Мелодия забытых крыльев

Утро в общежитии ведьм началось с тишины. Не той спокойной, уютной тишины, когда все ещё спят, а той — напряжённой, когда воздух будто застыл в ожидании чего-то.

Мисаль проснулась раньше всех. Ей не спалось — мысли о Шэдоу, об исчезнувшей кошке, о том, что теперь она осталась без своего молчаливого стража, не давали покоя. Она решила проведать Чэхён — после вчерашнего все волновались за неё.

— Чэхён? — тихо позвала Мисаль, приоткрывая дверь в комнату подруги.

Чэхён спала, свернувшись калачиком под одеялом. Рядом, прямо на стуле, сидел Чонин — его голова была склонена, он спал, положив голову на край кровати и держа Чэхён за руку.

Мисаль улыбнулась, но улыбка застыла на её губах, когда взгляд упал на мольберт в углу комнаты.

На мольберте стоял холст.

Мисаль подошла ближе, и сердце её пропустило удар.

На картине была изображена она.

Мисаль стояла в центре холста, прикрывая рукой глубокую рану на боку. Кровь сочилась сквозь пальцы, но лицо её было суровым — в нём не было страха, только решимость. В другой руке она сжимала меч, лезвие которого было окрашено алым.

А поверх всей картины, словно нависая над ней, был изображён белый тигр. Огромный, с горящими глазами, с лапой, которой он наносил удар — той самой лапой, что оставила шрам на теле Мисаль.

Мисаль задрожала.

Воспоминания нахлынули с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она не заметила, как сжала край мольберта так, что побелели костяшки.

— Мисаль? — раздался сзади голос Сонгён. — Ты долго не возвращалась, мы забеспокоились. Всё в порядке?

Мисаль обернулась. В дверях стояли Сонгён, Сынмин и Минхо. Они смотрели на неё, но холста не видели — их взгляд был прикован к её лицу, к её бледности, к дрожащим рукам.

— Мисаль, всё хорошо? — повторила Сонгён, делая шаг вперёд.

— Всё нормально, — ответила Мисаль слишком быстро. — Просто... вспомнила кое-что. Я скоро вернусь.

Она схватила холст и, не говоря больше ни слова, выбежала из комнаты.

— Что с ней? — спросил Сынмин.

— Не знаю, — покачал головой Минхо, глядя вслед Мисаль с тревогой. — Но я пойду за ней.

— Не надо, — остановила его Сонгён. — Дай ей время. Если захочет — сама расскажет.

Но Минхо уже вышел.

---

Мисаль вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

В руках она всё ещё сжимала холст.

Она подошла к кровати, бросила картину на покрывало, а сама повернулась к стене. Там, в неприметных ножнах, висел меч. Тот самый. Которым она убила белого тигра.

Мисаль взялась за рукоять, слегка дёрнула — не вытаскивая, просто проверяя, на месте ли. Лезвие блеснуло в утреннем свете, и она замерла, глядя на своё отражение в полированной стали.

Воспоминания накрыли с головой.

Ей было двенадцать. Она шла по лесу, потому что пропали дети. Двое малышей из соседней деревни забрели в запретную чащу, и никто не хотел идти их искать — боялись. А Мисаль не боялась. Или боялась, но пошла.

Она нашла их — перепуганных, плачущих, забившихся под корни старого дуба. А потом из кустов выпрыгнул он. Белый тигр. Огромный, почти прозрачный в лунном свете, с глазами, горящими голодом.

— Убегайте! — крикнула Мисаль детям. — Бегите, не оглядывайтесь!

Дети побежали. А Мисаль осталась. У неё не было магии — не настоящей, не той, что сейчас. Был только меч, который она взяла из отцовской коллекции, и глупая, отчаянная смелость.

Тигр прыгнул. Она увернулась, но его когти всё равно полоснули по боку. Боль обожгла, кровь хлынула ручьём, но Мисаль не упала. Она ударила. Раз. Другой. Третий.

