Мелодия забытых крыльев

Гостиная ведьм медленно наполнялась тишиной.

После исчезновения фамильяров прошло всего несколько часов, а казалось — вечность. Ведьмы сидели на диванах, прижавшись друг к другу, парни расположились рядом — кто на полу, кто на подлокотниках, кто просто стоял у стены, не решаясь нарушить хрупкое спокойствие.

Даже Чжичжоу не висела на потолке. Она сидела на коленях у Чан Бина (тот даже не сопротивлялся) и тупо смотрела в одну точку. Чан Бин гладил её по голове и тихо что-то бормотал — кажется, про то, что всё наладится.

— Может, поедим? — неуверенно предложил Феликс. — Я могу сбегать в столовую, принести что-нибудь...

— Не хочу, — отрезала Чэхён.

Она сидела в углу дивана, поджав ноги, и смотрела в пол. Её длинные чёрные косы с синим отливом свисали почти до самого пола. Обычно Чэхён была молчаливой, но сейчас в её молчании чувствовалось что-то неправильное. Какое-то напряжение, которое никто не замечал.

Кроме, может быть, Феликса. Он смотрел на неё с тревогой, но не решался подойти — Чэхён не любила, когда её жалели.

— Ну хоть чаю? — не унимался Феликс.

— Отстань, — буркнула Чэхён.

Феликс замолчал, обиженно надув губы. Чонин, сидевший рядом с Сынмином, толкнул его локтем:
— Не лезь, она сама заговорит, когда захочет.

— Я просто волнуюсь, — прошептал Феликс.

— Все волнуются, — ответил Чонин.

Прошло ещё несколько минут. Борим пыталась завести разговор о новых учителях, но тема не пошла. Минхо и Мисаль переговаривались шёпотом, Хан массировал онемевшие ноги Хаён (целитель сказал, что это полезно для восстановления), Хёнми сидела, положив голову на плечо Хёнджину, и смотрела в потолок.

И вдруг все заметили.

Чэхён встала.

Но не так, как встают обычно. Не плавно, не естественно. Она просто... поднялась. Как марионетка, которую дёрнули за нитки. Ноги прямые, руки по швам, взгляд остекленевший.

— Чэхён? — позвала её Аоки.

Чэхён не ответила. Она стояла посреди комнаты, и её лицо ничего не выражало. Пустота. Абсолютная, пугающая пустота.

— Чэхён! — позвала Борим громче, вставая с дивана.

Чэхён медленно повернула голову к Борим. Глаза смотрели, но не видели. Или видели что-то другое, что-то, что никто из них не мог разглядеть.

— Борим, — сказала она чужим голосом. Тихим, ровным, безжизненным. — А где мои краски?

Борим замерла. Что-то в этом голосе было неправильным. Слишком спокойным. Слишком пустым.

— В твоей комнате, — ответила она, стараясь говорить ровно.

— Хорошо, — ответила Чэхён и, развернувшись, направилась к лестнице.

Она шла странно. Не как Чэхён — всегда тихая, но пластичная, кошачья. Сейчас она двигалась как робот. Каждый шаг — одинаковый, руки не двигаются, голова чуть наклонена вперёд.

— Что с ней? — прошептал Чан Бин, когда Чэхён скрылась за дверью комнаты.

— Не знаю, — ответила Борим, и в её голосе слышалась тревога. — Но мне это не нравится.

— Может, пойти за ней? — предложил Феликс, уже поднимаясь.

— Нет, — остановила его Сонгён, и в её голосе прозвучало что-то странное. Что-то, похожее на знание. — Не сейчас. Дайте ей час.

— Час? — переспросил Минхо. — Зачем час?

— Увидите, — тихо ответила Сонгён, и её взгляд стал тяжёлым.

---

Час прошёл в напряжении.

Никто не ушёл из гостиной. Даже Хаён, которую Хан пытался уговорить вернуться в лечебницу ("Мне здесь нужнее, чем там"), осталась.

