Глава 22 - Чувство, что...
В коридоре клиники было душно, люди ожидающие свою очередь, запах дезинфекции, и шорох бумаг.
Киара сидела на узком стуле, притянув к груди и обхватив руками здоровую ногу, и смотрела на свою правую, неподвижную, плотную от белого гипса до колена.
Она знала, что должна радоваться, что наконец-то снимают гипс и можно будет снова ходить, но...
Вместо радости внутри было все еще пусто, как будто её заблаговременно выжгли, чтобы ничего лишнего не мешало «быть сильной».
— Киара Далтон? — медсестра выглянула в коридор.
Мама поднялась первой.
Киара осторожно взяла костыли, поднялась, чувствуя, как под мышками неприятно давит пластик, и вприпрыжку ковыляла в кабинет.
Врач, высокий мужчина с седыми висками приветливо улыбнулся.
— Ну что, чемпионка, — сказал он. — Пора освобождать ногу.
Слово «чемпионка» прозвучало странно.
Киара чуть дернулась, но промолчала.
Она легла на кушетку.
Машинка, которой распиливали гипс, ревела негромко, но вибрация отдавалась в кости. Пахло пылью и горячим пластом. Киара смотрела в потолок и старалась не думать о том, что под гипсом её нога, которую она раньше не замечала, а теперь боялась увидеть.
Наконец гипс разкрыли и сняли.
Правую ногу как будто вытащили из чужого тела. Бледная, похудевшая, кожа местами желтоватая.
Голень заметно тоньше левой, щиколотка припухшая, с синеватым оттенком.
Стопа казалась чужой, как будто её приложили к телу не той стороной.
— Осторожно, — сказал врач. — Не опускай сразу. Для начала просто лежим, шевелим пальцами.
Киара попыталась пошевелить пальцами.
— Вот так. Потихоньку.
Киара попыталась пошевелить пальцами.
Они будто не поняли команды.
Через несколько секунд один палец чуть дрогнул, потом второй.
Боль тянущая, жгучая прошла по подошве.
Она стиснула зубы.
— Нормально, — проговорил врач спокойно. — Мышцы не работали два месяца. Связки зажили, кость срослась хорошо, но ты потеряла тонус и подвижность. Всё вернём. Со временем.
Со временем.
Это было самое страшное.
Мама сидела сбоку, крепко держась за сумку. Глаза блестели, но она старательно улыбалась дочери.
— Ты молодец. Ты справилась.
Киара кивнула. На лице ни радости, ни облегчения, только ровная маска.
Когда доктор помог ей опустить ноги с кушетки, правая нога повисла странно лёгкой и тяжёлой одновременно.
Стопа отозвалась резкой болью, будто кто-то вывернул её внутрь.
— Попробуй встать, опираясь на костыли. Ногу только носком, чуть-чуть. Без резких движений.
Каждое слово было как приговор.
Киара попыталась подняться.
Левая нога уверенно встала на пол, правая коснулась края ступни и мир чуть поплыл. Боль была не адской, но такой непривычной, что захотелось снова попросить гипс назад, только бы не чувствовать это.
Она выдохнула и выпрямилась.
— Умница, — сказал доктор. — Не торопись. Мы начнём с физиотерапии и ЛФК. Никаких прыжков, никаких ударных нагрузок. Ходьба, растяжка, стабилизация. Всё остальное потом.
«Потом» снова кольнуло.
Первые дни дома после снятия гипса не были похожи на «свободу».
Утром звучал будильник, который раньше звонил в шесть, теперь молчал дольше.
Киара просыпалась сама то от тупой боли в стопе, то от тревоги, которая приходила ниоткуда.
Потолок спальни уже казался слишком знакомым.
На прикроватном столике стоит бутылка воды и тетрадь с упражнениями.
Первые задания были унизительно простыми.
«Пошевелить пальцами 20 раз».