Тигр рычал, бился в агонии, а она всё колола и колола, пока он не затих.

Когда тигр умер, Мисаль рухнула на колени рядом с ним, зажимая рану рукой. Кровь текла сквозь пальцы, мир плыл перед глазами. И в тот момент, когда она уже почти потеряла сознание, из леса выбежала чёрная кошка. Маленькая, худая, с жёлтыми глазами. Она подошла к Мисаль, лизнула её в щёку и села рядом, охраняя сон.

Это была Шэдоу. Её первый фамильяр. Её верный друг.

Мисаль провела рукой по боку — там, где под тканью платья скрывался шрам. Глубокий, неровный, напоминание о той ночи.

Она никогда никому не рассказывала эту историю. Ни подругам, ни родителям, ни Шэдоу — хотя кошка и так всё знала. Она не хотела, чтобы её жалели. Не хотела, чтобы смотрели как на героиню или, наоборот, как на сумасшедшую, убившую зверя.

Она просто хотела забыть.

Но Чэхён каким-то образом узнала. Нарисовала. Вытащила наружу.

Шум двери заставил её вздрогнуть. Мисаль быстро убрала руку от бока и сунула меч обратно в ножны.

— Мисаль? — раздался голос Минхо. — Ты здесь? Можно войти?

— Не сейчас, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я... я скоро выйду.

— Хорошо, — ответил Минхо, и она услышала, как его шаги удаляются.

Мисаль выдохнула и устало опустилась на кровать, рядом с картиной.

---

Весь день Мисаль была сама не своя.

Она ходила по академии, но ни с кем не разговаривала. Отвечала односложно, не поднимала глаз, а когда Чжичжоу попыталась её обнять, мягко, но твёрдо отстранилась.

— Мисаль, ты чего? — удивилась Чжичжоу. — Я же просто обнять хотела.

— Не надо, — тихо сказала Мисаль и ушла.

Чжичжоу осталась стоять с вытянутыми руками, глядя ей вслед.

— Что с ней? — спросила Аоки.

— Не знаю, — ответила Чжичжоу, и в её голосе впервые слышалась растерянность. — Но мне это не нравится.

— Ей нужно побыть одной, — сказала Борим. — У каждого из нас есть свои демоны. Особенно сейчас.

Они не стали её тревожить.

Вечером Мисаль сидела в своей комнате, глядя на картину с белым тигром, и не зажигала свет. В темноте шрам на боку горел — не физически, а памятью.

В дверь постучали.

— Войдите, — безжизненно сказала Мисаль.

Дверь открылась, и на пороге появилась Хёнми. В руках она держала холст — тот самый, с кровавым лебедем.

— Можно? — спросила Хёнми.

Мисаль кивнула.

Хёнми зашла, села рядом на кровать, положила свой холст рядом с картиной Мисаль. Какое-то время они молчали — две ведьмы, две картины, две истории боли.

— Чэхён нарисовала боль, — тихо сказала Хёнми. — Сначала мою. А потом твою.

Мисаль посмотрела на неё:
— Ты о чём?

Хёнми взяла свой холст и повернула его так, чтобы Мисаль видела лучше.

— Мне было шестнадцать, — начала она. — Я выступала на конкурсе балерин. Это был самый важный конкурс в моей жизни. Я репетировала год, каждый день, до кровавых мозолей.

Мисаль слушала, не перебивая.

— Мой партнёр не пришёл, — продолжила Хёнми. — Просто не явился. Сказал организаторам, что не хочет танцевать с такой, как я. А моя соперница... — она усмехнулась горько. — Она подложила мне в пуанты осколки стекла.

Мисаль вздрогнула.

— Я не знала, — Хёнми смотрела на картину, на свои изрезанные ноги, на кровавый круг. — Я вышла на сцену, и когда начала танцевать, осколки впились в ступни. Было больно. Очень. Но я не остановилась. Я танцевала до конца, пока вокруг меня не образовалась лужа крови.

