Глава 23. Раскол
Утро началось тихо. Слишком тихо.
Чонин проснулся раньше Чэхён, как обычно, и несколько минут просто смотрел на неё — на её спокойное лицо, на разметавшиеся по подушке чёрные косы с синим отливом, на её тихое дыхание. Она выглядела такой безмятежной. Такой невинной.
— Доброе утро, — прошептал он, хотя она не слышала.
Он осторожно выбрался из кровати, натянул свитер и вышел в коридор. Решил принести ей сок — она любила яблочный, свежевыжатый, который подавали только в восточном крыле столовой.
— Чонин, ты рано, — встретила его Борим, которая тоже шла за завтраком.
— Чэхён попросила сок, — ответил он, улыбнувшись. — Я быстро.
— Ты хороший парень, — сказала Борим, и в её голосе слышалась грусть. — Береги её.
— Всегда, — ответил Чонин и ускорил шаг.
Он вернулся через десять минут. Сок был холодным, с кубиками льда — Чэхён любила именно такой. Чонин открыл дверь в комнату, уже улыбаясь, уже представляя, как она потянется за стаканом своими тонкими пальцами...
Он не успел сделать и шага.
Что-то тяжёлое обрушилось ему на голову. Боль вспыхнула в затылке, перед глазами поплыли круги, и Чонин рухнул на пол, выронив стакан. Сок разлился по полу, смешиваясь с кровью, которая потекла из рассечённой кожи.
— Дурак, — услышал он сквозь пелену. — Не надо было возвращаться.
Сквозь затуманенное зрение он увидел Чэхён. Она стояла над ним, и в руке её был стул — тот самый, на котором он сидел по ночам, охраняя её сон. Её лицо... её лицо было чужим.
— Ты... — прошептал Чонин, теряя сознание. — Вторая... личность...
— Она самая, — улыбнулась Чэхён чужим голосом. — А теперь спи. Мне нужно закончить картину.
Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, — как она садится за мольберт, берёт кисть и начинает рисовать.
---
— Чонин! Чонин, очнись!
Голоса доносились будто из-под воды. Чонин с трудом разлепил веки. Голова раскалывалась, перед глазами всё плыло. Рядом стояли Чан Бин, Борим, Минхо — все смотрели на него с ужасом.
— Что случилось? — спросил Чан Бин, помогая ему сесть.
Чонин огляделся. Он лежал на полу в комнате Чэхён. Рядом — разбитый стакан и лужа сока, смешанного с кровью. Его кровью.
— Я вышел принести Чэхён сок, — начал он, пытаясь собрать мысли в кучу. — Она попросила. Я вернулся, а она... она ударила меня стулом.
— Чэхён? — не поверила Борим. — Наша Чэхён?
— Нет, — покачал головой Чонин, и от движения в голове вспыхнула новая волна боли. — Вторая. Это была вторая личность. Я узнал её улыбку.
— Где она сейчас? — спросил Минхо, оглядывая комнату.
Чонин поднял глаза. Чэхён лежала на полу у мольберта — без сознания, с кистью в руке. А перед ней...
— Картина, — выдохнул он.
Они подошли ближе и замерли.
Это было нечто невероятное. Страшное. Гениальное.
Холст был разделён на две части ровно посередине — чёрной линией, похожей на трещину в мире. На левой половине была нарисована Чэхён. Та, которую они знали. Тихая, застенчивая, с опущенными глазами и робкой улыбкой. Она сидела на стуле, держа в руках белую лилию — символ чистоты.
На правой половине была нарисована... она же. Но другая.
Глаза горели безумием, на губах застыла та самая страшная улыбка. В руке — нож, весь в крови. Вокруг неё — осколки стёкол, кровавые лужи, разбросанные кисти. Она стояла, раскинув руки, будто празднуя победу.
А между ними, на чёрной линии, была надпись, выведенная красной краской:
«Она не должна узнать. Но я устала прятаться. Я выйду. Навсегда.»
— О боже, — прошептала Борим, прижимая руку ко рту. — Она хочет...
— Выбраться, — закончил Чонин. — Она сказала мне, перед тем как я потерял сознание. Что хочет выбраться навсегда.
— Мы не можем позволить этому случиться, — твёрдо сказал Минхо.
— А что мы можем? — спросил Чан Бин. — Запереть её? Связать? Она не преступница. Она больна.
— Мы можем спрятать картину, — сказал Чонин. — Убрать всё, что напоминает ей о второй личности. И надеяться, что она не вспомнит.
— Это не лечение, — покачал головой Минхо.
— Это единственное, что мы можем сделать сейчас, — ответил Чонин. — Пока не придумаем что-то другое.
Они молчали. В комнате было тихо, только Чэхён тихо дышала, лёжа на полу.
— Убирайте, — скомандовал Чонин. — Убирайте всё. Мольберт, краски, кисти, эту картину. Я отведу её в кровать.
Чан Бин и Минхо молча принялись за дело. Борим помогала. Через десять минут комната выглядела так, будто в ней никогда не было мольберта. Картину унесли в тайную комнату в подвале — туда, где уже хранились кровавый лебедь, белый тигр, золотые глаза и все остальные ужасы.
Чонин поднял Чэхён на руки — она была лёгкой, почти невесомой, — и уложил в кровать. Поправил одеяло. Убрал волосы с лица.
— Спи, — прошептал он. — Спи, моя хорошая. Я никому не дам тебя обидеть. Даже тебе самой.
Он поцеловал её в лоб и сел на стул — единственный, который остался в комнате. Тот самый, которым она ударила его. Теперь на нём была трещина, но он всё ещё держался.
Как и сам Чонин.
---
Чэхён проснулась через час.
— Чонин? — позвала она, щурясь от света. — Почему у тебя на лбу кровь?
— Упал, — ответил он, улыбаясь. — Поскользнулся на соке.
— На соке?
— Я принёс тебе сок, — сказал он. — Но он разлился. Извини.
— Ничего страшного, — Чэхён села на кровати и оглядела комнату. — А где мой мольберт?
— Я убрал, — сказал Чонин. — Ты сказала, что хочешь отдохнуть от рисования. Пару дней.
— Правда? — Чэхён нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Я что-то не помню...
— Ты была сонная, — соврал Чонин. — Мы поговорили, ты согласилась, я убрал.
— Ладно... — протянула Чэхён, но в её глазах всё ещё была тревога. — Наверное, я правда устала.
— Отдохни сегодня, — сказал Чонин. — Я посижу с тобой.
— Ты всегда сидишь со мной, — улыбнулась Чэхён. — Спасибо.
— Всегда пожалуйста, — ответил Чонин и взял её за руку.
Чэхён сжала его пальцы и закрыла глаза.
А в подвале, в тайной комнате, среди картин чужой боли, стояла новая. Расколотая надвое. С надписью, которая пугала больше любой крови.
«Я выйду. Навсегда.»
И никто не знал, когда это случится. И смогут ли они её остановить.