«Круговые движения стопой, не отрывая пятку от пола».
«Аккуратно перенести вес тела с одной ноги на другую, держась за стул».
Каждое такое движение давалось тяжелее, чем когда-то аксель.
Она садилась на край кровати, ноги свешены. Левая сильная, живая. Правая будто забыла, как быть частью тела.
Киара брала руками правую ступню, делала круговые движения и считала.
— Раз, два, три...
Боль появилась не сразу, а как промокшая бумага, сперва легкая, потом размокшая до сердцевины.
Иногда она задерживала дыхание, пока мышцы дергались, как чужие.
— Всё в порядке? — заглядывала мама в комнату с чашкой чая в руках. — Давай сделаем перерыв?
— Нормально, — отвечала Киара. — Так надо.
Она не хотела признавать, что устала от собственной ноги.
Каждый день мама возила её на физиотерапию и лечебную гимнастику.
Кабинет был светлый, с большими окнами. Запах мазей словно уже впитался в мозг.
Физиотерапевтом была маленькая женщина с крепкими руками по имени Сара.
— Начнём с простого, — говорила она, — учим ногу снова доверять полу.
Они стояли у шведской стенки.
Киара держалась руками за перекладину, ступни на полу.
Левая уверенно, правая чуть впереди, на носке.
— Перенеси вес совсем чуть-чуть. Представь, что земля безопасная. — cпрашивает Сара.
Первое микродвижение казалось прыжком с обрыва.
Стопа вздрогнула. Щиколотка отозвалась.
Где-то в глубине памяти щёлкнуло.
Падение с прыжка, лед, как бетон.
— Спокойно, — говорила Сара. — Ты не на льду. Ты в зале. Здесь нельзя упасть, я рядом.
Иногда Киара верила.
Иногда нет.
Иногда, когда боль поднималась до горла, хотелось бросить всё и снова лечь под одеяло, где не нужно быть «сильной» или «перспективной».
Но она продолжала.
Не потому, что хотела, а потому, что не могла не продолжать.
Привычка бороться была сильнее желания остановиться.
***
С психотерапевтом они продолжали общаться два раза в неделю, то по видеосвязи, то в кабинетах клиники. Теперь у Киары был повод выбраться из четырех стен ее комнаты.
— Как прошла неделя? — спрашивала она спокойно, когда Киара устраивалась в кресле, поправляя капюшон худи.
— Нормально, — тихо отвечала Киара.
Это слово стало для неё универсальной бронёй.
Доктор не спорила, не говорила «нет, на самом деле».
Она просто задавала другие вопросы:
— Во сколько ты проснулась?
— Было ли что-то, что тебя обрадовало?
— О чём ты думала, когда встала на ногу впервые без костылей ?
На этом вопросе Киара задумалась .
— О том, что... теперь... нет оправдания, — произнесла она наконец. — Пока был гипс... у меня была причина не быть на льду. Сейчас... все будут ждать, что я вернусь. А я... не знаю, вернусь ли.
Эти слова она не говорила ни маме, ни папе, даже себе.
Сказать их вслух было страшнее, чем делать прыжки на катке c десятью другими фигуристами.
— То есть, — мягко переспросила Эмма Пател, — пока была травма, ты как будто имела право быть не идеальной? А теперь кажется, что снова нужно быть той самой «невозмутимой, сильной и идеальной Киарой Далтон»?
Киара посмотрела в сторону, губы дрогнули.
— Наверное, да.
Эмма кивнула.
— А кто вообще решил, что ты должна быть идеальной?
Ответ повис в воздухе.
Киара могла бы сказать, что все вокруг от нее это ожидают, но внутри всплыло только одно лицо... её собственное в зеркале катка, когда она смотрела и думала:
Ты должна ещё, ты всё ещё недостаточно хороша.
Она опустила взгляд.
— Я сама, — прозвучало почти шёпотом.
