Мелодия забытых крыльев

В гостиной было тепло и шумно. Новые фамильяры разместились кто где — сокол занял подоконник, белый тигр растянулся у ног Мисаль, занимая полкомнаты, олень с хрустальными рогами стоял за спиной Чжичжоу, время от времени наклоняя голову, чтобы она могла потрогать его рога. Лебедь устроился на спинке дивана рядом с Хёнми, периодически пытаясь клюнуть её в макушку. Цербер растянулся у ног Хаён, три его головы положили друг на друга и дружно сопели. Рарог кружил под потолком, оставляя за собой огненные спирали, которые тут же гасли. Дельфин плавал в воздухе над диваном, пуская радужные пузыри. А бабочка порхала над плечом Чэхён, мерцая голубым светом.

— Ну как хоть назовёте их? — спросил Чан Бин, оглядывая это звериное царство.

Девочки переглянулись. Имена — это важно. Имена — это связь. Имя — это первый шаг к тому, чтобы стать настоящей семьёй.

Чжичжоу первой выпрямилась на диване, хлопнула в ладоши и чуть не сбила хрустальные рога Сияна.

— Я назову его Сиян! — сказала она гордо. — Что значит «утреннее солнце». Потому что он светится, как рассвет, и потому что с ним даже самые тёмные ночи становятся светлее.

Сиян наклонил голову и лизнул её в щёку. Чжичжоу рассмеялась, а её золотые глаза сверкнули в ответ.

— А я своего сокола назову Арес, — сказала Борим, и в её голосе послышалась та самая командирская нотка, которую все так хорошо знали. — В честь бога войны. Потому что он бесстрашный. Потому что он встал между мной и огнём.

Арес гордо расправил крылья и чирикнул — коротко, отрывисто, как боевой клич.

Мисаль задумалась дольше всех. Она смотрела на белого тигра, который лежал у её ног, положив огромную голову ей на колени, и гладила его между ушей.

— Зев, — наконец сказала она. — Я назову его Зев. В честь бога неба и грома. Потому что он появился из ниоткуда, как молния. И потому что он... он напоминает мне, что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет.

Тигр поднял голову и посмотрел на неё янтарными глазами. В них не было дикости — только спокойствие и преданность.

— Одиль, — сказала Хёнми, кивнув на лебедя, который всё ещё пытался клюнуть её в ухо. — Я назову его Одиль. Знаете, из «Лебединого озера» была чёрная лебедь по имени Одиллия. А у меня — белый, но с красными перьями. Мой собственный, кровавый лебедь.

Она произнесла это без горечи. Скорее с принятием. С тем самым принятием, которое приходит, когда перестаёшь бояться своей боли.

— Сайр, — Хаён погладила все три головы цербера сразу. — Значит «тайна» на древнем языке. Потому что он — тайна, которую я не хочу разгадывать до конца. И потому что у него три головы — три тайны.

Цербер заурчал тремя горлами, и звук получился таким низким и вибрирующим, что задребезжали стёкла в окнах.

— Вихрь, — сказала Аоки, и рарог на её плече довольно сверкнул крыльями. — Потому что он быстрый. Потому что он — огненный ветер. Потому что он ворвался в мою жизнь и перевернул её с ног на голову.

Вихрь чирикнул — огненным, искрящимся звуком — и взметнулся под потолок, оставляя за собой шлейф золотых искр.

— Риф, — Сонгён улыбнулась, глядя на дельфина, который пускал радужные пузыри прямо над её головой. — Потому что он — как коралловый риф. Там, где он появляется, расцветает жизнь. Даже если вокруг — пустота.

Дельфин радостно фыркнул и брызнул водой на Сонгён. Она засмеялась — впервые за долгое время искренне, звонко, по-настоящему.

Осталась только Чэхён.

Она сидела в углу дивана, поджав ноги, и смотрела на бабочку, которая порхала над её плечом. Маленькая, голубая, светящаяся. Такая хрупкая. Такая нежная.

— Психея, — тихо сказала Чэхён. — Я назову её Психея.

— В честь богини души? — спросил Чонин, сидящий рядом.

— В честь той, кто прошёл через ад и вернулась, — ответила Чэхён. — В честь той, кого любили, несмотря на всё. Несмотря на боль. Несмотря на тьму.

Бабочка села ей на палец, и Чэхён поднесла её к лицу.

— Ты — моя душа, — прошептала она. — Та, которую я потеряла. И которую нашла снова.

Психея засветилась ярче — мягким, тёплым, успокаивающим светом.

— Красивые имена, — сказал Бан Чан. — Сильные.

— Как и вы, — добавил Минхо, глядя на Мисаль.

Девочки улыбнулись. Парни — тоже. Даже новые фамильяры, кажется, улыбались — каждый по-своему. Арес чирикнул, Зев мурлыкнул (да, тигры умеют мурлыкать), Сиян склонил рога, Одиль расправил крылья, Сайр заурчал, Вихрь сверкнул, Риф пустил пузырь, а Психея засветилась голубым.

— Теперь вы — одна семья, — сказал Чонин. — Навсегда.

— Навсегда, — повторила Чэхён, и её голос не дрожал.

Она смотрела на бабочку, на Чонина, на подруг, на парней — и впервые за долгое время чувствовала, что всё будет хорошо.

Не сразу. Не легко. Но хорошо.

Потому что у неё теперь есть имя. И есть те, кто это имя произносит с любовью.