— Я чувствую, — сказала она тихо. — Что-то не так. Что-то с ней не так.

— С кем? — не понял Хан.

— С Чэхён.

Ровно через час Борим поднялась.

— Идём.

Они поднялись на второй этаж всей толпой. Восемь ведьм, восемь парней, Хаён в коляске. Дверь в комнату Чэхён была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни звука.

— Чэхён? — позвала Борим, толкая дверь.

И замерла.

Замерли все.

Комната Чэхён была... другой. Обычно там царил идеальный порядок — всё по полочкам, краски разложены по цветам, холсты аккуратно прислонены к стене. Сейчас же вещи были разбросаны, краски валялись на полу, а посреди комнаты стоял мольберт.

На мольберте была картина.

Хёнми.

В балетной пачке. Белая пачка, белые пуанты. Но пуанты были красными — из них текла кровь. Ноги Хёнми на картине были изрезаны, и из порезов сочилась алая краска. А над Хёнми, раскинув крылья, парил лебедь. Красный лебедь. Из его глаз тоже текла кровь, и под ним, у ног Хёнми, растекалось кровавое озеро.

Картина была безумной. И гениальной. И ужасающей одновременно.

— О боже... — прошептала Аоки.

— Что это? — выдохнул Хёнджин, сжимая руку Хёнми.

Хёнми молчала. Она смотрела на картину — на себя, танцующую в крови, — и не могла отвести взгляд.

А потом Чэхён повернулась.

Она сидела на полу перед мольбертом, скрестив ноги, и улыбалась. Её лицо было перепачкано красной краской — полосы на щеках, на лбу, даже в волосах. Но страшнее всего была улыбка. Безумная, широкая, неестественная. Глаза Чэхён — обычно тёмные, глубокие — сейчас блестели каким-то нездоровым, лихорадочным огнём.

— Нравится? — спросила она чужим голосом. Тем самым, что спрашивал про краски. — Я нарисовала её. Кровавого лебедя. Красиво, правда?

Никто не мог произнести ни слова.

— Знаете, — продолжила Чэхён, вставая и медленно идя к ним. — Я скучала. Очень скучала. Столько лет взаперти... в паутине... — она провела пальцем по щеке, оставляя красный след. — Но теперь я свободна. Паук ушёл. И я вышла.

— Чэхён... — начала Борим, но её голос пресёкся.

Чэхён подошла почти вплотную, заглянула в глаза Борим, и в её взгляде не было ничего, что напоминало бы ту тихую, задумчивую Чэхён, которую они знали.

— Я художник, — прошептала она. — А художники не любят, когда их запирают.

И вдруг — как выключили свет.

Улыбка исчезла. Глаза потухли, потом снова зажглись — но уже по-другому. Тепло, узнаваемо, по-человечески.

Чэхён моргнула, огляделась вокруг и вздрогнула.

— Что... что происходит? — её голос дрожал. Она провела пальцем по щеке и уставилась на красную краску. — Почему на моём лице краска?

Она повернула голову, увидела картину и отшатнулась, словно её ударили.

— Ч-что это? — прошептала она, прижимая руки к груди. — Это... это я нарисовала?

— Д-да, — выдавил Чан Бин, единственный, кто смог выдавить хоть слово.

— Нет! — резко сказала Сонгён, выступая вперёд. — Нет, что ты, солнышко! Просто... просто откуда-то появилась. Мы сами не знаем.

Чэхён смотрела на картину, и в её глазах нарастал ужас.

— Это я... это ведь я нарисовала... — бормотала она. — Я помню... я хотела рисовать... а потом... потом ничего не помню...

— Всё в порядке, — Сонгён подошла к ней и мягко взяла за плечи. — Всё хорошо, Чэхён. Ты просто устала. Давай, сядь.

Она подвела Чэхён к кровати, усадила. Чэхён села, но её взгляд всё ещё был прикован к картине.

— Уберите, — попросила она. — Пожалуйста. Я не хочу на неё смотреть.