— Тогда, — спокойно сказала Амелия, — в этой истории есть хорошая новость и плохая. Плохая то, что ты сама на себя давишь. А хорошая, что ты единственная, кто может немного это давление ослабить. Не сразу. Потихоньку.
Киара не ответила, но где-то очень глубоко затратило маленькое, упрямое зерно:
А что, если правда можно быть не идеальной и все равно... не потерять себя?
***
Мама всегда была рядом. Папа с Лилой продолжали приезжать каждые выходные.
Мама отвозили её на процедуры, забирала, готовила чай, клала плед на ноги, чтобы они не мёрзли. Лила забиралась к ней на кровать с блокнотом, рисовала комиксы про фигуристок-супергероинь.
— Может, — осторожно начинала мама за ужином, — мы в выходные съездим в академию? Просто... посмотришь. Не кататься. Просто посидеть на трибунах, посмотреть на лёд.
Киара ковырялась вилкой в тарелке.
— Нет. Не хочу.
— Тебе не обязательно... — начал папа, — заставлять себя. Просто как гости. Мы бы все вместе...
— Пап, — прерывала она мягко, но твёрдо. — Я не хочу... нет.
Она не могла объяснить им, что сам вид ворот Академии Хартманн сейчас пугал больше, чем боль в ноге.
Там была её «прошлая жизнь», та, в которой она прыгала четверные, выигрывала гран-при, была «надеждой» прежде всего, для себя. А тут она теперь передвигается с костылями, с неловкой походкой, с чужой ногой вместо своей.
Она боялась увидеть лёд и понять, что он теперь не её.
Учёба стала единственным местом, где всё было хоть немного понятно. Она делала домашние задания, решала задачи, писала эссе. Учителя выходили на связь по видеозвонку, задавали вопросы, спрашивали, как себя чувствует. Некоторые при виде гипса раньше вздыхали: «бедняжка», теперь смотрели на её робкую походку.
Контрольные она писала тоже по видео. Камера, лист, таймер, ровный голос учителя. Иногда, когда удавалось решить трудную задачу по математике или написать сочинение без исправлений, она ловила странное чувство, вот здесь я всё ещё могу быть хорошей.
Не идеальной, но достаточно хорошей.
***
Однажды днём, когда Киара смотрела фильм, мама постучала в дверь.
— Киара, — сказала она. — К тебе пришел тренер Саймон Холден.
Сердце у Киары чуть сжалось.
За всё время травмы Майкл, Луиза и Саймон писали сообщения: «как нога?», «держимся», «горжусь» и тд.
Она отвечала сухо, через раз. В последние недели она вообще перестала открывать сообщения. В социальных сетях она все так же отсутствовала.
— Пустить? — мягко спросила мама.
Киара задумалась на секунду.
Часть её хотела сказать «нет», но губы произнесли обратное.
— Да.
Через минуту в дверях появился Саймон Холден в тёмных джинсах, куртке, с чуть растрёпанными от ветра волосами.
В руках бумажный пакет.
— Привет, чемпионка, — сказал он негромко, заглядывая в комнату.— Я принёс яблоки и бананы. Я знаю, ты их любишь.
Слово «чемпионка» уже не ранило так, как на приёме у врача, но всё равно отозвалось чем-то пустым внутри.
Мама улыбнулась и приняла пакет.
— Я вас оставлю, — сказала она. — Сделаю чай.
Она тихо прикрыла дверь.
Комната вдруг стала тесной, кровать, стол, полки с книгами, стенд с медалями, рамки с фотографиями, все они свидетели того, кем она была.
Саймон огляделся, не навязчиво, но внимательно.
Его взгляд задержался на грамоте за Кубок Ричмонда, за фотографии с Братиславы, где Киара стоит на подиуме с золотой медалью. За фотографию с подиума на Гран-при.
На стене кадр из Ричмонда, она в финальной позе, руки к свету, лицо сияет.
