Мелодия забытых крыльев

Месяц.

Тридцать дней, которые изменили всех.

Чжичжоу привыкла к своим золотым глазам. Она больше не щурилась на свет, не вздрагивала, когда кто-то смотрел на неё слишком пристально. Она даже научилась использовать их в своих целях — например, гипнотизировать первокурсников, чтобы они носили ей еду из столовой прямо в комнату.

— Ты стала жуткой, — сказал ей как-то Чан Бин, глядя, как она заставляет двух перепуганных новичков тащить поднос с пирожными.

— Я всегда была жуткой, — парировала Чжичжоу, сверкнув золотыми глазами. — Просто теперь у меня есть соответствующий аксессуар.

Чэхён тем временем жила своей обычной жизнью. Или почти обычной.

Она ничего не помнила. Не помнила нож, не помнила кровь, не помнила, как Чжичжоу упала на колени перед ней с изрезанным лицом. В её памяти был только провал — темнота, а потом утро, Чонин, который держал её за руку и улыбался, хотя глаза его были грустными.

— Тебе снились кошмары, — сказал он тогда. — Ты кричала во сне. Я не хотел оставлять тебя одну.

— Что мне снилось? — спросила Чэхён.

— Не помню, — соврал Чонин. — Ты говорила что-то неразборчивое.

Чэхён поверила. Потому что хотела верить. Потому что правда была страшнее любых кошмаров.

Она продолжала рисовать. Каждый день. Иногда подолгу, иногда всего по часу. Она не помнила, что именно рисует, — Чонин всегда убирал холсты, прежде чем она просыпалась. Прятал их в тайной комнате, которую нашёл в подвале академии. Комнате, куда никто не заходил.

Там, в этой комнате, собиралась галерея боли.

Первой была картина Хёнми — кровавый лебедь на кровавом озере. Второй — Мисаль с белым тигром и мечом. Третьей — Чжичжоу, которой режут глаза. Четвёртой... четвёртая появилась сегодня.

---

— Чонин, — позвала Чэхён, когда он вернулся в комнату после завтрака. — У меня странное чувство.

— Какое? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Будто я что-то рисовала, но не помню что, — Чэхён сидела на кровати, обхватив колени руками. — Мои руки пахнут краской. И... и ещё чем-то. Металлическим.

— Ты рисовала пейзаж, — быстро сказал Чонин. — Я видел. Очень красивый. Я убрал его, пока ты спала, чтобы не мешал.

— Покажи, — попросила Чэхён.

— Высохнет — покажу, — пообещал Чонин. — Идём завтракать? Все уже в столовой.

Чэхён кивнула, но в её глазах осталась тревога.

Они вышли из комнаты, и Чонин проводил её в столовую, а сам тайком вернулся — и побежал в подвал.

Он открыл дверь в тайную комнату и замер.

На мольберте стояла новая картина.

Борим.

Она падала с обрыва. Внизу — острые скалы и бушующее море. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для той, кто летит в пропасть. Руки раскинуты в стороны, волосы развеваются на ветру. Она не кричала. Она принимала падение.

Чонин сглотнул и перевёл взгляд на другую картину — ту, что появилась вчера.

Хаён в инвалидном кресле. Но не просто в кресле — в пустоте. Вокруг неё ничего не было, только бесконечная серая плоскость. А из-за спины тянулись чёрные руки, готовые схватить её за плечи. Лицо Хаён было бесстрастным — таким же, как в жизни, — но в глазах застыл страх. Глубокий, затравленный, тот, который она никогда никому не показывала.

Третья картина стояла у стены. Аоки.

Маленькая девочка — лет пять или шесть — стояла в центре огненного круга. Пламя лизало её ноги, поднималось выше, но она не плакала. Её глаза были сухими, а в руках она сжимала плюшевого зайца, который уже начинал тлеть. На заднем плане, за огнём, стояли чьи-то тени. Взрослые. Они смотрели. И не вмешивались.

Четвёртая была новой. Сегодняшней.

Сонгён.

Её держали под водой чьи-то руки. Много рук — серых, безликих, с длинными пальцами. Она пыталась вырваться, но они тянули её вниз, в тёмную глубину. Пузырьки воздуха поднимались к поверхности — последние, прощальные. Глаза Сонгён были открыты, и в них читалось не отчаяние, а холодная, спокойная решимость. Она не сдавалась. Даже когда тонула.

Чонин стоял посреди этой комнаты, среди этих картин, и чувствовал, как мир рушится.

— Что ты делаешь с ними? — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Зачем ты вытаскиваешь их боль?

Ответа не было.

Только картины смотрели на него пустыми глазами своих персонажей.

---

Чонин вернулся в столовую, когда все уже почти доели.

— Где ты был? — спросил Феликс.

— Дышать выходил, — ответил Чонин, садясь рядом с Чэхён.

Она улыбнулась ему — той самой тихой, застенчивой улыбкой, которую он полюбил, — и положила голову ему на плечо.

— Ты какой-то бледный, — заметила она.

— Просто не выспался, — ответил Чонин.

— Может, сегодня ляжешь в своей комнате? — предложила Чэхён. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня не спал.

— Я лягу там, где ты, — твёрдо сказал Чонин. — Я обещал. Я не оставлю тебя.

Чэхён покраснела, а Чжичжоу, сидящая напротив, закатила свои золотые глаза.

— Вы такие милые, что меня тошнит, — сказала она, но в голосе не было злости.

Чан Бин легонько толкнул её локтем:
— Не груби.

— Я не грублю, я констатирую факт, — фыркнула Чжичжоу, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

За столом стало шумно. Кто-то смеялся, кто-то спорил о драконах, кто-то жаловался на нового учителя Юнги, который снова уснул на лекции.

Чонин смотрел на них — на этих людей, которые стали его семьёй, — и думал о том, что никому из них нельзя знать правду. Нельзя знать, что их самые страшные тайны теперь висят на стенах в подвале. Что Чэхён — не просто тихая художница. Что внутри неё живёт та, кто рисует чужую боль.

— Ты чего задумался? — спросила Чэхён, поднимая голову.

— Думаю, как мне повезло, — ответил Чонин, улыбаясь. — Что я встретил тебя. Что встретил всех вас.

— Сентиментальный, — усмехнулась Чэхён, но её щёки снова порозовели.

Чонин обнял её и закрыл глаза.

А в подвале, в тайной комнате, картины ждали своего часа. Чьей-то боли. Чьих-то слёз. Чьей-то — возможно, скорой — правды.