Мелодия забытых крыльев

Солнце только начинало пробиваться сквозь тяжёлые шторы комнаты Чэхён, когда она открыла глаза.

Первое, что она почувствовала, — тепло. Кто-то держал её за руку. Крепко, но осторожно, словно боялся сломать.

Чэхён повернула голову и замерла.

Чонин спал, сидя на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Его голова была склонена набок, светлые волосы рассыпались по лицу, одна рука сжимала её ладонь, вторая безвольно свисала вниз. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тёмные круги, будто он не спал всю ночь.

— Чонин… — прошептала Чэхён, и её сердце пропустило удар.

Он не проснулся. Спал крепко, утомлённый переживаниями прошлого дня.

Чэхён смотрела на него и не могла отвести взгляд. Как он оказался здесь? Почему не ушёл? Почему держал её за руку, будто она была самым важным в его жизни?

Вчерашний день вспоминался с трудом. Она помнила, как сидела в гостиной, как чувствовала странную пустоту после исчезновения Лилит. А потом… потом провал. Темнота. И очнулась она уже в своей комнате, на кровати, с металлическим привкусом во рту.

— Снотворное, — догадалась она. — Кто-то дал мне снотворное.

Но кто? И зачем?

Она помнила картину. Ту самую — с Хёнми, с кровавым лебедем. Её бросило в дрожь при воспоминании. Кто мог нарисовать такое? И почему это оказалось в её комнате?

Чэхён не знала. И, честно говоря, сейчас ей было всё равно.

Потому что Чонин сжимал её руку, и это было важнее всех загадок мира.

Она долго смотрела на него. На его губы — чуть приоткрытые, такие мягкие на вид. На ресницы — длинные, пушистые, совсем как у девчонки. На щёки — такие круглые и по-детски невинные.

— Сумасшедший, — прошептала она. — Сидел здесь всю ночь.

Её сердце колотилось где-то в горле. Обычно Чэхён была тихой, застенчивой, она не умела делать первый шаг. Но сейчас, глядя на спящего Чонина, она вдруг почувствовала невероятную смелость.

Или глупость. Или то и другое вместе.

Она осторожно приподнялась на локтях, наклонилась к нему, задержала дыхание — и быстро, легко, почти невесомо чмокнула его в губы.

Один короткий миг. Тепло. Мягкость. И она уже отстраняется, красная как помидор, готовая отползти на край кровати и притвориться, что ничего не было.

Но не успела.

Чонин открыл глаза.

— Поцеловала и надумала сбежать? — спросил он хриплым со сна голосом, и в его глазах плясали чёртики.

Чэхён замерла. Сердце готово было выскочить из груди.

— Я… — начала она, не зная, что сказать.

Чонин не дал ей договорить. Он потянул её за руку, которую так и не отпустил, притянул обратно и поцеловал сам.

Нежно. Медленно. Так, чтобы она запомнила.

Чэхён не сопротивлялась. Её свободная рука сама собой поднялась и запуталась в его волосах. Глаза закрылись. В голове шумело, а сердце, кажется, перестало биться вообще.

Поцелуй длился всего несколько секунд — или целую вечность, Чэхён не могла сказать. Когда они отстранились, Чонин смотрел на неё с такой теплотой, что у неё перехватило дыхание.

— Ты… — прошептала она. — Ты не спал?

— Проснулся, когда ты наклонилась, — признался Чонин, и его щёки порозовели. — Думал, ты просто поправить одеяло хочешь. А ты…

— А я что? — спросила Чэхён, хотя прекрасно знала что.

— А ты меня поцеловала, — улыбнулся Чонин. — Впервые в жизни кто-то поцеловал меня первым.

— Это был плохой поцелуй, — пробормотала Чэхён, отводя взгляд. — Я не умею. Я никогда…

— Он был идеальным, — перебил её Чонин. — Потому что это был ты.

Чэхён почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не от грусти — от неожиданности. От того, что кто-то смотрит на неё так, будто она — целый мир.

— Чонин… — начала она.

— Тш-ш-ш, — он приложил палец к её губам. — Не надо ничего говорить. Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ты боишься. Что ты не веришь, что тебя можно любить. Что ты думаешь, будто ты странная и никому не нужна. — Он взял её лицо в ладони. — Но это неправда. Ты нужна. Мне. И я никуда не уйду. Даже если ты будешь меня прогонять.

— Я не буду прогонять, — тихо сказала Чэхён.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Чонин.

Он снова поцеловал её — коротко, в уголок губ, и откинулся на спинку стула, не отпуская её руки.

— Ты голодна? — спросил он. — Я могу принести завтрак.

— Не уходи, — попросила Чэхён. — Пожалуйста.

— Не уйду, — пообещал он.

Они сидели, держась за руки, и солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотистым светом.

Чэхён не знала, что вчера нарисовала картину, которую видела перед тем, как потерять сознание. Не знала, что внутри неё живёт другая — безумная, опасная. Не знала, что Лилит держала эту другую взаперти все эти годы.

Она не знала ничего.

Но она знала, что Чонин держит её за руку. И что она не хочет, чтобы это когда-нибудь прекратилось.

А где-то в глубине её сознания, в паутине, которую Лилит сплела много лет назад, вторая личность слушала и улыбалась.

— Интересно, — прошептала она в темноте. — Очень интересно.

Но Чэхён не слышала.

Она смотрела на Чонина и чувствовала себя впервые за долгое время… счастливой.

---

Внизу, в гостиной, остальные не спали всю ночь.

— Они там вдвоём, — нервничал Феликс, расхаживая по комнате. — С ней может проснуться та… ну, та личность. А он один.

— Чонин справится, — спокойно сказала Сонгён, хотя её голос чуть дрожал. — Он единственный, кто может.

— А если нет? — не унимался Феликс.

— Тогда мы будем рядом, — ответила Борим. — Мы все будем рядом.

В этот момент сверху раздался звук — скрип кровати, потом приглушённый смех.

— Кажется, всё в порядке, — улыбнулся Хан Джисон, сидящий в коляске Хаён (она настояла, что он должен отдохнуть, и поменялась с ним местами — он сидел в коляске, а она сидела на стуле рядом).

— Неужели? — Минхо приподнял бровь.

— Слышите? — Хаён прислушалась. — Они смеются.

И правда, сверху доносился тихий, счастливый смех. Смех Чэхён — той самой, которую они знали. Тихой, застенчивой, но живой.

— Сработало, — выдохнула Сонгён и впервые за долгое время улыбнулась. — Чонин, ты гений.

— Тише, — шикнула на неё Мисаль. — Не спугните.

Они замерли, прислушиваясь. А сверху продолжали раздаваться тихие голоса, шёпот, смех.

И всем стало немного теплее.

Потому что, возможно, не всё потеряно. Возможно, любовь действительно может спасти даже самую тёмную душу.

Даже если эта душа не знает, что она тёмная.