— Ты повесила все фотографии с соревнований с приходом в академию Хартманн. — сказал Холден, кивая на одну из рамок.
— Мама добавила. — поправила Киара.
Саймон сел на край стула у стола, переплёл пальцы.
Несколько секунд молчал.
— Ты перестала отвечать на сообщения, — сказал он прямо, без упрёка, но и без обходных путей. — Я писал тебе и как тренер, и как человек. Ты просто... исчезла.
Киара посмотрела в окно. За стеклом текли мокрые облака над Лондоном.
— Мне нечего ответить, — наконец произнесла она. — Все пишут: «держись», «ты сильная», «ты вернёшься». Что отвечать? «Да, конечно»? Это было бы... неправдой.
— Ты имеешь право не знать, — сказал он. — Ты имеешь право бояться, злиться, молчать, но одна вещь... в спорте так не работает. Нельзя просто обрубить связь с тренерами. Мы часть твоей команды, даже если ты сейчас не на льду.
Слово «команда» снова кольнуло.
— А вы... — тихо спросила Киара, — всё ещё считаете меня... частью команды?
Он посмотрел на неё так, будто вопрос прозвучал на другом языке.
— Киара, — сказал он медленно. — Ты получила травму, а не вылетела с команды. Ты - спортсменка Академии Хартманн. Нашей группы. Моей и Луизы. Даже если сейчас ты сидишь на кровати, а не стоишь на льду.
Она сжала пальцы в одеяле.
— Луиза... — начала она и осеклась.
Саймон заметил.
— Вы с ней всё ещё внутри одной истории, — сказал он честно. — Она не всегда умеет показывать то, что чувствует. Она... сложный человек, но она смотрела твой прыжок в Ванкувере с таким лицом, будто кто-то вернул ей веру в спорт.
Он усмехнулся уголком губ.
— И да, она была в ярости, когда узнала, что ты получила перелом. На себя, на мир, на кости, на лёд... на всех сразу.
Киара смутно улыбнулась.
— Она на меня злится, — прошептала Киара. — Что я... подвела.
— Она злится, — спокойно ответил Саймон. — Но не потому, что ты упала. А потому, что как всегда пыталась показать, что всё под контролем. Не сказала, что нога болела раньше. Не попросила остановиться. Она не умеет с этим справляться, с теми, кто скрывает боль, потому что она сама такая же.
Киара опустила взгляд.
Саймон Холден чуть подался вперёд.
— Послушай, — сказал он мягче. — Тебе сейчас не нужно решать, хочешь ли ты Олимпиаду или закончить в четырнадцать. Тебе нужно решить одну вещь, ты вообще хочешь когда-нибудь снова выйти на лёд... для себя? Не для судей, не для нас, не для титула. Просто...еще раз почувствовать лед под коньками?
Вопрос повис в воздухе.
Она долго молчала.
Слышно было, как на кухне мама наливает чай, как где-то внизу сосед хлопнул дверью.
— Я... не знаю, — честно сказала Киара. — Иногда да. Очень. Иногда представляю, как снова прыгаю, катаюсь. А иногда... — она сжала пальцы так сильно, что побелели костяшки, — мне кажется, что если я увижу лёд, меня просто... разорвёт. Я не выдержу.
Он кивнул.
Не стал говорить «ты выдержишь», просто принял.
— Это нормально, — произнёс он. — Ты сейчас в середине пути. Не в начале и не в конце. Это самое неприятное место, когда уже нельзя вернуться назад, но ещё непонятно, что впереди.
Он оглядел комнату, вокруг медали, кубки, фотографии.
— Но знаешь, что я вижу, когда смотрю сюда? — он кивнул на стену. — Не только результаты. Я вижу девочку, которая с четырёх лет каталась в «Кристалле», потом рискнула сменить всё, переехать, смотреть, на какие жертвы идёт твоя семья, разделение не все семьи могут пережить, а у тебя такая поддержка, ещё новая школа, другая система тренировок и многое другое. Ты уже сделала сколько всего, что не все могут и такое совершить в свои четырнадцать.