— Уберём, — кивнула Сонгён и подошла к мольберту.

Она сняла картину, аккуратно поставила её лицом к стене, а потом незаметно, так, чтобы никто не видел — кроме Чонина, который случайно перехватил её взгляд, — достала из кармана маленький пузырёк и высыпала порошок в стакан с молоком, стоящий на столике у кровати.

Чонин нахмурился, но ничего не сказал.

— Выпей молока, — сказала Сонгён, подавая стакан Чэхён. — Тебе станет легче.

Чэхён послушно взяла стакан, сделала глоток, другой... и на третьем глотке её глаза закатились, и она безвольно откинулась на подушки.

— Чонин, — быстро сказала Сонгён. — Уложи её в кровать.

Чонин, не задавая лишних вопросов, подошёл, осторожно подхватил бесчувственную Чэхён на руки и уложил на подушки. Поправил одеяло, убрал волосы с лица.

— Что ты ей дала? — спросил Чан Бин, глядя на Сонгён.

— Снотворное, — ответила Сонгён. — Ей нужно поспать. И нам нужно поговорить.

— Внизу, — кивнула Борим. — Все вниз.

---

Они спустились в гостиную. Расселись кто где — на диванах, на полу, на подоконниках. Никто не произносил ни слова, пока Сонгён собиралась с мыслями.

— Что происходит, Сонгён? — наконец спросила Борим. — Что с Чэхён?

Сонгён глубоко вздохнула. Ворон Кроули, которого не было (он исчез вместе с остальными фамильярами), не сидел на её плече, и это делало её ещё более уязвимой.

— У Чэхён диссоциативное расстройство идентичности, — тихо сказала она.

В комнате повисла мёртвая тишина.

— Что это значит? — спросил Феликс, и его голос дрожал.

— Это значит, — Сонгён посмотрела на него, — что внутри неё живут две личности. Одна — Чэхён, которую мы знаем. Тихая, спокойная, задумчивая. А вторая... — она замолчала, подбирая слова. — Вторая — художница-психопатка. Она появляется, когда Чэхён рисует что-то очень эмоциональное. И тогда она может натворить ужасных вещей.

— Каких вещей? — спросил Минхо.

Сонгён отвела взгляд.

— Когда Чэхён было семь лет, её родители вернулись домой и увидели, как её старший брат лежит на полу с шестью ножевыми ранениями. А Чэхён сидела около мольберта с банкой... — она запнулась. — С банкой крови. Крови её брата. И этой кровью она рисовала его. Раненого. Она вся была в крови и улыбалась той самой улыбкой, которую мы только что видели.

— О боже... — выдохнула Аоки.

— Родители подумали, что она сошла с ума, — продолжила Сонгён. — Вызвали психиатрическую больницу и скорую. Брата увезли, а Чэхён отвезли в психушку. Но там она вела себя нормально — как обычная девочка. Родители ничего не понимали. Её отпустили, и они втроём поехали навестить брата в больницу. Впустили только родителей, и брат рассказал им правду.

— Какую правду? — спросил Чан Бин.

— Что у Чэхён диссоциативное расстройство. И что её нельзя останавливать, когда она рисует. Если её остановить — вторая личность вырвется наружу и станет только хуже. Ей нельзя говорить об этом, потому что если основная личность узнает, она сойдёт с ума. И тогда вторая личность выйдет навсегда.

— Поэтому брат прятал все её картины у себя в комнате? — догадался Хёнджин.

— Да. И запирал её, когда она рисовала. А после — убирал место. Чистил, стирал краску, закрашивал холсты. Он защищал её. Ценой себя.

— Что случилось потом? — тихо спросил Чонин.

Сонгён сглотнула.

— В один день брат и отец Чэхён вернулись домой и увидели, как мама Чэхён лежит на полу, раненая, с ужасом в глазах, и отползает от Чэхён. Чэхён стояла перед ней с ножом и улыбалась. И когда она занесла руку, чтобы ударить...

