр, где она выглядела... почти взрослой.

— Это... — Киара шагнула ближе, опираясь на костыли. — Это с Гран-при. Вы... смотрели?

— Конечно, смотрела, — мягко улыбнулась Фрида. — И кричала на экран, когда ты делала тройной лутц в каскаде. Соседи, думаю, до сих пор помнят.

Киара хмыкнула.

— Почему вы её повесили? — спросила она тихо. — Здесь... столько других учеников...я же больше не с вами...

— Потому что ты тоже часть этой истории, — ответила Фрида. — Даже если сейчас тренируешься в другом месте. Ты выросла здесь и я... очень горжусь этим.

Они присели в кресла. Фрида налила им по кружке горячего чая.

Пауза была не неловкой, просто наполненной словами, которые ещё не нашли форму.

— Можно спросить... — наконец начала Киара, глядя на пар над кружкой. — В тот день... после Блэкпулa... соревнований... когда вы сказали, что мне стоит попробовать в «Хартманн». Вы... почему... зачем отправили меня? Вы не обиделись? На себя? На меня? Вы же отдаёте меня кому-то другому? Я тогда думала, что предаю вас.

Фрида усмехнулась, не радостно, но тепло.

— Я знала, что ты когда-нибудь спросишь об этом...Я дала тебе всё, что могла, — спокойно начала Фрида. — Всё, что знала, чему научилась, но я видела, как ты растёшь быстрее, чем эта академия может тебе предложить. Ты уже тогда обгоняла не только своих сверстников, но и... возможности этого места. А Академия Хартманн это совсем другой уровень. Другие специалисты, другие ресурсы, другое количество льда, хореографии и методов. Если бы я держала тебя здесь только из-за страха, что ты уйдёшь... вот это было бы предательством. По отношению к тебе. 

Она сделала глоток чая, взглянула прямо в глаза Киаре.

— Это не значит, что я перестала быть твоим тренером в сердце. Просто... эстафета перешла дальше и ты доказала своими победами, что это было правильное решение . Одни твои гран-при, Братислава, Ричмонд, Ванкувер... Я смотрела все твои старты за последний год и каждый раз чувствовала, что всё было не зря. Я не отпустила, а... позволила тебе взлететь выше.

Глаза Киары защипало сильнее. 

Голос прозвучал чуть хрипло.

— Но вот сейчас... после травмы... я думаю, а вдруг я уже бесполезна? Вдруг всё, что было  это был максимум? Вдруг я больше никогда не смогу так... кататься?

Фрида долго молча смотрела на неё. 

Потом медленно сняла с полки одну из рамок, поставила на стол. 

Там была она сама, лет двадцать назад, в ярко-синем платье на подиуме.

— Знаешь, когда это было? — спросила Фрида.

Киара повертела головой.

— Это был Чемпионат Европы перед Олимпиадой. Я была почти там. Одна программа до большой мечты и на произвольной программе... я сорвала тройной риттбергер. Неловко, неправильно, по-дурацки. Пошла на прыжок, выехала на прямой ноге, связки... — она щёлкнула пальцами. — И всё. Сезон закончен. Шанс потерян.

Киара затаила дыхание.

— Вы... сильно... — она не нашла подходящего слова. — Разбились?

— Я думала, что жизнь сломалась, — честно ответила Фрида. — Я месяц почти не выходила из комнаты.  Стрессовый перелом. Ненавидела телевизор, ледовые дворцы, музыку. Я говорила себе, раз я не олимпийская чемпионка, значит, я ничто. Знакомо?

Киара молча кивнула.

— А потом... — продолжила Фрида, — я как-то раз пришла на каток. Просто посидеть на трибуне. Посмотреть и увидела маленькую девочку, которая в третий раз подряд падала с простого тулупа, но каждый раз вставала и смеялась. Не плакала. Не сжималась от стыда. Смеялась. И тогда я поняла, что, возможно, моя мечта об Олимпиаде умерла, но... не умер лёд. Не умерло то, что я могу дать другим.

Она улыбнулась.

— Я не смогла восстановиться после травмы, не смогла собрать ни одного тройного прыжка. Для меня тогда мир просто разрушился... но Через три года я стала тренером. Я больше никогда не прыгнула свой лучший тройной, но я помогла нескольким девочкам сделать свои первые одинарные, а затем двойные, и тройные. И вот одна из них сейчас сидит передо мной, с переломом, но с уже несколько крупными международными победами и четверным лутцем и тулупом. И она думает, что в четырнадцать её жизнь закончена. Знакомо?

Это прозвучало не осуждающе, а мягко и иронично. 

Киара даже невольно фыркнула, смахнув выступившую слезу.