Киара молчала, но плечи её чуть расслабились.
— Я... не знаю, каким будет возвращение, — продолжил он. — И не могу обещать, что всё будет как раньше. Возможно, будет хуже. Возможно, лучше. Все проходят через переходный возраст, изменения в теле, разные травмы, новые ощущениях в прыжках в движениях на льду, но две вещи я знаю точно. Первая, что ты не обязана сейчас отвечать «да» или «нет». Вторая, если ты решишь попробовать... ты не будешь одна.
Она сглотнула.
— А если... — голос зазвенел, — если я уже никогда не буду такой же, как до травмы?
Саймон чуть улыбнулся, печально, но тепло.
— И слава Богу, — сказал он. — Потому что та Киара, которая прыгала четверные, но не умела сказать «мне больно», рано или поздно всё равно бы сломалась. А та, которая учится ходить заново, признаётся, что ей тяжело, и всё равно делает упражнения... гораздо страшнее для соперников.
Это прозвучало почти как шутка, но в нём была правда.
Она посмотрела на него уже не совсем холодно.
— А... тренировки? — тихо спросила она. — Вы... ждёте меня?
— Мы ждём тебя не в следующий понедельник, — честно ответил он. — А тогда, когда врач скажет «можно». Когда физио скажет «готовы к нагрузке». И когда ты сама скажешь «я хочу попробовать». И да, у нас уже есть план, как тебя аккуратно вернуть, шаг за шагом. Без четверных. Без гонки. Просто лед, скольжение и музыка. Ты не единственная, кто восстанавливается после травмы, не первая и не последняя, но остановиться перед первой неудаче... так себе. Спортсмены так не поступают.
Слово «скольжение» вдруг обожгло ностальгией.
Спортсмены так не поступают.
Не прыжки. Не оценки. Просто... ощущение льда под лезвием.
В комнату заглянула мама.
— Можно? — спросила она с подносом. — Я принесла чай и печенье.
— Еще как, — улыбнулся Саймон ей уже теплее. — Нам всем нужен чай.
Мама поставила чашки на стол, бросила короткий взгляд на дочь, глаза чуть блестят, плечи не такие напряжённые. Она почти незаметно выдохнула.
— Я в гостиной, — сказала мама. — Если что зови.
Киара ей кивнула и дверь закрылась.
Саймон взял чашку, сделал глоток.
— И ещё, — добавил он уже спокойнее, с лёгкой улыбкой. — Ты имеешь полное право не отвечать на каждое сообщение, но хотя бы иногда пиши «Я жива». Иначе твой тренер начинает седеть быстрее, чем должен.
Киара невольно хмыкнула, звук, который уже давно не звучал в этой комнате.
— Хорошо. Буду писать «Я жива».
— Договорились.
Саймон Холден оставался у них ещё минут сорок, они говорили о школе, о погоде и о книге, которую она читает.
Когда он уходил, Киара проводила его до двери, опираясь на костыль.
— Киара, — сказал Холден уже в коридоре, — Однажды ты вернёшься в Академию. В свой день, в своё время и я буду тебя там ждать. Всегда.
Он надел куртку, открыл дверь.
— А до тех пор... — добавил он, — Мы работаем с тем, что есть. Нога, голова, сердце. Всё по очереди.
Она смотрела, как он уходит в серый Лондонский день.
В груди чуть дрогнуло, не боль, не страх. Что-то вроде крошечной надежды, слабо, но упрямо.
Она вернулась в комнату и села на кровать.
Посмотрела на свою правую ногу, тонкую, слабую, с рубцом от сдавленного гипсом места.
Осторожно положила на неё ладонь.
— Ладно, — прошептала она почти неслышно. — Давай ещё раз.
И открыла тетрадь с упражнениями.