— Боже, — прошептала Мисаль.

— Жюри назвали моё выступление «Танцем кровавого лебедя», — закончила Хёнми. — И внесли в историю балета. А после врачи сказали, что у меня травма ноги. Я больше никогда не смогу танцевать.

Она повернулась к Мисаль.

— Вот что Чэхён нарисовала. Мою боль. Мою самую страшную тайну, о которой я никому не рассказывала. А теперь... — Хёнми кивнула на холст с белым тигром. — А теперь она нарисовала твою боль.

Мисаль молчала.

— Что с тобой случилось? — мягко спросила Хёнми. — Расскажи. Я знаю, как тяжело держать такое в себе. Не обязательно рассказывать всем, но мне... мне ты можешь довериться.

Мисаль смотрела на картину. На себя, прикрывающую рану. На белого тигра. На меч.

— Мне было двенадцать, — наконец сказала она тихо. — В лесу пропали дети. Двое. Маленькие. Я пошла их искать.

Хёнми молча слушала.

— Я нашла их. Они прятались под деревом, плакали, звали маму. А потом из кустов выпрыгнул белый тигр. Огромный. Бешеный.

— И ты... — начала Хёнми.

— Я сказала детям бежать, — перебила её Мисаль. — И они побежали. А я осталась. У меня был меч. Я взяла его из отцовской коллекции, потому что знала, что в лесу опасно. Не думала, что пригодится.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Тигр прыгнул, — продолжила она. — Я увернулась, но его когти полоснули меня по боку. Глубоко. Я чувствовала, как кровь заливает одежду, как слабеют руки. Но я не упала. Я ударила. Раз, другой, третий. Пока он не затих.

— Ты убила его, — тихо сказала Хёнми.

— Да, — кивнула Мисаль. — Я убила его. А потом из леса выбежала чёрная кошка. Маленькая, худая, с жёлтыми глазами. Она села рядом со мной и лизнула меня в щёку. Это была Шэдоу. Она пришла ко мне в тот момент, когда я умирала. И осталась на семь лет.

— О боже, Мисаль... — Хёнми взяла её за руку.

— Я никому не рассказывала, — сказала Мисаль, и её голос дрогнул. — Никому. Потому что не хотела, чтобы на меня смотрели как на героиню. Или как на сумасшедшую. Я просто... сделала то, что должна была.

— Ты спасла детей, — твёрдо сказала Хёнми. — Ты рисковала своей жизнью ради чужих. Это не сумасшествие. Это героизм.

— Я не герой, — покачала головой Мисаль.

— Ты спасла детей, — повторила Хёнми. — Ты убила тигра. Ты выжила. И ты носишь этот шрам уже пятнадцать лет. Ты герой, Мисаль. Просто ты слишком скромная, чтобы это признать.

Мисаль смотрела на неё, и в глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — прошептала она. — Что рассказала про лебедя. Что пришла. Что...

— Мы подруги, — перебила её Хёнми. — Мы ведьмы. Мы держимся вместе. Всегда.

Она обняла Мисаль, и та не отстранилась. Наоборот — прижалась, уткнулась лицом в плечо Хёнми и заплакала. Тихо, почти беззвучно.

Впервые за семь лет.

---

В дверях стоял Минхо.

Он не подслушивал — просто шёл мимо и услышал плач. Остановился. Замер.

Он не стал входить — не хотел нарушать их момент. Но в его сердце поселилась тяжёлая, гулкая боль.

— Я рядом, — прошептал он беззвучно. — Когда захочешь — я рядом.

И ушёл, оставляя Мисаль и Хёнми наедине с их слезами и воспоминаниями.

А где-то в другой комнате Чэхён спала, не зная, что её картины открывают чужие раны. Не зная, что внутри неё живёт та, кто рисует эти истории.

Она просто спала, и Чонин держал её за руку, охраняя её сон.

— Всё будет хорошо, — прошептал он в темноту. — Я обещаю.