— Так что, — Фрида наклонилась вперёд, — слушай сюда. Травма это не приговор. Это... пауза. Жёсткая, неприятная, несправедливая, но пауза. Ты ещё не знаешь, кем будешь через десять лет, чемпионкой мира, страны, европы, олимпийской чемпионкой, тренером, хореографом, врачом, кто знает. Но я точно знаю одно, сейчас тебе нужно не решать, кто и что ты. Это жизнь. Всякое случается, тебе сейчас нужно... дать кости срастись и попробовать еще раз. 

— Но я... — голос дрогнул. — Я боюсь, что больше никогда не смогу кататься так, как в Ванкувере или...

Фрида посмотрела на неё внимательнее.

— А кто сказал, что нужно кататься «так же»? — мягко спросила она. — Ты будешь кататься по-другому. Может, глубже. Может, умнее. Может, чуть осторожнее, но это не хуже. Ты растешь, в любом случае. У тебя еще пубертат, может это даже правильное время, когда произошел перелом? Ты проходишь через травму и переходный возраст одновременно...  Это просто... другое. Ты, в любом случае, будешь кататься иначе. Детское катание и взрослое оно кардинально отличается друг от друга. 

Киара смотрит в пол, двигая здоровой ногой.

— Сейчас ты в точке, где либо сломаешься окончательно, либо станешь сильнее. У тебя уже есть опыт, ты не боишься падать. Ты боялась останавливаться. Вот сейчас ты и учишься это делать.— продолжила Фрида Уилсон.

Слова ложились не сразу, но точно. Как если бы кто-то наконец объяснял сложную программу элемент за элементом.

Они вышли на трибуну.

На льду занимались младшие группы, крохотные девочки выполняли «ёлочки», кто-то робко пробовал «лодочки», кто-то падал, и тут же поднимался.

Киара сидела, облокотившись на перила, костыли прислонены справа. 

Лёд казался ближе, чем за последние месяцы, но всё ещё недостижимым.

— Помнишь, как ты впервые сделала сальхов? — спросила Фрида, прищурившись.

— Вы тогда сказали, что я прыгнула, как маленький кенгуру, — усмехнулась Киара. — И подарили мне наклейку... вроде бабочки на ботинок.

— А ты гордо не снимала её две недели, — улыбнулась Фрида. — Вот и повесь сейчас себе в голове наклейку. «Я пережила перелом и не сошла с ума». Уже достижение.

Они сидели ещё долго, молча. 

Просто смотрели на лёд, на маленькие падения и маленькие победы.

В какой-то момент у Киары в телефоне всплыло уведомление, сообщение от Саймона Холдена.

«Как дела? Держитесь там. Передай Фриде привет. И, да, лёд тут тоже скучает по тебе.»

Киара улыбнулась уголком губ.

— Это от Саймона Холдена, — сказала она. — Он передаёт привет.

— Передай, что если он ещё раз перегрузит тебя четверными, я приеду и объясню ему пару вещей лично. Он может и хороший хореограф, может даже лучший в Англии, но за тебя я могу порвать.— фыркнула Фрида, но в глазах светилось тепло.

Папа, должно быть, рассказал тренерам, что они поехали в Манчестер.

Киара уже давно не отвечала на сообщения Саймона, Майкла или Луизы Хартманн. 

Киара еще на пару дней осталась в Манчестере, чтобы пройтись по своим любимым местам в городе, повидалась с Стефани, с подругой на катке, которая тоже сменила академию Фриды Уилсон. Рассказывала, как ей в новой школе фигурного катания и Киара с интересом слушала подругу.

Вскоре, когда Киара решила вернуться в Лондон, дорога уже ощущалась иначе.

Внутри всё ещё было много боли, страха и пустоты, но к ним добавилось ещё кое-что, ощущение, что она не одна в этой точке. 

Что кто-то уже проходил через похожее чувство «сломано навсегда»  и всё равно нашёл смысл на льду.

Дома, она впервые за долгое время сама дотянулась до костылей, не отворачиваясь.

Поднялась.

Сделала несколько шагов по комнате.

Каждый шаг отзывался лёгкой болью в ноге, но и чем-то другим. Новым.

Не восторгом, ещё нет. Но... движением куда-то...

На стене в её комнате висело несколько фотографий с пьедестала на Кубке Лондона, с Ричмонда, Ванкувера...

Она достала из сумки распечатанную фотографию, которую Фрида подарила ей при прощании. Это была одна из первых тренировок, ей всего четыре года, но уже такой блеск в глазах, даже если она держалась за бортик. 

Она приклеила её к стене рядом с самыми свежими кадрами. Она еще несколько секунд смотрела на себя малышку.

Прошлое и настоящее встретились в одной точке.

— Привет, маленькая, — тихо сказала она сама себе. — Давай попробуем ещё раз? Только... медленно.

Где-то внизу мама звала на ужин. 

В гостиной смеялась Лила, споря с папой из-за какой-то настольной игры.

Киара опустила взгляд на гипс. 

Потом на костыли.

Вдохнула.

И аккуратно, всё ещё неуверенно, но твёрдо пошла к двери.