— Что? — прошептал Феликс, бледный как полотно.

— На её руку сел паучок, — сказала Сонгён. — Маленький, чёрный паучок. Чэхён замерла, глядя на него. Нож выпал из её руки, а паучок обмотал её запястье тонкой паутиной.

— Лилит... — выдохнула Мисаль.

— Да, — кивнула Сонгён. — Лилит. Отец и брат помогли матери, увели её, а к Чэхён пригласили мага. Маг сказал, что у Чэхён появилась связь с фамильяром — пауком. Но Чэхён тогда было девять лет, а фамильяров получают в десять. Раньше срока. И пока устанавливалась эта связь, Лилит заточила вторую личность Чэхён в свои паучьи сети.

— Поэтому вторая личность не появлялась столько лет, — поняла Борим.

— Да. Лилит держала её в плену. А теперь, когда Лилит исчезла... — Сонгён развела руками. — Вторая личность вырвалась на свободу.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая.

— И что теперь? — спросил Хан. — Она будет появляться всё чаще?

— Не знаю, — честно ответила Сонгён. — Никто не знает. Может, она успокоится сама. Может, найдёт новый якорь. А может... — она замолчала.

— Что может? — спросил Феликс, и его голос сорвался.

— Может, вторая личность победит, — тихо сказала Сонгён. — И Чэхён, которую мы знаем, исчезнет навсегда.

Феликс закрыл лицо руками.

— Этого не случится, — твёрдо сказал Чонин, и все уставились на него. — Мы не допустим.

— Чонин прав, — кивнула Борим. — Мы не допустим. Но что мы можем сделать?

Сонгён посмотрела на Чонина.

— Чонин, — сказала она. — Может, ты сможешь её успокоить. Ты ведь влюблён в неё.

Чонин покраснел до корней волос.

— Я... — начал он.

— Не отпирайся, — перебила его Чжичжоу, впервые за день проявляя хоть какую-то эмоцию. — Мы все видели, как ты на неё смотришь.

— Да, — подтвердила Аоки. — Как кот на сметану.

— Я не... — Чонин покраснел ещё сильнее.

— Не важно, — остановила его Борим. — Важно, что Чэхён тебе доверяет. Ты единственный, кого её вторая личность может послушаться.

— Почему я? — растерянно спросил Чонин.

— Потому что ты первый, кто увидел не её странности, а её саму, — ответила Сонгён. — Когда она впервые показала тебе свою комнату с пауками и мрачными картинами, ты не испугался. Ты сказал: «Красиво». Ты принял её такой, какая она есть. И её основная личность запомнила это. А значит, и вторая личность тоже запомнит.

Чонин молчал, переваривая услышанное.

— Что я должен делать? — наконец спросил он.

— Будь рядом, — сказала Сонгён. — Когда она проснётся, будь рядом. Если вторая личность выйдет снова — не пугайся, не кричи, не пытайся её остановить. Просто говори с ней. О чём угодно. О красках, о картинах, о драконах. Отвлеки её. Пока она не уйдёт сама.

— А если не уйдёт? — тихо спросил Чонин.

Сонгён посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда ты единственный, кто может привести её обратно.

Чонин кивнул, поднялся и направился к лестнице.

— Ты куда? — спросил его Чан Бин.

— К Чэхён, — ответил Чонин. — Она скоро проснётся. Я должен быть рядом.

Он поднялся на второй этаж и тихо зашёл в комнату Чэхён. Сегодня стул у её кровати и взял её за руку.

— Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду.

Чэхён спала, и её лицо было спокойным. Никакой безумной улыбки, никакой красной краски. Просто Чэхён. Просто девочка, которая слишком много пережила.

Чонин сжал её руку чуть крепче и закрыл глаза.

Он не знал, что делать. Не знал, как бороться с тем, что живёт внутри неё. Но он знал одно: он не позволит этой второй личности забрать её.

Ни за что.